Валентина Петровна ставила на стол последнюю тарелку с оливье, когда хлопнула входная дверь. Не сильно хлопнула, но так, как хлопает только Алина, с нажимом, будто говорит что–то этой дверью ещё до того, как войдёт в комнату. Валентина Петровна выпрямилась, вытерла руки о фартук и прислушалась к коридору.
Из гостиной уже доносилось:
– О, явилась. Проходи, садись, мы уже начали.
Это Сергей Иванович. Голос довольный, немного растянутый. Валентина Петровна знала этот голос наизусть. Значит, первую уже выпил, пошла вторая. Ещё не скандальный, но уже с ленцой. С такой хозяйской ленцой, которая бывает у людей, когда они у себя дома и никому ничего не должны.
– Привет, пап.
Алина всегда говорила ему «привет» так, будто отвечала на вопрос, который ей не задавали. Коротко и вниз.
Валентина Петровна вышла из кухни в коридор. Дочь стояла у зеркала и расстёгивала куртку. Тридцать лет, а всё такая же тонкая, будто кто выточил её специально, чтобы напоминать матери, какой та сама была когда–то. Только взгляд у Алины другой. Не мягкий.
– Доченька, хорошо, что приехала. Я как раз оливье сделала.
– Вижу. Запах на лестнице стоит.
Алина поцеловала мать в щёку, мельком, и прошла на кухню. Села на свой стул, тот, что у окна с геранью. Валентина Петровна за ней.
– Ты поела что–нибудь? У меня котлеты ещё горячие.
– Мам, я только приехала.
– Ну так я и говорю, садись, поешь. Котлеты с картошкой, как ты любишь, с укропом.
Из гостиной донёсся звук телевизора. Потом голос Сергея Ивановича:
– Валь, ты там тарелку мне принеси. Я кино смотрю.
Валентина Петровна уже потянулась к шкафчику.
– Мам, стоп.
Алина сказала это не грубо, но Валентина Петровна остановилась.
– Что?
– Ты ему туда понесёшь?
– Ну, он смотрит там…
– Мам. Ты только час стояла у плиты. Я видела, у тебя руки красные.
– Руки как руки.
– Он встать не может?
Из гостиной снова:
– Валь, ты слышишь?
Валентина Петровна торопливо взяла тарелку, накрыла котлетами, положила рядом картошки. Алина смотрела на неё молча, и этот взгляд Валентина Петровна чувствовала спиной.
Она унесла тарелку. Вернулась. Алина сидела, сложив руки на столе, и смотрела в окно на тёмный двор.
– Ты будешь есть? Налить чаю?
– Потом. Мам, садись.
– Я сяду, только чайник поставлю.
– Мам.
Голос у Алины был такой, что Валентина Петровна поставила чайник и всё–таки села. Напротив дочери, на стул у стены, под старым календарём с видом Праги, который висел тут уже три года, хотя год давно кончился. Просто картинка красивая, вот и не снимала.
– Ну что? – сказала Валентина Петровна, хотя чувствовала, что лучше бы не спрашивать.
– Я приехала поговорить.
– Так говори. Я слушаю.
– Не так. Я с тобой хочу поговорить. Не при нём.
Валентина Петровна сложила руки на коленях. За стеной бубнил телевизор. Сергей Иванович что–то хмыкнул, то ли передаче, то ли котлете.
– Ты про что?
Алина посмотрела на мать прямо. У неё были отцовские глаза, серые, но что–то в них было совсем другое. Своё, не его.
– Про ту соседку. Про Нину Аркадьевну.
Валентина Петровна почувствовала, как что–то в груди переместилось. Не больно, но ощутимо.
– А что, соседку?
– Мам, я была у тебя в прошлое воскресенье. Ты помнишь?
– Помню, конечно.
– Ты ушла в магазин. Я осталась с папой. И он попросил меня отнести Нине Аркадьевне тарелку с оливье. Сказал, что ты сама попросила. Я отнесла. Она открыла дверь и удивилась. Сказала, что ты обычно сама приносишь, когда Сергей Иванович просит.
В кухне стало тихо. Только чайник начинал чуть гудеть.
– Ну, я иногда отношу соседке. Мы знакомы сто лет, – сказала Валентина Петровна ровно.
– Мам. Это не про оливье.
– А про что?
– Он её кормит. Твоим оливье. Который ты делаешь.
– Алина.
– Нет, ты послушай. Я не выдумываю. Я видела, как он с ней разговаривал в подъезде, когда ждала тебя у лифта. Он ей что–то говорил тихо, она смеялась. Он ей вот так, – Алина показала жест, плечо к плечу, – наклонился. Близко очень.
Валентина Петровна поднялась, подошла к чайнику, хотя он ещё не закипел. Взяла его, поставила обратно. Руки, правда, были немного красные от плиты.
– Ты придумываешь.
– Мам, я придумываю?
– Она соседка. Мы все знакомы.
– Мам. Посмотри на меня.
Валентина Петровна обернулась. Дочь смотрела на неё с тем выражением, которое Валентина Петровна не умела выносить. Не злость, нет. Хуже. Жалость.
– Не надо вот этого, – сказала Валентина Петровна.
– Чего этого?
– Вот этого взгляда. Я не маленькая.
– Именно поэтому я и говорю. Ты взрослая женщина, мам. Тебе пятьдесят шесть лет.
– Пятьдесят семь.
– Тем более.
Из гостиной снова:
– Валь, там ещё картошка есть?
Валентина Петровна смотрела на дочь. Алина смотрела на мать.
– Я сейчас.
– Мам.
– Одну минуту, Алина.
Она взяла сковородку с картошкой. Накрыла ещё порцию. Понесла. Поставила рядом с тарелкой Сергея Ивановича, не говоря ничего. Он даже не поднял взгляда от экрана. Только вилкой подвинул котлету и кивнул.
Она вернулась на кухню.
Алина сидела так же. Руки на столе, взгляд ровный.
– Сколько это продолжается? – сказала Алина.
– Что продолжается?
– Вот это. Туда–сюда. Отнеси, принеси, поставь, убери.
– Это называется семейная жизнь, Алина.
– Это называется по–другому, мам.
– Не учи меня.
– Я не учу. Я спрашиваю.
Чайник наконец закипел. Валентина Петровна была рада этому звуку. Встала, заварила, достала кружки. Поставила перед дочерью. Алина обхватила кружку руками, как всегда делала с детства, грела ладони.
– Помнишь, ты мне говорила, – начала Алина, – что нужно терпеть, потому что в каждой семье так? В пятнадцать лет, когда я тебе сказала, что он при мне назвал тебя дурой.
– Он не то имел в виду.
– Мам. Он сказал: «Ты дура, Валя, и никогда умнее не станешь». При мне. Мне было пятнадцать лет.
Валентина Петровна помешала чай. Медленно. Ложка звякнула о кружку.
– Люди говорят в запале.
– В запале он тебя называет так уже тридцать лет.
– Не тридцать.
– Мам.
– Ну не тридцать, – Валентина Петровна поставила ложку. – Он разный. Бывает, что нормально всё. Вот съездили летом в Анапу же.
– Ты мне в Анапе позвонила с балкона гостиницы, пока он спал, и плакала. Думала, я не слышу?
Валентина Петровна замолчала.
Из гостиной доносился смех из телевизора. Какое–то шоу, кажется. Или реклама. Сергей Иванович иногда смеялся вместе с экраном, довольный, сытый. Сейчас как раз засмеялся. Валентина Петровна слышала этот смех и не чувствовала ничего, просто отметила, как отмечают погоду за окном.
– Он может быть другим, – сказала она наконец. – Я помню, каким он был.
– Когда?
– Когда мы только познакомились. Он был… Он мог всю ночь разговаривать. Умный был. Читал много. У него мать строгая была, отец рано ушёл, он всего сам добивался.
– Мам, ему шестьдесят лет.
– Пятьдесят восемь.
– Всё равно. Он не изменится.
– Люди меняются.
– В шестьдесят лет?
– Алина, прекрати.
– Я не прекращу, мам. Потому что я смотрю на тебя и думаю: вот пройдёт ещё десять лет, и что? Что у тебя будет?
– Что у меня будет… Семья будет. Дом. Я не одна буду.
– Ты и сейчас одна. Ты не видишь этого?
Валентина Петровна подняла взгляд на дочь. Что–то в горле встало, неудобно, как всегда, когда она не хотела плакать и не должна была, но могла. Она опустила взгляд на скатерть. Скатерть была в цветочек, зелёные листья, белый фон, купленная ещё в девяностые на рынке. Уже дважды чиненая по краям. Но красивая. Ей казалось, что скатерть эта держит стол, держит кухню, держит что–то.
– Не одна, – сказала она тихо. – Вот ты приехала.
Алина отвела взгляд.
– Я каждый раз уезжаю с тяжёлым сердцем, мам. Каждый раз.
– Зачем ты мне это говоришь?
– Потому что это правда.
– Правда твоя меня не радует.
– Я не для твоей радости говорю.
Помолчали. В гостиной реклама закончилась. Начался какой–то фильм, с музыкой. Сергей Иванович зачем–то повысил звук. Валентина Петровна чуть поморщилась, но не сказала ничего.
– Расскажи мне про Антона, – сказала она вдруг. – Как у вас?
Алина посмотрела на неё. Поняла манёвр, но не стала возражать.
– Нормально. Мы в выходные ходили на выставку. Интересно было.
– На какую выставку?
– Фотографии. Уличная фотография, чёрно–белая. Антон любит такое.
– И ты любишь?
– Я привыкла. – Алина чуть улыбнулась. – Он мне объясняет. Это приятно, когда человек тебе объясняет, а не ждёт, что ты сама догадаешься.
Валентина Петровна кивнула. Молча отметила это «объясняет».
– Он хороший мальчик, – сказала она.
– Мам, ему тридцать три года.
– Для меня мальчик. – Она помолчала. – Он о тебе заботится?
– Да.
– Это главное.
Алина посмотрела на мать долго.
– Мам. Вот ты сейчас сказала «это главное». А что ещё главное?
– Ну… Чтобы не пил, чтобы руки не распускал, чтобы работал.
– Мам, это минимум. Это не главное, это минимум человеческого поведения.
– Ну не знаю, у кого как. У нас в жизни по–разному бывало.
– Именно, мам. Именно поэтому я и говорю.
Валентина Петровна встала и пошла к холодильнику. Достала салат с селёдкой, который не успела поставить на стол. Начала перекладывать по маленьким тарелочкам. Руки делали привычное, и от этого немного легче становилось.
– Ты помнишь, – сказала она, не оборачиваясь, – как ты маленькая была, у нас была такая традиция. В воскресенье утром папа делал яичницу. С колбасой. Он умел красиво делать, не сжигал, переворачивал правильно. Ты всегда просила добавки.
Алина помолчала.
– Помню.
– И разговаривал с тобой. Расспрашивал, как в школе. Интересовался по–настоящему.
– Я помню, мам.
– Вот видишь. Он умеет. Он может.
– Мог, – сказала Алина тихо. – Это было двадцать лет назад.
– Люди не меняются полностью. Что–то остаётся.
– Что осталось, мам? Что именно?
Валентина Петровна остановилась с тарелкой в руке. Смотрела в окно. Тёмный двор, фонарь, скамейка под снегом. Февраль уже, а снег всё ещё не таял. Она любила смотреть в это окно вечерами, когда мыла посуду. Просто смотреть, ни о чём не думать.
– Не знаю, – сказала она наконец. – Что–то осталось. Я чувствую.
– Хорошо, – сказала Алина. – Тогда скажи мне. Когда последний раз он делал что–то для тебя. Не для себя, для тебя.
Валентина Петровна поставила тарелку на стол. Села. Обхватила кружку с чаем, уже остывшим.
Думала.
– На восьмое марта цветы принёс, – сказала она.
– В этом году?
– Да.
– И всё?
Она не ответила.
– Мам. Восемь месяцев прошло после восьмого марта. За восемь месяцев что было?
– Ты начинаешь бухгалтерию вести.
– Я задаю вопрос.
– Жизнь не считается так, Алина. Не по подаркам.
– Я не про подарки. Я про внимание. Про то, чтобы спросить, как ты. Про то, чтобы заметить, что ты устала. Про то, чтобы сказать спасибо за ужин.
Из гостиной:
– Валь, котлеты хорошие получились. Нормально сегодня.
Алина посмотрела на мать. Валентина Петровна почувствовала, что щёки стали горячими.
– Слышишь? – сказал голос из гостиной снова. – Говорю, котлеты нормальные.
– Слышу, Серёжа, – ответила Валентина Петровна автоматически.
И сразу поняла, что не надо было. Что Алина сейчас скажет что–то. Но Алина ничего не сказала. Только посмотрела на кружку.
– «Нормальные», – произнесла она негромко.
– Ну и что?
– Ничего, мам. Просто.
– Это его способ сказать «хорошо». Он так всегда говорит.
– Понятно.
Помолчали. Чай совсем остыл. Валентина Петровна встала, вылила, налила свежего. Предложила Алине, та кивнула.
– Ты давно у него была, у папы? – спросила вдруг Алина.
Валентина Петровна удивилась вопросу.
– У какого папы?
– У своего. У дедушки.
– А, у отца… В октябре была. Он нормально, жалуется на ноги, но нормально.
– Он один живёт?
– Один. Я ему звоню каждую неделю.
– Ты замечаешь, что ты своему отцу, который один, звонишь каждую неделю, а мужу своему несёшь котлеты в комнату, потому что ему лень встать?
Валентина Петровна посмотрела на дочь.
– Это разные вещи.
– Почему разные?
– Потому что отец старый.
– Папе пятьдесят восемь лет, мам. Мой молодой человек бегает по утрам, а твой муж не может встать за котлетами.
– Антон молодой.
– Антон на двадцать пять лет моложе папы, но дело не в этом. Дело в том, что человек делает только то, что ему разрешают делать. Или не делать.
Валентина Петровна замолчала. В гостиной что–то взорвалось в фильме, музыка стала громче. Сергей Иванович опять прибавил звук.
– Он не плохой человек, Алина, – сказала Валентина Петровна. – Вот ты его судишь, а ты не знаешь.
– Я знаю, мам. Я тридцать лет знаю.
– Ты знаешь с дочкиной стороны. А я знаю с другой.
– И что ты знаешь с другой?
Валентина Петровна погладила скатерть. Листик у края, выгоревший немного от стирок, уже не такой зелёный. Она помнила, как покупала эту скатерть на рынке, молодая совсем, Алинке тогда лет шесть было. Продавец уверял, что не полиняет. Полиняла, конечно. Но она всё равно её оставила.
– Знаю, что у него мать была такая… Она не любила его. То есть по–своему, наверное, любила, но не умела показывать. Он рассказывал, что она никогда не хвалила. Что бы он ни делал, всегда было мало. Двойка плохо, пятёрка, а почему не грамота. Он вырос с ощущением, что его никто не видит.
Алина слушала молча.
– И поэтому он такой? – спросила она наконец.
– Я не говорю, что поэтому. Я говорю, что это есть.
– Мам. Я тебя уважаю. Но ты сейчас его оправдываешь.
– Я объясняю. Это разное.
– Хорошо. Объясни мне тогда вот что. Ты это всё знаешь. Про мать его, про детство. Ты всё понимаешь. Ты умная женщина, образованная. Бухгалтер, тридцать лет проработала. Ты понимаешь, что происходит. И при этом продолжаешь. Зачем?
Вопрос повис в воздухе. Простой вопрос, в три слова. Зачем.
Валентина Петровна не ответила сразу. Она смотрела на чай в кружке. Коричневый, крепкий, с пузырьком у края.
– Боюсь, – сказала она наконец. Тихо.
Алина не двинулась с места.
– Чего боишься?
– Остаться одной. Совсем одной. Ты своей жизнью живёшь, правильно живёшь, я рада. Отец мой старый, скоро совсем… Подруги у меня есть, но это не то. А дома пусто. Я не умею с пустотой.
– Мам. С ним тоже пусто.
– По–другому пусто. Живой человек рядом.
– Живой человек, который тебя не видит.
– Зато есть.
Алина опустила голову. Потёрла переносицу.
– Мам, ты понимаешь, что это звучит?
– Как?
– Страшно. Вот так звучит: «пусть плохо, но хоть кто–то есть». Это страшно.
– Это жизнь, Алина. Не кино.
– Я знаю, что не кино. Именно поэтому и говорю.
За стеной фильм закончился. Сергей Иванович переключил канал. Нашёл что–то другое. Новости, кажется, голос диктора построже, без музыки.
– Помнишь фотографию на серванте? – сказала вдруг Алина.
– Какую?
– Ту, где вы молодые. Ему лет тридцать, тебе двадцать восемь. В лесу, лето, ты в синем платье.
– Помню.
– Ты на ней смеёшься. По–настоящему, не для фотографии. Глаза смеются.
Валентина Петровна кивнула.
– Это в Подмосковье было, поход с друзьями. Хорошее время.
– А сейчас, мам… Когда ты последний раз вот так смеялась?
Молчание.
– Не помнишь?
– Помню. Летом, Людмила Васильевна из бухгалтерии что–то рассказывала смешное, мы в обед сидели.
– С подругой. Не с мужем.
– Ну и что?
– Ничего. Просто.
Валентина Петровна встала. Начала убирать тарелки, хотя Алина свой салат не доела. Просто надо было что–то делать руками. Мыть, тереть, ставить. Это она умела всегда. Когда становилось тяжело, она шла делать что–то руками.
– Алина, – сказала она, стоя у раковины спиной к дочери. – Ты молодая. Ты ещё не понимаешь, как это бывает. Сначала всё яркое, потом притирается. Это не плохо. Это просто жизнь становится жизнью.
– Мам. «Притереться» и «исчезнуть» это разные вещи.
– Ничего не исчезло.
– Ты исчезла, мам. Вот в чём дело.
Валентина Петровна остановила воду. Стояла, держась за края раковины.
– Что ты имеешь в виду?
– Ты не спишь нормально, я слышу, ты мне звонишь то в шесть утра, то в одиннадцать вечера. Ты похудела за последний год, я вижу. Ты перестала ходить на своё рисование, ты ходила в студию три года, а теперь говоришь «некогда». Ты всегда что–то готовишь, носишь, убираешь, а для себя ничего не делаешь. Ты исчезаешь, мам. По чуть–чуть.
Валентина Петровна включила воду снова. Просто чтобы был звук.
– Я не исчезаю. Я устала немного. Возраст.
– Не возраст.
– Алина, хватит. Я прошу тебя. – Голос у неё был ровный, только чуть тверже, чем обычно. – Я рада, что ты приехала. Я рада, что ты думаешь обо мне. Но есть вещи, которые я должна решать сама.
– Я не решаю. Я говорю, что вижу.
– Ты видишь со стороны.
– Именно. Иногда со стороны виднее.
Открылась дверь. Сергей Иванович появился в дверях кухни. Невысокий, плотный, в трикотажной безрукавке поверх рубашки. Волосы поредели за эти годы, но он всё равно причёсывался аккуратно, по старой привычке. У него было такое выражение лица, как у человека, который зашёл просто так, а не специально.
– Девчонки, чего закрылись? Разговариваете?
– Разговариваем, пап, – сказала Алина.
– Ну–ну. – Он подошёл к холодильнику, открыл, достал бутылку пива. Постоял, заглянул в кастрюлю. – Валь, а суп был?
– Был в обед. Остаток в холодильнике.
– Холодный уже.
– Подогрею.
– Да не надо, я так.
Он закрыл холодильник, с пивом вышел обратно. В дверях на секунду остановился, посмотрел на Алину.
– Ты надолго?
– Не знаю, пап.
– Ладно. – И вышел.
Скрипнул диван в гостиной. Звук открываемой бутылки. Телевизор.
Алина смотрела на мать. Валентина Петровна стояла у раковины и смотрела в тёмное окно.
– Мам.
– Не надо.
– Мам, ты видела это?
– Что?
– Он не спросил тебя, как ты. Не сказал «спасибо» за котлеты, хотя только что хвалил. Зашёл, взял пиво и ушёл. Ты для него холодильник, мам.
Валентина Петровна обернулась резко.
– Замолчи.
– Мам.
– Я сказала замолчи. – Голос её дрогнул. – Ты не смеешь так говорить. Это мой муж. Это твой отец. Мы прожили тридцать лет. Ты не знаешь ничего.
– Мам, я не хотела тебя обидеть.
– Ты обидела. – Валентина Петровна сняла фартук, аккуратно сложила его. – Ты думаешь, что умнее меня. Ты думаешь, что потому что у тебя Антон и выставки и всё красиво, ты знаешь, как надо.
– Я не думаю, что умнее.
– Именно думаешь. Ты смотришь на меня, как на… Как на ошибку. Как будто моя жизнь это ошибка, которую надо исправить.
Алина встала. Подошла к матери. Остановилась рядом.
– Мам. Твоя жизнь не ошибка. Ты не ошибка. Ты заслуживаешь лучшего. Понимаешь? Вот что я хочу сказать. Не что ты плохая или глупая. А что ты заслуживаешь лучшего.
Валентина Петровна смотрела на дочь. Что–то в горле снова встало, уже крепче.
– Я не умею иначе, – сказала она. – Понимаешь? Не умею.
– Можно научиться.
– В пятьдесят семь лет?
– Да. Можно.
Валентина Петровна покачала головой.
– Ты романтик.
– Нет. Я реалист. Я вижу, что бывает, когда люди уходят вовремя. И вижу, что бывает, когда не уходят. Я видела твою тётю Таню, помнишь? Она сколько терпела Виктора? До восьмидесяти лет дожила, одна умерла.
– Тётя Таня прожила свою жизнь.
– Она прожила его жизнь, мам. Обслуживала его жизнь.
Помолчали. В гостиной что–то сказал диктор в телевизоре. Сергей Иванович, кажется, задремал, Валентина Петровна это чувствовала как–то. Он всегда дремал под новости, ещё с молодости.
– Я хотела уйти однажды, – сказала вдруг Валентина Петровна. Тихо, будто сама себе.
Алина не пошевелилась, чтобы не спугнуть.
– Когда тебе было одиннадцать лет. Ты не помнишь, ты маленькая была. Он тогда поругался с моей мамой, твоей бабушкой. Сказал ей что–то такое… Я до сих пор помню её лицо. Мама молчала и плакала. А он сидел и делал вид, что ничего не было.
– И?
– И я собрала сумку. Большую, синюю, помнишь, была такая с молниями. Положила вещи. Твои игрушки сложила. Поставила у двери.
– Я не помню.
– Ты спала. Я стояла у двери и держала эту сумку. И думала. Куда я пойду? К маме с ребёнком? Снимать квартиру на бухгалтерскую зарплату, на одну руку? Это девяносто шестой год был. Ты помнишь, что творилось?
– Помню немного.
– Я постояла. Минут двадцать, наверное. И поставила сумку обратно в шкаф. Распаковала. Легла спать.
Алина смотрела на мать.
– Мам. Сейчас не девяносто шестой год.
– Я знаю.
– У тебя пенсия скоро. Ты работаешь. Я помогу, если надо.
– Не надо мне помогать.
– Почему? Это же не слабость.
– Я не могу жить на твои деньги. Я мать, а не…
– Мам, это временно. Пока не встанешь на ноги.
– Я стою на ногах.
– Стоишь, но у его плиты.
Валентина Петровна вдруг засмеялась. Негромко, с горечью, но засмеялась.
– Ты умеешь сказать, Алина.
– В маму, – тихо ответила дочь.
Они посмотрели друг на друга. Что–то немного отпустило между ними, ненадолго, как бывает после сильного ветра.
– Он на той неделе Нине Аркадьевне помог мебель двигать, – сказала Валентина Петровна. – Она попросила, и он пошёл. Два часа там был.
– Ты знала?
– Слышала, как они разговаривали в подъезде потом. Она смеялась. Он ей что–то рассказывал. Он умеет рассказывать, когда хочет.
Алина молчала.
– Я тогда стояла здесь, у окна. И думала: я хожу в тапочках и фартуке. А она выходит к нему накрашенная. Ей шестьдесят лет, а она каблуки надевает даже по дороге к мусоропроводу. Я смотрела и думала: что я делаю не так?
– Мам. Ты делаешь всё так. Дело не в каблуках.
– Я знаю, что не в каблуках. Я не дура.
– Я не говорю, что дура.
– Дело в том, что я для него свой человек. Свои не интересны. Своим можно не говорить комплименты. Своим можно не открывать дверь. Своих можно не замечать, потому что они никуда не денутся.
– А если денутся?
Пауза.
– Вот именно, – сказала Алина тихо.
Валентина Петровна снова погладила скатерть. Этот жест у неё был давний, она и сама не замечала, что делает это. Гладит складки на скатерти, как будто разглаживает что–то внутри себя.
– Я иногда думаю, – сказала она, – какой была бы жизнь, если бы тогда, в девяносто шестом, я взяла ту сумку и вышла. Не повернула бы. Куда бы я пришла?
– К бабушке.
– К маме, да. Она бы приняла. Конечно приняла бы. А потом?
– Потом ты бы разобралась.
– Может. – Она помолчала. – А может, нет. Может, было бы хуже.
– Мам. «Может, хуже» это не причина терпеть то, что есть.
– Для многих причина.
– Для многих. Но не для всех.
Из гостиной донёсся звук, Сергей Иванович, кажется, проснулся. Диван скрипнул. Потом шаги. Потом звук в туалете.
Обе женщины машинально замолчали, будто кто–то выключил звук. Это тоже было привычкой, замечать его передвижения, под него подстраиваться. Валентина Петровна поняла это только сейчас, поймала этот момент, как ловят за руку вора: вот оно, вот как это работает. Ты слышишь его шаги и умолкаешь. Потому что так удобнее. Потому что не хочешь, чтобы он вошёл не вовремя.
Шаги вернулись в гостиную.
– Мам, – сказала Алина, – ты сейчас это почувствовала?
– Что?
– Мы замолчали. Обе.
Валентина Петровна опустила глаза.
– Привычка, – сказала она.
– Вот именно.
– Алина. Я устала сегодня. Я с утра на ногах.
– Я знаю, мам.
– И ты мне сегодня сказала много. Много всего. Я слышала. Я думаю. Просто мне нужно время.
– Сколько времени, мам? Ещё тридцать лет?
Валентина Петровна посмотрела на дочь долго. У Алины покраснели глаза. Она злилась, но не на мать, Валентина Петровна это знала. Она злилась на то, что нельзя взять и починить. Что нельзя переставить, как мебель. Что человека не переставишь.
– Доедай салат, – сказала Валентина Петровна.
– Мам.
– Доедай. Я его час делала.
Алина посмотрела на тарелку. Взяла вилку.
– Вкусно, – сказала она.
– Знаю.
Сели рядом. Налили ещё чаю. В окне блестел фонарь, и снег под ним был почти синим от этого света.
– Антон тебя ждёт? – спросила Валентина Петровна.
– Нет, я ему написала, что задержусь.
– Хороший мальчик, – повторила она.
Алина чуть улыбнулась.
– Ты его любишь? – спросила Валентина Петровна.
– Да.
– Сильно?
– Да, мам.
– Ну и хорошо. – Помолчала. – Он тебя любит?
– Любит.
– Это видно?
– Видно.
– Как видно?
Алина задумалась.
– Он помнит, что я говорю. Ты понимаешь? Я скажу что–то неважное, а он через неделю это вспомнит. Скажу, что хочу на такую выставку, и он запишет куда–то. Скажу, что устала, и он не спрашивает, что на ужин, а говорит: пойдём куда–нибудь, не готовь. Мелочи. Но они.
Валентина Петровна кивала.
– Вот видишь, – сказала она. – Вот это и есть.
– Что есть?
– Вот это и есть любовь. Настоящая. Ты знаешь, как это выглядит. Значит, ты не пойдёшь по моему пути.
Алина помолчала.
– Я потому и говорю тебе. Потому что вижу, как бывает по–другому.
Валентина Петровна кивнула. Медленно, будто что–то откладывала в голове на место.
– Ты правильно живёшь, Алина.
– Мам, не надо так.
– Нет, я не для похвалы. Я правда говорю. Ты держишь себя. Это я не умела.
– Ты умеешь. Ты просто не пробовала.
– В молодости надо было.
– И сейчас не поздно.
Валентина Петровна взяла кружку. Держала двумя руками, согревалась.
– Я боюсь болезни, – сказала она вдруг, тихо. – Понимаешь? Не одиночества даже. Болезни. Если мне плохо станет, кто рядом будет? Ты со своей жизнью, это правильно. А я одна. Я боюсь, что некому будет вызвать скорую.
Алина поставила вилку.
– Мам. Это важно. Я слышу.
– Вот видишь. Это не только про любовь. Это практично.
– Мам. Человек, который берёт пиво и уходит, не вызовет скорую по–другому, чем чужой. Он просто будет рядом физически.
– Рядом физически это тоже что–то.
– Это мало.
– Для некоторых достаточно.
Они помолчали долго. В кухне тикали часы, старые, с кукушкой, которую давно заклинило и она не выходила. Но часы шли, и Валентина Петровна их не меняла. Тикают, и ладно.
– Мам, – сказала Алина, – я хочу тебе кое–что сказать. Ты можешь злиться.
– Говори.
– Когда я была маленькой и видела, как он тебя… Ну, как он разговаривал с тобой. Грубо. Я думала: вот вырасту и уйду из этого дома. И никогда не буду так, как мама.
Валентина Петровна не ответила. Смотрела на скатерть.
– Я не говорю это в упрёк. Просто ты должна знать, как это выглядело снаружи. Как это оседало в ребёнке.
– Ты выросла нормальной.
– Я долго разбиралась. Я три года к психологу ходила.
Валентина Петровна подняла взгляд.
– К психологу?
– Да. Ты не знала?
– Нет.
– Потому что я не говорила. Не хотела тебя расстраивать. Я разбиралась, почему я выбираю не тех мужчин. Почему я злюсь и не умею сказать, чего хочу. Откуда это.
– И что тебе сказали?
– Много чего. Но главное, что я поняла: я видела одну модель. У тебя с папой. Я знала, что это неправильно, но других примеров близко не было. Пришлось учиться заново.
Валентина Петровна молчала.
– Мам. Я не обвиняю тебя. Правда. Ты сама была внутри этого. Ты не виновата. Но ты можешь изменить то, что есть сейчас. Для себя. Не для меня.
– Для себя, – повторила Валентина Петровна.
– Да.
– Я не знаю, как это.
– Я помогу разобраться. Если захочешь.
Долгое молчание.
В гостиной звук телевизора стал ещё тише. Сергей Иванович, наверное, снова задремал. Он часто засыпал перед телевизором после ужина, с юности, это не менялось. В молодости Валентина Петровна ложилась рядом, клала голову ему на плечо. Он спал, она смотрела в потолок и думала о чём–то своём. Тогда ей казалось, что это и есть близость.
Потом она перестала ложиться рядом. Не сразу. По чуть–чуть. Сначала он говорил «иди ко мне», потом перестал говорить. Она не подходила. Он не звал. Так и получилось: рядом и далеко.
– Помнишь, как вы ездили к морю вдвоём? – сказала Алина. – Мне лет девять было, вы меня с бабушкой оставили. Ты привезла мне ракушку, большую, розовую. Сказала, что если приложить к уху, слышно море.
– Помню.
– Ты счастливая была, когда вернулась?
Валентина Петровна подумала.
– Не знаю. Что–то хорошее было. Море красивое. Мы ели арбуз на берегу, до сих пор помню. Он смеялся, что у меня весь подбородок в соке.
– Вот.
– Что вот?
– Вот это и есть. Это было. Это настоящее. Значит, умел.
– Умел, – согласилась Валентина Петровна. – Умел и разучился.
– Или перестал стараться.
– Или перестал стараться, – повторила она тихо. – Это одно и то же, может быть.
Алина встала, отнесла тарелку к раковине. Помыла, не спрашивая. Поставила в сушилку.
– Спасибо за ужин, мам.
– Куда ты, уже поздно.
– Доеду. У меня Антон, он встретит у метро.
– Хорошо. – Валентина Петровна встала. – Оденься потеплее. На улице минус.
Они вышли в коридор. Алина надевала куртку, Валентина Петровна стояла рядом. Из гостиной выходило тепло и тихий звук спящего телевизора.
– Мам. – Алина застегнула молнию. Смотрела на мать серьёзно. – Ты обдумаешь?
– Обдумаю.
– По–настоящему обдумаешь?
– Алина.
– Я спрашиваю честно.
– Я отвечаю честно. Обдумаю.
Алина кивнула.
– Я позвоню завтра.
– Звони.
– Ты трубку возьмёшь?
– Возьму. – Валентина Петровна чуть улыбнулась. – Что я, не беру никогда?
– Иногда не берёшь. Когда у вас что–то.
– Завтра возьму.
Алина обняла мать. Крепко, по–настоящему. Валентина Петровна держалась за плечи дочери и чувствовала, какая она худая под курткой, лёгкая. Её ребёнок. Выросший, умный, с правильными мыслями и чужим психологом. Всё равно её ребёнок.
– Езжай, – сказала Валентина Петровна. – Поздно уже.
Дверь закрылась. Щёлкнул замок.
Валентина Петровна постояла в тёмном коридоре секунду. Посмотрела на вешалку. На его куртку, тёмно–синюю, старую, он носил её уже лет пять, не менял. На её пальто рядом. Висят рядом. Ткань соприкасается.
Она прошла обратно на кухню.
Убрала со стола. Залила тарелки водой. Протёрла плиту, хотя плита и так была чистая, просто привычно. Поставила чайник, хотя пить уже не хотела.
Села.
Положила руки на скатерть. Погладила.
Зелёные листики на белом фоне. Вот этот, у края, выгоревший. Вот эта дырочка, штопаная белой ниткой, незаметная почти, но она знала, где она. Сама штопала, давно. Когда Алинка в классе шестом была, что ли. Он тогда поставил горячую сковородку прямо на скатерть, выжег дырку. Она не ругалась, просто зашила потом.
Из гостиной не было слышно ничего. Телевизор выключился. Или его выключили.
Потом шаги. Сергей Иванович появился в дверях кухни. Сонный, со смятыми от подушки волосами. Посмотрел на жену. Она сидела за столом, смотрела на скатерть.
– Чего не спишь? – спросил он.
– Так, сижу.
– Алинка уехала?
– Уехала.
Он кивнул. Подошёл к холодильнику. Открыл, постоял, закрыл. Ничего не взял.
– Она опять нудела тебе что–то?
Валентина Петровна не ответила сразу. Смотрела на скатерть.
– Мы разговаривали.
– Разговаривали, – повторил он. – Я слышал. Голоса были.
– Ну слышал.
Он постоял ещё секунду.
– Ладно. Иду спать. Ты идёшь?
Она подняла взгляд на него. Стоит в дверях, в безрукавке, сонный. Ему пятьдесят восемь лет. Когда–то он смеялся над ней за арбузным соком на берегу. Когда–то он делал яичницу по воскресеньям. Когда–то.
– Иди, – сказала она. – Я посижу ещё.
Он пожал плечами. Ушёл. Скрипнула кровать.
Валентина Петровна сидела за столом одна. Чайник так и не закипел, она его не включила. За окном синел снег под фонарём. Тикали часы с заклинившей кукушкой. Тикали ровно, не торопясь.
Она положила ладони на скатерть. Обе ладони, плоско, как будто чувствовала что–то через ткань. Зелёные листики, белый фон, выцветший краешек, штопаная дырочка.
Сидела так долго. Не плакала. Просто сидела.
Утром Алина позвонила, как обещала. Было половина девятого, Валентина Петровна как раз мыла посуду после завтрака. Сергей Иванович ушёл по каким–то своим делам, ещё в восемь, сказал только, что будет после обеда. Она не спросила куда.
– Мам, привет. Как ты?
– Нормально. Сплю плохо, но это обычное.
– Я вчера долго не могла заснуть.
– Думала?
– Думала. Мам, ты злишься на меня?
Валентина Петровна отёрла руки о полотенце. Посмотрела в окно. Утро было хмурое, снег сыпал мелко.
– Нет, – сказала она. – Не злюсь.
– Правда?
– Правда. Я думала тоже.
– И?
Пауза. Долгая.
– И ничего, Алина. Думала и думала.
– Мам.
– Не давай мне, пожалуйста, задания. Я не готова.
– Я не даю заданий.
– Ты ждёшь ответа.
– Я жду, что ты захочешь для себя лучшего.
– Я хочу. Я хотела всегда. Только хотеть и уметь это разное.
– Я помогу.
Валентина Петровна помолчала.
– Ты хорошая дочь, Алина.
– Мам, не надо вот этого.
– Нет, я серьёзно. Ты хорошая дочь. И человек хороший. Я не всегда правильно тебя растила. Ты это знаешь?
– Мам.
– Нет, дай скажу. Я тебе не показывала, как должно быть правильно. Я показывала, как есть. Это не одно и то же. Ты сама разобралась, без меня. Это трудно было.
Алина молчала. Валентина Петровна слышала её дыхание в трубке.
– Спасибо, что говоришь это, – сказала Алина наконец.
– Я думаю об этом иногда. Просто вслух не говорила.
– Мам. Ты позвонишь мне, если… Ну, если надумаешь что–то?
– Позвоню.
– Обещаешь?
– Обещаю, Алина. Обещаю.
За окном снег не прекращался. Мелкий, упрямый, зимний.
Валентина Петровна держала телефон и смотрела на свои руки. Красные у основания пальцев, от горячей воды. Привычные руки. Её руки.
Скатерть лежала на столе в цветочек.
Чайник начал гудеть.
Через три дня Сергей Иванович встретил в подъезде Нину Аркадьевну. Валентина Петровна видела их из окна. Он нёс пакет из магазина, она выходила с собакой. Они остановились поговорить. Он что–то сказал, она засмеялась. Он, кажется, тоже.
Валентина Петровна стояла у окна и смотрела.
Потом отошла к столу. Взяла телефон. Нашла номер. Тот номер, который Алина присылала ей дважды. Психолог, женщина, работает в центре недалеко от дома.
Она не нажала вызов. Просто держала телефон. Смотрела на экран.
Потом положила на стол.
Пошла к плите. Там уже варился суп, с обеда, надо было помешать.
Помешала.
Выключила газ.
Снова подошла к столу. Взяла телефон.
Снова нашла номер.
На этот раз палец завис над кнопкой дольше обычного.
В подъезде хлопнула дверь. Это он пришёл. Ключи в замке. Раз, два, щелчок.
– Валь, я дома. Суп варится?
– Варится.
Она убрала телефон в карман фартука.
Он зашёл на кухню, поставил пакет на стол. Достал хлеб, колбасу, ещё что–то.
– Там Нина Аркадьевна с собакой. Говорит, у собаки ухо болит, к ветеринару везла.
Валентина Петровна не ответила.
– Суп чей? Борщ?
– Борщ.
– Хорошо. – Он убрал продукты в холодильник. – Я помою руки и сяду.
Он вышел. Зашумела вода в ванной.
Валентина Петровна стояла у плиты. Левой рукой держалась за ручку кастрюли, правой чувствовала через карман фартука твёрдый прямоугольник телефона.
Потом достала его снова.
Нашла номер.
Нажала.
Раздались гудки.
– Алло, – сказал женский голос. Спокойный, негромкий.
Валентина Петровна открыла рот.
И в эту секунду из коридора:
– Валь, а хлеб где?
Она нажала «отбой».
Положила телефон на стол. Взяла тарелки. Пошла накрывать.
Скатерть в цветочек лежала на столе ровно. Зелёные листики, белый фон. Выцветший краешек.
Она разгладила несуществующую складку.
И поставила тарелку.
