Дверь хлопнула не громко, но как–то весомо. Так, что Анна Михайловна, сидевшая на кухне с недочитанной книгой и остывшим чаем, сразу подняла голову. Николай всегда так входил, когда был доволен собой. Или когда хотел поговорить.
– Ну и накормила нас сегодня Света, – сказал он, появляясь в дверях кухни и широко потягиваясь. – Вкусно, и главное, правильно всё. Диетически. Ни грамма лишнего жира.
Анна отложила книгу.
– Ну и хорошо, – сказала она осторожно.
– Нет, ты не понимаешь. – Николай прошёл к холодильнику, открыл, посмотрел внутрь и тихонько вздохнул. – Там курица была паровая. Овощи на гриле. Салат такой, зелёный, с авокадо. И всё легко так, понимаешь? Съел, и не отяжелел.
– Садись, я чайник поставлю.
– Да нет, не надо чайник. – Он закрыл холодильник и сел за стол, посмотрел на неё с каким–то новым выражением. Анна это выражение не очень любила. Оно означало, что сейчас начнётся разговор с претензией, только претензия будет завёрнута в заботу о здоровье. – Ань, я вот думаю. Нам бы тоже так питаться надо.
– Нам?
– Ну да. Я, честно говоря, давно хочу похудеть. Килограммов семь–восемь лишних. Врач говорит, для сердца лучше было бы.
– Так я никогда не против, – сказала Анна, и голос её прозвучал ровно, без вызова. – Хочешь меньше есть, ешь меньше. Я тебя не заставляю.
– Нет, я не про это. – Николай побарабанил пальцами по столу. – Я про то, что еда другая должна быть. Вот у Светы, смотри, Игорь сколько сбросил за полгода? Пятнадцать килограммов. Пятнадцать, Аня. И всё потому, что она взяла и поменяла рацион. Без всяких диет, просто готовить стала по–другому.
Анна помолчала секунду.
– Ясно, – сказала она.
Больше она в тот вечер ничего не сказала. Убрала чашку в мойку. Поставила книгу обратно на полку. Пошла спать.
А Николай ещё долго сидел на кухне, думая, что разговор прошёл хорошо и жена его, кажется, поняла.
***
Она не спала. Лежала, смотрела в потолок, и в голове у неё крутилось одно и то же, по кругу.
Тридцать один год. Тридцать один год она готовила этому человеку. Утром, вечером. В выходные и в будни. Когда он болел, она варила куриный бульон и несла его прямо в постель, ставила на тумбочку рядом с таблетками. Когда он уставал на работе, она жарила картошку с луком, и запах этот шёл по всей квартире, и он ещё с порога говорил: «О, картошечка, хорошо». Пироги на дни рождения. Борщ по воскресеньям. Оладушки по утрам в воскресенье, потому что он любил именно оладушки, а не блины.
И вот теперь оказывается, что Света готовит правильнее.
Анна перевернулась на другой бок и закрыла глаза.
Она не злилась. Она именно обижалась. Это разные вещи, и она это хорошо знала. Злость проходит быстро, а обида садится глубже. Обида это когда тебе делают больно не чужие люди, а свои. И когда они даже не понимают, что сделали больно.
Вот Николай сейчас, небось, уже спит. И доволен, что поговорил.
А она лежит и думает, как тридцать один год кормила его с душой, а он пришёл от подружки жены и начал объяснять ей, как надо готовить.
Утром она встала раньше него. Сварила кашу, потому что всегда варила по утрам. Нарезала хлеб. Поставила масло и сыр.
Николай вышел на кухню, зевая.
– О, каша, – сказал он. – Слушай, а давай завтра без каши? Овсянка была бы лучше. Я читал, что она хорошо для обмена веществ.
Анна поставила перед ним тарелку и ничего не ответила.
– Ань, ты слышала?
– Слышала, – сказала она. – Ешь пока, что есть.
***
На следующий день она позвонила маме.
Нина Сергеевна жила в том же городе, в двадцати минутах езды, в хрущёвке на пятом этаже, куда лифта не было никогда и, видимо, уже не будет. Ей было семьдесят восемь лет, и она была человеком, который умел слушать так, что тебе уже легче становилось просто от того, что она слушала.
– Мам, я тебе сейчас расскажу, и ты мне честно скажи, что думаешь.
– Ну рассказывай, я слушаю.
– Коля вчера от Светы пришёл, ну ты знаешь, это подруга моя, Светлана Борисовна, они с Игорем живут на Садовой…
– Знаю, знаю. Та, которая рыжая?
– Мам, она не рыжая, у неё крашеные волосы. Каштановые.
– Ну ладно, каштановые. И что?
– Он пришёл и говорит, вот Света правильно готовит. Диетически. И Игорь похудел пятнадцать килограммов. Нам бы, говорит, тоже так.
Мама помолчала.
– И?
– И всё. Он сидел и объяснял мне, как надо готовить. После тридцати одного года. Как будто я вчера с ним познакомилась.
– Ань, – сказала мама медленно. – А ты обиделась?
– Конечно обиделась.
– Понятно. И он знает?
– Не знает. Я ничего не сказала.
– А зря.
– Мам, ну что ему говорить? Он скажет: «Я же о здоровье беспокоюсь, что ты сразу обижаешься». И всё, я окажусь виноватой.
Нина Сергеевна вздохнула. Анна слышала в трубке, как мама пересела, скрипнул стул.
– Слушай, дочка, – сказала она. – У меня есть одна мысль. Только ты сначала дослушай, а потом уже возражай.
– Ну говори.
– Он хочет диетическую еду?
– Хочет.
– Дай ему.
Анна помолчала.
– В смысле?
– В самом прямом смысле. Хочет, как у Светы, пусть получит, как у Светы. Только по–настоящему. Курица паровая, овощи без масла, каша без ничего. Сахар убери. Хлеб убери. Пирожки убери. И посмотришь.
– Мам, это же… это ж нечестно как–то.
– Почему нечестно? Ты просто даёшь человеку то, что он просит. Это очень честно. Ты выполняешь его пожелание буква в букву.
Анна помолчала ещё дольше.
– А если он не поймёт?
– Поймёт, – сказала Нина Сергеевна с такой уверенностью, что Анна почти засмеялась. – Мужики всегда через желудок понимают. Это не я придумала, это жизнь такая. Только не злись на него во время этого всего. Делай с добрым лицом. Заботься, но именно той заботой, которую он сам выбрал.
– Ты хитрая, мам.
– Нет, я просто старая, – ответила мама. – Это не одно и то же.
***
Анна думала весь день. Она мыла посуду и думала. Гладила бельё и думала. Шла в магазин за хлебом и продолжала думать.
С одной стороны, мама права. С другой стороны, что это такое вообще? Она что, будет устраивать мужу какой–то эксперимент? Как будто он не человек, а подопытный?
Но потом она вспомнила его лицо. То, как он говорил: «Вот бы тебе, Ань, так научиться». И это «тебе научиться» застряло в ней как заноза. Не «нам бы вместе попробовать». Не «давай я тоже как–то помогу». А именно «тебе научиться». Как будто она всю жизнь делала что–то неправильно, и вот пришёл человек и открыл ей глаза.
Тридцать один год неправильной еды. Спасибо, Коля. Очень вовремя.
Она купила хлеб. Постояла у витрины с пирожками. Взяла три штуки с капустой, потому что любила их сама. Пирожки Николаю не достанутся. Пирожки она съест сама, в тишине, с кружкой чая, пока его нет дома.
А с завтрашнего утра начнётся новая жизнь.
***
Николай пришёл с работы в половине седьмого. На кухне пахло как–то… по–другому. Не жареным и не тёплым. Как–то нейтрально.
– Ань, что на ужин?
– Куриная грудка паровая, – сказала Анна, не оборачиваясь. – Брокколи. Огурец свежий.
Он остановился в дверях.
– Это… это всё?
– Коль, ну ты же сам сказал. Правильное питание. Вот я и начала.
– Ну да, – сказал он медленно. – Ну молодец. Хорошо.
Он сел. Посмотрел на тарелку. Брокколи было ровно нарезано, красиво уложено. Курица белела рядом, безупречная и совершенно безрадостная.
– Хлеб есть?
– Если хочешь правильно питаться, лучше без хлеба, – сказала Анна всё так же спокойно. – Или цельнозерновой, но я пока не купила. Завтра куплю.
– А, ну ладно.
Он ел молча. Анна сидела напротив с таким же ужином и читала журнал. Очень спокойно. Очень мирно.
– Вкусно, – сказал Николай после паузы. Неуверенно как–то сказал.
– Хорошо, – ответила Анна.
Он доел. Встал. Потоптался у холодильника.
– Ань, а сладкого ничего нет?
– Есть яблоко.
– Яблоко.
– Или груша. Выбирай.
Он взял яблоко. Ушёл в комнату. Анна слышала, как он там сидит, как щёлкает пультом. И как через некоторое время идёт к холодильнику снова. Открывает. Закрывает. Снова открывает.
Потом приходит к ней.
– Ань, там в холодильнике вообще ничего нет?
– Как ничего? Там кефир, овощи, куриное филе на завтра, творог обезжиренный.
– А… больше ничего?
– Коль, это правильное питание. Ты же сам говорил.
Он посмотрел на неё. Она смотрела в журнал.
– Ну да, – сказал он. – Ты права.
И ушёл досматривать своё кино.
***
На третий день он позвонил с работы.
– Ань, я тут с коллегами, мы хотели в столовую пойти, там сегодня борщ…
– Коль, борщ это не диетично, – сказала Анна. – Там и картошка, и сметана, и хлеб белый обычно. Ты уверен?
Пауза.
– Ну, один раз, может, можно?
– Конечно, ты взрослый человек, – сказала Анна ровно. – Сам решай. Только потом не говори, что я не предупредила.
Ещё пауза.
– Ладно, – сказал он. – Ладно, ты права. Возьму салат какой–нибудь.
Анна положила трубку и улыбнулась. Очень тихо. Себе самой.
Вечером он пришёл голодный. Это было видно сразу, по тому, как он сразу пошёл к холодильнику, даже не разувшись сначала, и долго там стоял.
– Ань, я поесть хочу нормально.
– Сейчас сделаю, – сказала она. – Овсяная каша с яблоком подойдёт? Или индейку паровую сделать?
Он закрыл холодильник.
– Индейку.
– Хорошо. Садись, сейчас.
Она готовила. Он сидел за столом, молчал. Потом сказал:
– Слушай, а долго ещё так?
– Что так? – спросила Анна невинно.
– Ну, вот это всё. Паровое, диетическое.
– Коль, ты же сам захотел правильно питаться. Игорь вон за полгода пятнадцать килограммов сбросил.
– Ну, пятнадцать это много…
– Так ты сколько хотел?
– Ну, семь–восемь…
– Вот за три месяца примерно и сбросишь. Надо только придерживаться.
Он посмотрел на неё долгим взглядом. Она как раз накладывала ему на тарелку, не поднимала глаз.
– Ты серьёзно? – спросил он.
– А ты как думал? – ответила она, и в голосе её не было ни насмешки, ни обиды. Только спокойствие. – Ты попросил, я делаю. Я же за тебя переживаю, Коль. Хочу, чтоб ты здоровый был.
Он взял вилку. Посмотрел на индейку.
– Она белая совсем.
– Это потому что паровая. Без масла, без соли лишней. Очень полезно.
– М–м–м, – сказал он. Неопределённо так.
***
На четвёртый день она напомнила ему про прогулки.
– Коль, помнишь, ты говорил, что Игорь в бассейн ходит?
– Говорил.
– Тут рядом бассейн есть, на Ленинской. Не далеко от нас. Я узнала, там абонемент на месяц не очень дорогой. Давай запишемся?
Он посмотрел на неё с подозрением.
– Оба?
– Оба. Вместе же веселее.
– Ань, ну я работаю, устаю…
– Коль, без физической нагрузки одним питанием много не добьёшься. Это же известно.
– Ну, это понятно, но…
– Или можно просто ходить. Пешком. После ужина. Сорок минут в хорошем темпе, это очень полезно для сердечно–сосудистой системы.
Он потёр лоб.
– Слушай, ты прямо загорелась этим делом.
– Так ты же хочешь похудеть? Вот я и помогаю. Мне не трудно.
Они пошли гулять. Оба в куртках, потому что апрель был ещё прохладный. Шли молча сначала, потом Николай начал что–то рассказывать про работу. Анна слушала, кивала. Было хорошо, если честно. Вечер, парк рядом с домом, деревья ещё голые, но уже с набухшими почками.
– Ань, – сказал вдруг Николай.
– Что?
– Ты не обиделась? Ну, тогда, когда я про Свету говорил?
Анна помолчала.
– С чего ты взял?
– Ну, ты как–то стала… другая немного.
– Я та же, – сказала Анна. – Просто ты попросил правильное питание, я и делаю правильное питание. Что тут обижаться?
Он снова помолчал.
– Борщ я, наверное, всё–таки скучаю, – сказал он тихо, почти себе.
– Что?
– Нет, ничего. Так просто.
Они дошли до фонтана, постояли немножко, пошли обратно. Руки у них были в карманах. Не держались за руки, хотя раньше, в молодости, всегда держались, когда гуляли.
Анна заметила это, но ничего не сказала.
***
На пятый день он позвонил ей с работы в обед.
– Ань, я тут с Сашей разговаривал, ну ты знаешь, Саша Громов, коллега мой…
– Знаю Сашу.
– Он говорит, что эти диеты, которые резкие, они вредные. Что нельзя так резко переходить.
– Коль, мы не резко перешли. Мы просто убрали жирное и сладкое. Всё.
– Ну, Саша говорит…
– Саша врач?
– Нет, но он читал…
– Коль, если ты хочешь, давай к врачу сходим. Пусть скажет, что тебе можно, что нельзя. Я только за.
Долгое молчание в трубке.
– Ладно, – сказал он. – Ты, наверное, права.
Анна улыбнулась.
– К врачу завтра можем записаться, я позвоню в поликлинику.
– Можно не завтра?
– Можно. Когда скажешь.
Он не сказал когда. Видимо, думал, что тема закрылась. Но она не закрылась. Она просто ждала.
***
Вечером пятого дня она позвонила маме снова.
– Ну как? – спросила мама сразу.
– Держится, – сказала Анна. – Но видно, что тяжело ему.
– Хорошо, что тяжело. Пусть прочувствует.
– Мам, ты думаешь, это правильно?
– Ань, а что ты ему плохого делаешь? Кормишь? Кормишь. Здорово и полезно? Здорово. Гулять ходите? Ходите. Что не так?
– Ну, он скучает по нормальной еде.
– А ты скучаешь, что он тридцать один год твою готовку ел, а потом пришёл от Светы и сказал «научись»?
Анна помолчала.
– Скучаю, мам. В смысле обидно.
– Вот. Значит, всё правильно ты делаешь. Ты не злишься, ты не скандалишь, ты просто даёшь ему то, о чём он просил.
– Он завтра спрашивал про борщ.
– Что спрашивал?
– Вслух не спросил. Вслух он сказал «ничего». Но я слышала, как он на кухне вздыхал перед холодильником.
Мама засмеялась. Тихо, добро.
– Скоро сломается, – сказала она. – Вот увидишь. Мужчины они стойкие, пока голодные. А как проголодаются по–настоящему, сразу умнеют.
– Мам, ну ты прямо как заговор какой–то рассказываешь.
– Дочка, это не заговор. Это просто жизнь. Я за пятьдесят лет замужем ни разу не скандалила с отцом твоим, ты это знаешь?
– Знаю.
– Но это не значит, что я всё терпела молча. Просто я умела сказать без слов. Иногда человеку надо дать пережить то, о чём он говорит, а не объяснять ему, почему он не прав. Объяснения, они в одно ухо, и тут же в другое. А вот когда сам через что–то пройдёшь, это уже не забывается.
Анна слушала. Мама говорила редко такими длинными монологами, и когда говорила, это всегда было что–то важное.
– И знаешь что ещё, – добавила мама. – Ты не держи обиду долго. Обида, она только тебе самой вредит. Ему она не мешает, он и не чувствует её. А тебе всё тяжелее и тяжелее. Так что держи свой план, сколько нужно, а потом отпускай. Поняла?
– Поняла, мам.
– Ну и хорошо. Что там про Масленицу, вы едете ко мне?
– Едем. Ты что готовишь?
Мама помолчала секунду. А потом сказала, и в голосе её была такая лёгкая хитринка:
– Это пусть будет сюрприз.
***
До Масленицы оставалось несколько дней.
Шестой день был самым тяжёлым для Николая. Это Анна видела по нему утром. Он встал какой–то смурной, молчаливый. Овсянку ел долго, без аппетита, помешивал ложкой.
– Коль, ты как?
– Нормально, – сказал он.
– Плохо спал?
– Нормально спал. Просто… – Он не договорил.
– Что?
– Нет, ничего.
Она налила ему кофе. Без сахара, потому что сахар теперь был убран в шкаф. Он взял кружку, подержал в руках, отпил глоток.
– Ань, – сказал он вдруг.
– Что, Коль?
– А помнишь, ты когда–то делала… ну, пирог с яблоками? С корицей? Такой, из духовки, горячий?
Анна посмотрела на него.
– Помню, – сказала она осторожно.
– Ты давно его не делала.
– Так ты же теперь правильно питаешься.
Он кивнул. Медленно.
– Ну да, – сказал он. – Ну да, правильно.
И доел овсянку. Без единого слова больше.
Анна смотрела ему в спину, когда он уходил на работу. Ей стало его жалко. Совсем немного, но стало. Он был похож на мальчика, которому не дали конфету, но который не плачет, потому что уже большой и понимает, почему нельзя.
Только вот он–то сам и сказал «нельзя».
***
Седьмой день, в четверг, они пошли–таки в бассейн.
Анна купила два абонемента ещё в начале недели, но говорить ему не спешила. А теперь сказала:
– Коль, собирайся, в семь часов в бассейн.
Он посмотрел на неё.
– Сегодня?
– Сегодня. Я уже записала нас. Там группа для взрослых, без фанатизма, просто плавание.
Он помолчал. Она думала, что он будет отнекиваться. Усталость, работа, поздно.
Но он сказал:
– Ладно. Где плавки?
– В шкафу лежат, я нашла.
В бассейне было хорошо. Народу немного. Вода тёплая. Тренер, пожилая женщина с добрым лицом, объяснила всё просто и без давления. Плыли по дорожке, не торопясь. Николай оказался неплохим пловцом, он в юности плавал, это Анна знала.
Потом сидели в раздевалке и ждали друг друга. Он вышел первым, подождал её в коридоре. Когда она вышла, он посмотрел на неё и вдруг сказал:
– Ань, хорошо было.
– Да, – согласилась она. – Хорошо.
– Надо было раньше начать.
– Надо было.
Они шли домой пешком, тут же недалеко. Было тёмно уже, фонари горели. И на этот раз он взял её за руку. Просто так, без слов. Она не убрала руку.
Дома она сделала ему чай с лимоном. Без сахара, конечно. Но с лимоном. Они сидели за столом, пили чай, и было тихо и как–то хорошо. Почти как раньше.
– Ань, – сказал он.
– Что?
– Спасибо, что в бассейн со мной пошла.
– Пожалуйста, – сказала она.
И снова тишина.
***
В пятницу вечером они собрались к маме на Масленицу.
Николай был в хорошем настроении. Он даже насвистывал что–то под нос, пока надевал куртку. Масленица, блины, тёща, которую он уважал и любил. Нина Сергеевна его всегда принимала хорошо, никогда не поддевала, всегда накрывала щедро.
– Блины будут, – сказал он с предвкушением. – Нина Сергеевна всегда отличные блины делает. С мёдом, со сметаной.
– Посмотрим, – сказала Анна.
Он не обратил внимания на это «посмотрим».
Они приехали. Мама открыла дверь, обняла дочку, пожала руку Николаю.
– Заходите, заходите. Я всё приготовила.
На столе было красиво. Скатерть, посуда хорошая. Ваза с веточками, которые мама ставила к Масленице каждый год. И на столе, на тарелочках…
Николай остановился в дверях кухни.
На столе стояли салаты. Зелёные, с огурцом и зеленью. Паровые котлетки из индейки. Запечённые овощи. Стаканчики с кефиром.
Блинов не было.
– Нина Сергеевна, – сказал Николай медленно. – А… блины?
– Коля, Анечка мне сказала, что вы теперь правильно питаетесь, – сказала мама с таким искренним видом, что Анне пришлось отвернуться, чтобы не улыбнуться. – Я специально всё приготовила по рецептам, которые Аня мне прислала. Без масла, без соли лишней, без белой муки. Очень полезно.
Николай смотрел на стол.
– Это… это на весь вечер? – спросил он.
– Ну, есть ещё творог со сладким йогуртом на десерт. Натуральный, без сахара. Очень вкусно.
Николай сел. Положил руки на стол. Посмотрел на тарелку с зелёным салатом.
Потом посмотрел на Анну.
Анна смотрела на маму и разговаривала с ней о каких–то своих делах, очень увлечённо.
– Ань, – сказал Николай тихо.
– Что, Коль?
– Ань, можно поговорить?
Мама как будто ничего не заметила и вышла на кухню за чем–то. Анна повернулась к мужу.
– Слушаю.
Он молчал секунду. Потом другую.
– Ань, – сказал он наконец. – Я, кажется, сглупил тогда.
– Когда?
– Ну, когда пришёл от Светы и говорил всё это про питание. Про Игоря. Про то, что правильнее надо.
Анна смотрела на него спокойно. Ждала.
– Я понимаю, что тебя обидел, – сказал Николай. – Только не сразу понял. Потом уже. Ну вот сейчас понял окончательно.
– Что понял?
– Что я дурак, – сказал он просто. – Пришёл, начал сравнивать. Как будто ты всю жизнь что–то не так делала. А ты всё так делала. Ты всё… – Он замолчал, покашлял. – Ты всю жизнь готовила с душой. Я это знаю. Я просто об этом не думал, когда говорил.
Анна молчала.
– Ань, борщ твой, – сказал он, и голос его стал чуть тише, – я по нему скучаю. Вот как по живому человеку прямо. Понимаешь? Не потому что хочется жирного. А потому что он твой. Потому что ты в него что–то кладёшь, что я нигде больше не найду.
Анна смотрела в окно. За окном было темно, горели огни. Масленица, весна на пороге.
– Коль, – сказала она.
– Что?
– Ты меня обидел сильно, знаешь?
– Знаю, – сказал он тихо.
– Тридцать один год. Ни разу не жаловался. А тут пришёл и… – Она помолчала. – Было обидно.
– Прости меня, Ань, – сказал он.
Он говорил это так редко. Не то чтобы он был гордый или злой человек. Просто мужчины его поколения это слово произносят с трудом. Как будто оно тяжёлое.
– Ладно, – сказала Анна. – Ладно, Коль.
Мама вышла из кухни с чайником и посмотрела на них.
– Ну что, помирились? – спросила она совершенно спокойно.
– Нина Сергеевна, – сказал Николай, – а блины всё–таки есть?
Мама засмеялась. Хорошо так засмеялась, по–молодому.
– Есть, есть. Думаете, я свою Аню обделю на Масленицу? Да я тесто ещё вчера поставила. Они на плите стоят, горячие. Хотела посмотреть на тебя сначала, Коля. Посмотрела.
Николай вздохнул. Облегчённо.
– Нина Сергеевна, – сказал он, – вы обе надо мной смеётесь, да?
– Немножечко, – призналась мама. – Но без обид. Только с любовью.
***
Блины были, как всегда, хорошие. С мёдом, со сметаной, с вареньем вишнёвым, которое мама сама варила каждое лето. Ели долго, говорили, смеялись. Николай ел аккуратно, без жадности, как будто хотел растянуть удовольствие подольше.
– Нина Сергеевна, – сказал он в какой–то момент, когда мама принесла ещё тарелку, – а вы Ане не говорили, как с мужем правильно поступать?
Мама поставила тарелку, присела.
– Говорила.
– И что говорили?
– Говорила, что не надо спорить. Что лучше дать человеку самому прийти к пониманию. Слова они мимо летят, Коля. А опыт остаётся.
Николай кивнул. Медленно, как будто обдумывал каждое слово.
– Мудро, – сказал он. – Жаль, что раньше не знал.
– Теперь знаешь, – сказала мама просто.
Потом они пили чай. Мама рассказывала про соседку, которая завела кота и не рассчитала, потому что кот оказался огромным и своенравным. Николай слушал и смеялся. Анна смотрела на него и думала, что он вот такой, в общем–то, и есть. Не плохой. Не злой. Просто иногда говорит, не подумав. Как большинство людей, в общем–то.
Можно держать на него обиду всю жизнь. Можно перебирать обиды, как чётки, помнить каждую по порядку. А можно вот так сидеть, пить чай, слушать, как он смеётся над историей про кота.
Что лучше, это Анна решила для себя давно.
Домой ехали в десятом часу. В машине было тепло, радио негромко играло что–то знакомое.
– Ань, – сказал Николай, когда они уже подъезжали к дому.
– Что?
– Завтра борщ сваришь?
Она посмотрела на него. Он смотрел на дорогу, но краем глаза поглядывал на неё.
– Сварю, – сказала она. – Ладно.
– И с хлебом?
– И с хлебом.
Он кивнул. Помолчал.
– Только, Ань, давай мы всё равно в бассейн продолжим ходить?
Это она не ожидала.
– Это ты сам? – спросила она.
– Ну, мне понравилось, – сказал он, и в голосе его было что–то немного смущённое. – Там хорошо. И тренер нормальная. И вообще, врач же говорил, что движение нужно. Я не против, если по–человечески, без фанатизма. Два раза в неделю. Ну и погулять иногда, как мы ходили.
Анна смотрела в окно. Фонари проплывали мимо.
– Хорошо, – сказала она.
– И потом, с тобой всё равно приятнее, – добавил он, совсем тихо.
Она не ответила. Но и не отвернулась.
***
Утром она встала первой, как всегда.
Достала мясо, которое замочила с вечера. Свёклу поставила вариться сразу, это долго. Потом картошку почистила, морковку. Лук обжарила на сковородке, тихо шкворчал, пахло хорошо.
Николай вышел, потянулся.
– Борщ? – сказал он, ещё не открыв толком глаза.
– Борщ.
– Хорошо.
Он сел к столу, налил себе воды. Смотрел, как она готовит. Давно так не смотрел. Обычно уходил в комнату, пока она на кухне. А тут сидел.
– Ань, – сказал он.
– Что?
– Ты не обижаешься больше?
Она помешала в кастрюле. Подумала.
– Нет, – сказала она. – Уже нет.
– Точно?
– Коль, если б обижалась, борщ бы не варила.
Он засмеялся. Негромко, но хорошо.
– Это логично, – сказал он.
Борщ варился долго, как и должен. Часа три, не меньше, на маленьком огне, чтоб всё пропиталось. Анна не торопилась. Порезала хлеб, достала сметану. Поставила на стол тарелки.
– Давай, – сказала она.
Он взял ложку. Зачерпнул. Попробовал.
И ничего не сказал. Просто ел. Молча. С хлебом. Со сметаной. И вот это молчание было красноречивее всяких слов.
После первой тарелки он сам потянулся за половником.
– Можно ещё?
– Бери.
Налил вторую. Ел медленнее, уже с разговором, спрашивал что–то про маму, про работу её бывшую подруги. Анна отвечала, убирала со стола лишнее.
Когда он доел, встал, сказал:
– Спасибо, Ань.
– На здоровье.
Он пошёл было в комнату. Потом остановился в дверях.
– Свет у Светы, говорят, кстати, Игорь снова поправился, – сказал он. – Половину вернул уже. Коллега сказал.
Анна подняла глаза.
– Да?
– Ну, они там поссорились, что ли. Она готовить по–новому перестала, он доволен. – Он помолчал. – Я к тому, что… ну, не всегда правильное питание это правильное.
– Это как?
– Ну, правильное, когда по–человечески. С душой. Как ты. – Он кашлянул. – Я имею в виду, что борщ правильнее, чем брокколи паровая, когда борщ с душой, понимаешь?
Анна смотрела на него. Он смотрел куда–то в сторону, явно не зная, как сказать то, что хотел.
– Понимаю, Коль, – сказала она.
– Ну и хорошо, – сказал он с облегчением. И ушёл.
***
Вечером они смотрели кино. Сидели рядом на диване, как раньше. Не всё время так сидели в последние годы, часто каждый в своём углу. А тут как–то само собой получилось.
В рекламе Анна встала за чаем. Вернулась, поставила перед ним кружку.
– Ань, – сказал он, не отрывая глаза от экрана.
– Что?
– Ну что, завтра в бассейн? – Он покосился на неё, и в глазах у него была лёгкая смешинка. – Или сначала оладушки?
Анна поставила свою кружку, взяла пульт, прибавила звук чуть.
– Сначала оладушки, – сказала она. – Потом в бассейн.
– Договорились.
Кино продолжилось. Они сидели рядом и смотрели. За окном начинался дождь, первый настоящий весенний дождь, мелкий и тёплый. Где–то далеко проехала машина. На кухне чуть слышно тикали часы.
Анна подумала, что семейная жизнь вот из этого и состоит. Не из громких слов. Не из клятв и обещаний. А из борща в воскресенье. Из оладушек по утрам. Из того, что он взял её за руку, когда они шли от бассейна. Из того, что она, обидевшись, всё равно сварила борщ. Из того, что он, не умея просить прощения, всё–таки попросил.
Психология отношений это и есть такие маленькие вещи. Как чувствуешь, как говоришь, как молчишь. Как умеешь обидеться и как умеешь отпустить.
Ценность семьи не в том, что всё гладко и без колючек. А в том, что возвращаешься. Снова и снова.
Николай тихонько зевнул и пересел поудобнее.
– Ань, – сказал он сонно.
– Что?
– Хорошо, что ты есть.
Она не ответила. Только взяла свою кружку с чаем и отпила глоток.
За окном шёл дождь. Весна приходила в город по–настоящему. И в этой маленькой квартире, где тридцать один год назад начиналась их общая история, было тепло. И пахло борщом. И всё было на своём месте.
***
На следующее утро она встала в восемь. Достала муку. Яйца. Кефир.
Он вышел, когда уже пахло жареным тестом, уютно и по–домашнему.
– О, – сказал он. – Оладушки.
– Как обещала.
Он сел. Она положила ему на тарелку стопочку горячих, с пылу с жару, и поставила рядом сметану и варенье.
– Вот, – сказала она. – Ешь.
Он взял вилку. Потом отложил её, посмотрел на неё.
– Ань, ты у меня… – Он остановился.
– Что?
– Ну, ты у меня вот такая, – сказал он и показал большой палец.
Она засмеялась. Не обидно, не снисходительно. Просто засмеялась.
– Ешь, красноречивый, – сказала она.
Он ел оладушки. Она пила чай. За окном светило утреннее солнце, такое, каким оно бывает только в апреле, тонкое и чистое.
– Значит, договорились, – сказал он между делом, намазывая оладушек вареньем. – Бассейн два раза в неделю.
– Договорились.
– И гулять иногда.
– И гулять.
– И борщ по воскресеньям?
– И борщ по воскресеньям.
– Ну и хорошо, – сказал он, откусил большой кусок и закрыл глаза от удовольствия. – Хорошо.
Анна смотрела на него. Тридцать один год этот человек был рядом. Иногда она не понимала его. Иногда он не понимал её. Иногда обижал, не думая. Иногда говорил что–то такое, что потом вспоминалось с теплотой, через годы.
Это и есть семейная жизнь. Настоящая, не из книжек. Со своими оладушками и своим брокколи. Со своими обидами и своими примирениями. С любовью и заботой, которые иногда надо просто увидеть, чтобы не потерять.
Она налила себе ещё чаю.
– Коль, – сказала она.
– Что?
– Ничего. Просто так.
Он посмотрел на неё. Она смотрела в окно. Помолчали.
– Понял, – сказал он. И кивнул.
И это было именно то, что нужно было сказать.
