– Мама, а бабушка нас не любит?
Елена резко обернулась от окна. Соня стояла в дверях, босиком, в пижаме с зайчиками, и смотрела так, что хотелось провалиться сквозь землю. Девять лет, а глаза уже все понимают.
– Что ты такое говоришь, солнышко? Конечно любит.
– Тогда почему она даже не поцеловала нас вчера? И не спросила, как мы доехали?
Елена присела на корточки, взяла дочку за руки. Ладошки холодные, как будто ребёнок уже час у этой двери стоит, собирается с духом.
– Бабушка просто устала. Она уже старенькая, понимаешь? Ей тяжело.
– А бабушка Люда совсем не старенькая? Она же ещё старше. И она всегда нас целует.
Вот тут Елена не нашлась что ответить. Потому что её мама, бабушка Люда, действительно на два года старше Анны Петровны, но каждый их приезд встречает как праздник. Печёт пироги заранее, достаёт из шкафа все игрушки, которые хранит специально для внуков, расспрашивает часами про школу, друзей, кружки. А тут, в этой квартире на окраине чужого города, даже чаю им вчера никто не предложил.
– Иди, умывайся. Скоро папа проснётся, пойдём гулять.
Соня ушла, шаркая по холодному линолеуму. Елена осталась стоять посреди комнаты, которую им выделили на неделю. Комната была чистая, даже слишком. Пахло каким–то старым порошком и чем–то ещё, чем пахнут квартиры, где давно не живут дети. На подоконнике ни одного цветка. На стенах выцветшие обои с мелким рисунком, какие клеили ещё в девяностые. И ни одной фотографии.
Они приехали вчера вечером, устали с дороги. Федеральные линии задержали поезд на час, дети капризничали, Андрей таскал сумки и молчал. Анна Петровна открыла дверь, кивнула, отступила в сторону. Сказала: «Проходите». И всё. Максим полез обниматься, а она просто похлопала его по спине, как чужого ребёнка. Соня сразу всё поняла, спряталась за маму.
Андрей пытался разговорить мать, спрашивал про здоровье, про соседей. Она отвечала коротко, смотрела куда–то в сторону. Потом сказала, что им комната вон та, постельное бельё в шкафу, а ей завтра рано вставать, так что она пойдёт спать. И ушла. В девять вечера. Просто закрыла дверь в свою комнату.
Елена тогда прошептала Андрею: «Может, она плохо себя чувствует?» Но он только плечами пожал. Лицо у него было какое–то каменное.
Холодильник оказался почти пустой. Кефир, яблоки, пачка масла. В морозилке ничего. Елена нашла в сумке печенье, которое взяла в дорогу, напоила детей чаем. Они ели молча, а она смотрела на эту кухню, маленькую, тесную, и чувствовала, как внутри всё сжимается.
Утром Елена проснулась от того, что кто–то тихо возится на кухне. Глянула на часы, половина седьмого. Накинула халат, вышла. Анна Петровна стояла у окна с чашкой кофе, уже одетая. Джинсы, свитер, волосы собраны в пучок. Выглядела она не на семьдесят два, а лет на шестьдесят. Худая, прямая спина, никакой старческой сутулости.
– Доброе утро, – Елена попыталась улыбнуться.
– Утро.
– Вы уже завтракали? Может, я приготовлю что–нибудь? Детям скоро вставать.
– Я не завтракаю. Кофе мне хватает. А в холодильнике есть кефир.
– Анна Петровна, я хотела спросить, где тут ближайший магазин? Нужно продуктов купить.
– «Уют» за углом. Метров триста.
Она допила кофе, поставила чашку в мойку, взяла сумку.
– Я пошла. Вернусь к обеду.
– Куда вы?
Анна Петровна обернулась. Посмотрела так, будто вопрос странный.
– На почту. Потом в библиотеку. У меня дела.
И ушла. Просто так. Елена осталась стоять на кухне, и впервые за все годы замужества почувствовала, что не понимает вообще ничего. Они же приехали в гости. На неделю. Из Москвы. Андрей отпуск взял специально. Дети так ждали, Соня неделю перед поездкой рисовала картинки для бабушки.
Когда все проснулись, она сварила кашу из того, что нашла в шкафу. Старая упаковка овсянки, почти пустая сахарница. Андрей жевал молча, хмурый. Максим спросил:
– Пап, а где бабушка?
– Ушла по делам.
– А когда придёт?
– Не знаю.
Соня ничего не спрашивала. Она вообще почти не ела, только ковыряла ложкой в тарелке. Елена понимала, что надо что–то сказать, объяснить детям, но не знала что. Как объяснить то, чего сама не понимаешь?
После завтрака пошли гулять. Городок небольшой, тихий. Дома пятиэтажные, деревья голые, ноябрь уже заканчивался. Нашли детскую площадку, дети покатались на качелях. Андрей курил в стороне, хотя Елена знала, что он бросил полгода назад. Видимо, начал снова.
– Андрюш, – она подошла, коснулась его руки, – что происходит? Она всегда такая?
Он затянулся, выдохнул дым.
– Не знаю. Последние лет пять точно. Может, раньше, не помню уже.
– Но почему? Мы же её дети, внуки…
– Лен, не начинай. Ладно?
– Как не начинать? Соня сегодня спросила, любит ли её бабушка. Что я должна ей ответить?
Андрей бросил сигарету, растоптал.
– Скажи, что любит. Что ещё сказать? Она просто такая. Привыкла одна жить.
– Двенадцать лет одна, да. После смерти твоего отца. Но это же не значит…
– Лена, пожалуйста. Не сегодня.
Он отошёл к детям, подхватил Максима на руки, стал кружить. Мальчик смеялся, а Елена стояла и смотрела на них, и думала о том, что сложные отношения со свекровью, это одно. Это можно пережить, перетерпеть. Но когда твои дети страдают, это совсем другое.
К обеду они вернулись. Анна Петровна сидела на кухне, читала какую–то книгу. Услышала, как они вошли, кивнула.
– Как прогулка?
– Хорошо, – ответила Елена. – Анна Петровна, я купила продуктов. Приготовлю обед. Что вы любите?
– Спасибо, я уже поела.
– Где?
– В кафе на центральной площади. Там хорошо готовят.
Елена открыла рот, закрыла. Села на стул. Руки сами собой сжались в кулаки под столом.
– Вы пообедали в кафе? Одна?
– Да. А что?
– Мы здесь. Ваши внуки. Сын. Я бы приготовила.
Анна Петровна закрыла книгу, посмотрела на Елену внимательно. Впервые за всё время посмотрела не мимо, а прямо в глаза.
– Елена, я не просила вас готовить. Я привыкла есть одна. Мне так удобнее.
– Но…
– Готовьте для себя и детей. Кухня свободна.
Она встала, взяла книгу, ушла к себе. Закрыла дверь. Тихо, но это был такой звук, что Елена почувствовала, как внутри что–то оборвалось.
Андрей стоял в коридоре, слышал всё. Когда их взгляды встретились, Елена увидела в его глазах что–то такое, от чего стало ещё хуже. Не удивление. Не возмущение. Просто усталость. Какая–то давняя, въевшаяся.
Она приготовила суп и котлеты. Дети ели с аппетитом, Андрей тоже. А Елена сидела и думала о том, что должна была быть другая картинка. Они должны были сидеть все вместе за столом, бабушка должна была расспрашивать Соню про школу, хвалить Максима за то, что он хорошо ест. Должны были быть разговоры, смех, домашний уют. Как у её мамы. Как у всех нормальных людей.
Вечером, когда дети легли спать, Елена пошла в ванную умыться. Проходила мимо комнаты Анны Петровны, дверь была приоткрыта. Свекровь сидела в кресле у окна, читала при настольной лампе. В комнате порядок такой, будто там никто не живёт. Ни одной лишней вещи. Кровать застелена, на тумбочке только лампа и стакан воды. Книжный шкаф весь забит, но книги стоят ровными рядами. На стене часы, больше ничего.
Елена остановилась, постояла. Хотела зайти, поговорить. Спросить: «Что не так? Почему вы не рады нам?» Но не решилась. Пошла дальше.
Ночью не спалось. Андрей уже храпел, дети тоже. А Елена лежала и смотрела в потолок. Думала о том, что завтра будет третий день, а они даже нормально не поговорили. Что дети уже спрашивают, когда домой. Что неделя превратилась в какое–то испытание.
Встала, вышла на кухню. Села к столу, налила себе воды. И тут дверь открылась, вошла Анна Петровна. Тоже в халате, с распущенными волосами. Такие длинные, седые, до плеч. Она остановилась, увидев Елену.
– Не спится? – спросила.
– Да. Вам тоже?
– Я всегда в девять ложусь, в шесть встаю. Сейчас половина одиннадцатого, я уже два часа ворочаюсь.
Она налила себе воды, села напротив. Они сидели молча, пили. Потом Анна Петровна сказала:
– Елена, я вижу, что вы недовольны.
– Я не…
– Не надо. Я вижу. И Андрей тоже. И дети чувствуют. Давайте я объясню.
Елена кивнула. Горло перехватило, но она сдержалась.
– Когда вы собирались сюда ехать, – начала Анна Петровна, – Андрей позвонил, сказал, что хочет навестить меня. На неделю. Я сказала, что не против. Но я не обещала быть бабушкой, которую вы ждёте.
– Я не понимаю.
– Поймёте. Я сорок пять лет прожила по обязанности. Вышла замуж в двадцать семь, потому что надо было. Родила Андрея, потому что муж хотел. Работала бухгалтершей, приходила домой, готовила, стирала, убирала. Муж пил. Каждый день. Не дебошир, не буйный, просто пил. Приходил с работы, садился перед телевизором с бутылкой. Я терпела. Двадцать лет. Потом он умер. Цирроз. Андрею было девятнадцать.
Елена слушала, не перебивая. Что–то в голосе свекрови заставило замолчать.
– После похорон я думала, что начну жить по–другому. Но не вышло. Родители к тому времени уже старые, больные. Я переехала к ним, ухаживала. Мама после инсульта лежачая была. Четыре года я её кормила, мыла, переворачивала. Потом отец умер, потом мама. Мне было пятьдесят шесть. И впервые в жизни я осталась одна. Совсем одна.
– Но Андрей…
– Андрей уже в Москве жил. Своя семья. Я приезжала к вам пару раз, помню. Сидела с детьми, готовила. Вы работали, Андрей работал. Я нянчилась. А потом поняла, что не хочу. Не хочу снова жить для кого–то.
Елена молчала. Вода в стакане давно выпита, но она держала его в руках, просто чтобы было за что держаться.
– Я вернулась сюда, – продолжала Анна Петровна, – и стала жить для себя. Впервые. В шестьдесят лет. Я встаю, когда хочу. Гуляю, когда хочу. Читаю столько, сколько хочу. Хожу в библиотеку, в кафе, на выставки. У меня есть подруги, мы собираемся по четвергам, играем в карты. Я записалась в клуб любителей книг. Я живу так, как мне нравится.
– Но мы ваша семья.
– Вы семья Андрея. Моя семья была. Она ушла вместе с мужем, с родителями. Я вас не прогоняю, Елена. Живите неделю, две, если хотите. Но я не буду печь пироги. Не буду сидеть с детьми. Не буду делать вид, что мне это нужно.
– А дети? Им нужна бабушка.
– У них есть бабушка Люда.
– Но вы тоже…
– Я тоже что? Обязана? – Анна Петровна посмотрела на неё жёстко. – Вот это слово, «обязана», я слышала всю жизнь. Обязана родить. Обязана готовить. Обязана терпеть. Обязана ухаживать. А теперь обязана быть бабушкой. Нет. Всё. Хватит.
Елена встала. Руки дрожали.
– Но это неправильно. Это эгоизм.
– Может быть. Но это моё право. Право на личное пространство в семье. На свою жизнь.
– Даже если из–за этого страдают дети?
– Ваши дети не страдают. Они просто не получают того, что вы им обещали. Это ваша вина, Елена. Не моя.
Елена вышла из кухни. Тихо, чтобы не хлопнуть дверью, чтобы не разбудить Андрея. Легла, уткнулась лицом в подушку. Плакать не стала, просто лежала. А в голове крутилось одно: как такое возможно? Как можно отказаться от внуков? От семьи?
Утром Андрей сказал, что нужно поговорить. Они вышли во двор, дети остались в комнате смотреть мультики на планшете.
– Мы уезжаем, – сказал он. – Послезавтра. Билеты уже купил.
– Но неделя ещё не прошла.
– Какая разница? Ты видишь, что творится. Зачем мучить себя и детей?
– А как же твоя мама?
Андрей закурил. Руки тряслись.
– Какая мама, Лен? Её нет. Она умерла вместе с отцом. Вот эта женщина, которая там сидит, это кто–то другой.
– Не говори так.
– А как мне говорить? Я всю жизнь помню её усталую. Всегда на ногах, всегда что–то делала. Готовила, стирала, работала. Отца терпела. Деда с бабкой терпела. Меня терпела, наверное, тоже. А потом они все умерли, и она вздохнула с облегчением. Я видел это. Когда приезжал на похороны бабки, я видел её лицо. Облегчение. Понимаешь?
– Нет.
– Вот и я не понимаю. Я думал, она просто устала. Отдохнёт, придёт в себя. Я звал её к нам, помнишь? Три года назад. Сказала, что не хочет. У неё тут своя жизнь.
– Какая жизнь? Книжки и кафе?
– Не знаю, Лен. Не знаю.
Они постояли молча. Холодно было, ветер с реки. Елена подумала о том, что так и не увидела эту реку, хотя Андрей рассказывал, что в детстве они с матерью туда ходили, купались. Может, сходить сегодня? Показать детям?
Но не пошли. День тянулся бесконечно. Анна Петровна ушла с утра, вернулась только к вечеру. Сказала, что была на встрече клуба любителей книг. Принесла пакет с булочками.
– Детям, – сказала, положила на стол. – В пекарне на Советской пекут хорошие.
Это был первый её жест за все дни. Елена взяла пакет, поблагодарила. Но внутри ничего не изменилось. Булочки не заменят объятий. Не заменят простого «Как дела, солнышко?» обращённого к Соне. Не заменят того, что должно быть между бабушкой и внуками.
Вечером Соня подошла к Елене, когда та складывала вещи в сумку.
– Мам, мы уезжаем?
– Да, милая. Послезавтра.
– А я и не хотела здесь оставаться.
– Почему?
– Тут холодно. И бабушка страшная.
– Соня!
– Ну она же правда странная. Она даже не улыбается. И на нас не смотрит. Как будто нас нет.
Елена обняла дочку, прижала к себе. Хотела что–то сказать, объяснить, но слов не нашлось. Потому что Соня была права. Анна Петровна смотрела на них, как на чужих людей. Вежливо, сдержанно, но без тепла. Без того, что должно быть.
– Она не страшная, – всё–таки сказала Елена. – Она просто другая. Понимаешь? У людей бывает так. Им трудно показывать чувства.
– А бабушка Люда не такая.
– Люди разные, солнышко.
Соня помолчала, потом спросила:
– А папа грустный из–за неё?
– Может быть.
– Мне его жалко.
Елена тоже было жалко Андрея. Жалко до боли. Он мало говорил эти дни, больше молчал. Играл с детьми, гулял, но какой–то отсутствующий был. Будто думал о чём–то своём, далёком.
Ночью перед отъездом Елена снова не спала. Лежала, слушала, как дышат дети. Андрей храпел негромко, устал за день. А она думала о том, что завтра уедут, и что дальше? Как жить с этим знанием, что свекровь не хочет быть бабушкой? Как объяснить детям, почему они больше не будут сюда приезжать? Как наладить отношения с родителями мужа, когда сам родитель не хочет отношений?
Встала, вышла на кухню. И снова там сидела Анна Петровна. Как будто ждала.
– Завтра уезжаете, – сказала она. Не вопрос, утверждение.
– Да.
– И больше не приедете.
– Не знаю.
Анна Петровна кивнула.
– Я понимаю. И не обижаюсь.
– А вы вообще способны обижаться? Чувствовать что–то?
Вопрос вырвался сам. Грубо, резко. Елена даже испугалась. Но свекровь не обиделась. Просто посмотрела долго, потом сказала:
– Способна. Я чувствую очень много. Именно поэтому я и выбрала жить одна. Когда чувствуешь слишком много, нужно беречь себя.
– От семьи?
– От обязательств. Елена, вы молодая. Вам тридцать восемь. Впереди ещё половина жизни. Вы не понимаете, что значит проснуться в шестьдесят лет и понять, что ты ни разу не жила для себя. Ни разу. Всегда для кого–то. Муж, ребёнок, родители. А потом внуки. И так до конца. До самой смерти. Нет. Я выбрала себя.
– Даже если это значит одиночество в старости?
– Я не одинока. У меня есть подруги. Есть занятия, которые мне нравятся. Есть свобода. Это дороже, чем дежурные визиты внуков раз в год.
– Дежурные?
– А какие ещё? Вы живёте в Москве. Далеко. Приехали бы, провели бы неделю из вежливости. Дети бы скучали, Андрей нервничал. Вы готовили бы, убирали, чувствовали себя обязанной развлекать меня. А я бы чувствовала себя обузой. Зачем это всё?
Елена не знала, что ответить. Потому что в словах Анны Петровны была своя правда. Жестокая, неприятная, но правда. Они действительно приехали из вежливости. Потому что «так надо». Потому что семейные ценности. Потому что дети должны знать бабушку. Но если сама бабушка этого не хочет?
– А Андрей? – спросила Елена. – Ему ведь больно.
– Знаю. Но я не могу жить для того, чтобы ему не было больно. Я и так так жила. Долго.
– Вы его вообще любили?
Анна Петровна вздохнула. Первый раз за всё время Елена увидела в её глазах что–то похожее на боль.
– Любила. Люблю. Но материнская любовь не обязывает меня жертвовать собой. Я родила его, вырастила, дала образование. Он взрослый мужчина с семьёй. Моя задача выполнена.
– Это так не работает.
– Почему?
– Потому что семья, это не задача. Это связь. Навсегда.
– Для вас, может быть. Для меня, нет. Я разорвала эту связь. Сознательно. Двенадцать лет назад, после смерти мужа. И мне стало легче. Понимаете? Легче.
Елена встала. Больше сил не было сидеть, слушать. Это был какой–то кошмар. Как можно так говорить о семье? О сыне? О внуках?
– Вы чудовище, – сказала она тихо.
– Может быть, – Анна Петровна не повысила голос. – Но это моё право. Как понять пожилого человека, который не хочет быть удобным? Попробуйте, Елена. Попробуйте не судить.
– Не смогу.
– Тогда просто живите своей жизнью. А я буду жить своей.
Елена вышла. В комнате легла рядом с Андреем, он проснулся.
– Опять говорила с ней?
– Да.
– И?
– Ничего. Всё то же.
Андрей обнял её. Молча. Просто держал. И Елена вдруг поняла, что ему ещё хуже, чем ей. Потому что это его мать. Его кровь. И он не может ни принять, ни отпустить.
Утром собрались быстро. Дети радовались, что едут домой. Анна Петровна вышла попрощаться. Стояла в дверях, сухая, прямая.
– Счастливого пути.
– Спасибо, – Андрей взял сумки.
– Андрей.
Он обернулся.
– Я не жалею. Хочу, чтобы ты знал.
– Я понял, мама.
– И ты?
Он помолчал. Потом сказал:
– Я не знаю. Мне нужно время.
Она кивнула. Соня и Максим помахали ей рукой, она помахала в ответ. Коротко, без улыбки. Дверь закрылась. Всё.
В машине, которую вызвали до вокзала, Елена сидела и смотрела в окно. Город проплывал мимо, серый, чужой. Дети болтали о чём–то своём. Андрей молчал, вёл машину. Нет, не вёл, сидел на заднем сиденье, машину вёл водитель такси. Андрей просто смотрел прямо перед собой.
– Пап, – вдруг спросил Максим, – а мы ещё приедем к бабушке?
Андрей повернулся к сыну. Лицо у него было усталое, очень.
– Не знаю, Макс. Может быть.
– А я не хочу, – сказала Соня. – Там скучно.
– Там холодно, – добавил Максим.
Дети быстро переключились на что–то другое. А Елена смотрела на Андрея и думала о том, что конфликт поколений, это не про возраст. Это про то, что люди хотят разного. Она хотела семью, тепло, традиции. Анна Петровна хотела свободу. И кто из них прав?
Поезд ушёл в шесть вечера. Устроились в купе, дети сразу залезли на верхние полки, стали играть. Андрей сидел у окна, курил в тамбуре. Елена разбирала сумки, раскладывала вещи.
Когда стемнело и дети уснули, они сидели внизу, пили чай из стаканов в подстаканниках. За окном мелькали огни городов, деревень. Елена смотрела на своё отражение в стекле и видела чужую женщину. Усталую, растерянную.
– Андрюш, – сказала она тихо, – мне страшно.
– Чего?
– Что ты станешь таким же. Что когда–нибудь отгородишься от нас, от детей. Что скажешь: «Моя задача выполнена».
Он посмотрел на неё долго. Потом взял за руку.
– Не стану.
– Откуда ты знаешь?
– Не знаю. Но я другой. Я видел, как она жила. И я не хочу так.
– А вдруг это передаётся? Вдруг это в крови, такое умение отрезать людей?
– Лен, прекрати. Ты себя накручиваешь.
– Не могу. Я думаю об этом с первого дня. Психология пожилых людей, я всё пытаюсь понять. Читала статьи, помнишь, перед поездкой? Там писали про одиночество после смерти мужа, про депрессию, про то, что пожилые люди замыкаются. Но там не было ничего про такое. Про отказ от семьи.
– Потому что это ненормально.
– Или нормально. Просто мы не хотим признавать. Границы в отношениях с родственниками, право каждого на свою жизнь. Вдруг она права, а мы нет?
Андрей отпустил её руку. Откинулся на спинку, закрыл глаза.
– Не знаю, Лен. Я правда не знаю. Мне больно, мне обидно, мне хочется её ненавидеть. Но я не могу. Потому что я её помню другой. Когда я был маленький, она пекла блины по воскресеньям. Читала мне сказки на ночь. Водила в парк, на карусели. А потом что–то сломалось. Может, отец сломал. Может, жизнь. Не знаю.
– Она сказала, что не жалеет.
– Слышал.
– И что ты чувствуешь?
Он открыл глаза, посмотрел на неё.
– Ничего. Пустоту. Как будто мамы уже нет. А есть незнакомая женщина, которая когда–то ею была.
Елена хотела обнять его, но не стала. Просто сидела рядом. Поезд мерно стучал колёсами. За окном темнота. Где–то там, в этой темноте, остался город, квартира, женщина, которая выбрала себя. И никто не знал, правильно это или нет.
– А что мы скажем детям? – спросила Елена. – Когда они подрастут и спросят, почему мы не ездим к бабушке Анне?
– Скажем правду. Что она хочет жить одна.
– И они поймут?
– Не знаю. Может, когда сами станут взрослыми.
– А может, осудят. Её. Или нас, за то, что не настаивали.
– Может.
Они замолчали. Чай остыл, но никто не стал пить. Просто сидели, смотрели в окно. На верхних полках сопели дети, такие родные, такие свои. Елена подумала о том, что когда–нибудь они вырастут, уедут, заведут свои семьи. И она станет бабушкой. И что она выберет тогда? Внуков или себя? Обязанность или свободу?
Ответа не было. Как не было его у Анны Петровны двенадцать лет назад. Она просто выбрала. Жёстко, бескомпромиссно. И теперь все расплачиваются за этот выбор. Она, одиночеством, которое когда–нибудь станет невыносимым. Андрей, болью от потери матери, которая жива. Дети, непониманием, почему бабушка их не любит. Елена, страхом перед будущим.
– Андрюш, – снова заговорила она, – а ты её простишь когда–нибудь?
Он долго молчал. Потом сказал:
– Не знаю. Спроси меня через год. Или через десять. Сейчас не знаю.
– А я её не прощу. Никогда. За Соню, за Максима. За то, как они смотрели на неё и не понимали.
– Это твоё право.
– Как и её право, жить для себя?
– Да.
Елена почувствовала, как подступают слёзы. Зажмурилась, сдержала. Не хотела плакать. Не хотела, чтобы Андрей видел. Он и так измучен.
– Знаешь, что страшнее всего? – прошептала она. – Что я её немного понимаю. Вот эту усталость от всех. Это желание просто взять и уйти. Никому ничего не объяснять, не оправдываться. Просто жить, как хочешь.
– Ты так чувствуешь?
– Иногда. Когда дети капризничают, когда ты на работе допоздна, когда родители звонят и просят помочь. Иногда хочется исчезнуть. Хотя бы на день.
– Это нормально, Лен. Все так чувствуют.
– Но не все уходят насовсем.
– Нет. Не все.
Поезд набирал скорость. Через окно мелькали огни, станции, платформы. Люди садились, выходили. Жизнь продолжалась. А они ехали домой, в Москву, в свою квартиру, к своей жизни. И что–то оборвалось там, в том городе. Что–то важное, чего уже не вернёшь.
Елена вдруг вспомнила, как три года назад они звали Анну Петровну на день рождения Сони. Приглашали, уговаривали. А она отказалась. Сказала, что у неё встреча клуба. Тогда Елена обиделась, сочла это неуважением. Теперь понимала, это был выбор. Осознанный. Клуб вместо внучки. Своя жизнь вместо семьи.
– Ты думаешь, она когда–нибудь пожалеет? – спросила Елена.
– Может быть. Когда состарится совсем. Когда понадобится помощь.
– И что тогда?
Андрей пожал плечами.
– Не знаю. Посмотрим. Может, помогу. Может, нет. Сейчас не могу сказать.
– А я не помогу, – твёрдо сказала Елена. – Пусть её подруги из клуба помогают. Или государство. Но не я.
– Хорошо. Это твой выбор.
– Как и её выбор, бросить нас?
– Она нас не бросала, Лен. Мы для неё чужие. Так она сказала.
– Ещё хуже.
Они снова замолчали. Тишина в купе была тяжёлая, давящая. Хотелось выйти, подышать, но дети спали, оставить их одних нельзя. Елена закрыла глаза, попыталась уснуть. Не получалось. В голове крутились слова Анны Петровны: «Моя задача выполнена». Какая задача? Родить? Вырастить? А любить, это не задача? Быть рядом, это не задача?
Или всё, таки это выбор. И каждый выбирает сам. Кто–то выбирает семью до конца. Кто–то выбирает себя. И никто не может судить. Потому что никто не знает, каково это, прожить сорок пять лет по обязанности.
Елена открыла глаза, посмотрела на Андрея. Он задремал, голова склонилась набок. Лицо усталое, постаревшее за эти дни. Ей стало его так жалко, что сердце сжалось. Он потерял мать. Не физически, но по сути. И это больнее, чем смерть. Потому что человек жив, где–то там, в своём городе, в своей квартире. Но его нет. И не будет.
Поезд мчался сквозь ночь. До Москвы оставалось часов десять. Елена достала телефон, хотела написать маме. Рассказать, что случилось. Но не стала. Что рассказывать? Что свекровь отказалась быть бабушкой? Что выбрала свободу вместо внуков? Мама не поймёт. Скажет: «Как так можно?» И будет права. И не права одновременно.
Елена убрала телефон, укрылась пледом. Постепенно задремала. Снилось что–то странное, обрывками. Анна Петровна на кухне, один за столом. Пустые чашки. Тишина. Книга в руках. И лицо, спокойное, отрешённое. Счастливое? Может быть.
Проснулась от того, что поезд остановился. Какая–то станция, рассвет за окном. Андрей уже не спал, смотрел в окно.
– Скоро приедем, – сказал он.
– Да.
– Лен, давай больше не будем об этом. Ладно? Просто забудем.
– Не получится.
– Попробуем.
Елена кивнула. Но знала, что не получится. Это засело внутри, как заноза. Будет болеть, ныть. Напоминать о себе каждый раз, когда кто–то скажет «бабушка». Каждый раз, когда дети спросят. Каждый раз, когда она сама устанет от жизни и захочет уйти.
Москва встретила серым небом и дождём. Дети радовались, что дома. Елена вызвала такси, они поехали. По дороге Соня спросила:
– Мам, а на Новый год мы поедем к бабушке Люде?
– Да, солнышко.
– А к бабушке Анне?
Елена посмотрела на Андрея. Он отвернулся к окну.
– Нет. Не поедем.
– Почему?
– Потому что ей нужно отдыхать. Она устала.
– От нас?
– Нет. От жизни.
Соня задумалась, потом кивнула. Больше не спрашивала. Дети всё чувствуют. Всё понимают. Даже то, что взрослые скрывают.
Дома разобрали вещи, Елена приготовила ужин. Сидели все вместе за столом, ели, говорили о чём–то обыденном. Но Елена чувствовала, что что–то изменилось. Какая–то невидимая трещина прошла через их семью. Не разлом, нет. Просто трещина. Тонкая, почти незаметная. Но она есть.
Ночью, когда все спали, Елена лежала и думала о том, что будет дальше. Время идёт. Дети растут. Жизнь продолжается. А Анна Петровна там, одна, в своей квартире. Читает книги, ходит в клуб, пьёт кофе по утрам. Свободная. Счастливая, может быть.
И кто скажет, что это неправильно? Кто скажет, что нужно жертвовать собой ради других? Елена не могла. Потому что сама иногда хотела того же. Тишины. Покоя. Свободы.
Но выбрать, это значит потерять. Анна Петровна выбрала себя и потеряла семью. Елена выбирала семью и теряла себя. Частично. По чуть–чуть. Каждый день.
И что лучше? Что правильнее?
Ответа не было. Как не было его в той квартире, на той кухне, в том разговоре. Просто два человека, две женщины, два выбора. И бездна между ними.
Елена повернулась к Андрею, обняла его. Он проснулся, обнял в ответ.
– Всё будет хорошо, – прошептал он.
– Откуда ты знаешь?
– Не знаю. Просто хочу верить.
Она прижалась к нему, закрыла глаза. И подумала о том, что вера, это всё, что у них осталось. Вера в то, что они не повторят ошибок. Что останутся вместе. Что когда состарятся, не оттолкнут детей.
Но гарантий нет. Никаких. Жизнь длинная, и никто не знает, кем станет к концу. Может, и Елена когда–нибудь скажет: «Моя задача выполнена». Может, и Андрей уйдёт в себя, как его мать.
А может, нет. Может, они найдут баланс. Между семьёй и собой. Между обязанностями и свободой. Между тем, что должно быть, и тем, что хочется.
Елена не знала. Просто лежала, слушала дыхание мужа, и думала о женщине в далёком городе, которая тоже не знала. Но выбрала. И теперь живёт с этим выбором. Одна. В тишине. С книгами и кофе по утрам.
И где–то глубоко внутри Елена её даже немного понимала. Хотя и не могла простить. Никогда. За Соню, за Максима, за их глаза, полные непонимания. За вопрос: «Бабушка нас не любит?»
Нет, не любит. Или любит, но по–своему. На расстоянии. Без обязательств. Без тепла. Такая любовь, которая ничего не даёт. И ничего не требует.
А нужна ли такая любовь?
Елена не знала. И никто не знал. Только Анна Петровна, одна, в своей квартире, с книгой в руках и спокойным лицом. Знала ли она? Или тоже сомневалась, по ночам, когда тишина становилась слишком громкой?
Вопросы без ответов. Как трещина в семье. Как пустота между людьми. Как расстояние, которое никогда не преодолеть.
Поезд давно ушёл. Город остался позади. Жизнь продолжалась. А трещина была. Тонкая. Незаметная. Но навсегда.
