Ужин в тот вечер удался на славу: котлеты поджарились ровно, как Нина Петровна любила, картошка была рассыпчатая, салат из свежих огурцов пах укропом и чесноком. Она накрыла на стол, поставила хлеб, разлила компот по стаканам и уже собиралась позвать всех, когда услышала шаги Геннадия в коридоре.
Зять вошел на кухню, снял пиджак, повесил на спинку стула. Нина Петровна стояла у плиты и перекладывала котлеты на блюдо. Геннадий налил себе воды, сел, и тут взгляд его упал на ее руки.
— Это что такое? — спросил он.
Голос у него был ровный, без интонации. Именно так он говорил, когда что-то его задевало всерьез.
— Где? — не поняла она.
— На руках. Ногти.
Нина Петровна посмотрела на свои пальцы. Лак блестел. Темно-бордовый, с мелкими серебристыми блестками. Она сделала его сегодня днем, пока Геннадий был на работе, а Оля с маленьким Мишей ушли в поликлинику. Купила в аптеке за сто двадцать рублей. Наносила осторожно, высушивала над форточкой. Ей понравилось.
— Маникюр, — сказала она спокойно.
— Я вижу, что маникюр. — Геннадий постучал пальцами по столу. — Нина Петровна, вам сколько лет?
— Шестьдесят два.
— Шестьдесят два. И вы считаете это уместным?
Она поставила блюдо на стол. Чашка с компотом звякнула о край тарелки.
— Что именно уместным?
— Вот это. — Он кивнул на ее руки. — Блестки. Это для молодых девочек, которым двадцать лет. Не для женщины вашего возраста.
В коридоре послышались голоса. Оля вернулась с Мишей. Мальчик топал сапогами, что-то рассказывал маме, смеялся. Нина Петровна взяла полотенце, вытерла руки, хотя они были сухие, и ничего не ответила.
За ужином Геннадий больше к этой теме не возвращался. Миша рассказывал про укол, что почти не болело. Оля спрашивала, не забыла ли мама позвонить в управляющую компанию насчет протечки. Нина Петровна отвечала, накладывала внуку картошку, передавала хлеб. Всё шло своим чередом. Но что-то изменилось, и она это чувствовала.
Это были бытовые истории, которые случаются в каждой семье, где живут вместе разные люди с разными привычками. Нина Петровна давно к этому привыкла. После смерти мужа, Виктора Ивановича, она прожила одна почти год, потом дочь настояла на переезде. Оля тогда была беременна вторым, и Нина Петровна согласилась, не долго думая. Продала свою трехкомнатную квартиру на Профсоюзной, часть денег отдала дочери на ипотеку, часть положила на счет. Переехала в эту большую квартиру в новостройке, где у нее была своя комната с окном во двор.
Четыре года прошло. Второй ребенок, Сашенька, появился и вырос до трех лет. Миша пошел в первый класс. Нина Петровна варила, убирала, водила детей к врачам, встречала Мишу из школы, укладывала Сашеньку спать. Оля работала в банке, Геннадий в строительной компании. Жизнь шла, и все, кажется, были довольны. Или так казалось.
Маникюр был сделан без всякого умысла. Просто Нина Петровна зашла в аптеку за валерьянкой и увидела на полке лак. Взяла в руки флакончик, повертела. Цвет был красивый, живой, с искрой. Как давно она не красила ногти. В молодости красила. Потом Виктор сказал однажды, что ярко накрашенные ногти выглядят вульгарно, и она перестала. Носила бесцветный лак или вообще ничего. Сорок лет.
Флакончик стоил сто двадцать рублей.
Она купила его.
На следующее утро Геннадий зашел к ней в комнату. Постучал, вошел, встал у двери. Нина Петровна сидела у окна с книгой.
— Я хотел поговорить вчерашнее, — сказал он.
— Говорите.
— Понимаете, Нина Петровна. Я не против, чтобы вы за собой следили. Это правильно. Но есть вещи, которые… как бы это сказать. Которые выглядят неприлично для человека в определенном возрасте и статусе. Бабушка с блестящими ногтями, вы понимаете, как это смотрится?
— Как?
Он помолчал.
— Странно. Несерьезно. Наши дети на вас смотрят. Миша. Что он подумает?
— Миша вчера сказал, что ногти у меня красивые, — ответила Нина Петровна. — Попросил, чтобы я ему тоже покрасила один ноготок на мизинце.
Геннадий вздохнул. Посмотрел в потолок, потом на нее.
— Нина Петровна. Я прошу вас просто снять этот лак. Это несложно.
— Нет.
Он, кажется, не ожидал такого ответа. Постоял еще секунду, кивнул и вышел.
Оля пришла к ней вечером, когда Геннадий был в душе, а дети спали. Тихонько прикрыла дверь, села на краешек кровати. Была у дочери такая привычка с детства, сидеть именно на краешке, когда хотела о чем-то серьезном поговорить.
— Мам, ну что ты, правда. Неужели так важно?
— Мне нравится, — сказала Нина Петровна.
— Ну нравится, хорошо. Но Гена расстроился. Он не злой человек, ты же знаешь.
— Знаю.
— Может, просто сними? Ради мира в семье.
Нина Петровна смотрела на свои руки. Блестки ловили свет от лампы, рассыпали крошечные точки по стене.
— Олечка, — сказала она. — Я сняла с себя все, что могла. Сорок лет назад я сняла яркий лак потому, что папе не нравилось. Потом сняла красивые серьги, потому что тяжело. Потом перестала краситься ярко, потому что уже немолодая. Потом переехала сюда, чтобы вам помочь. Я не жалею. Но этот лак я не сниму.
Оля долго молчала.
— Хорошо, — сказала она наконец. — Хорошо, мам.
Но лицо у нее было расстроенное.
Следующие дни были напряженные. Геннадий не скандалил, не кричал, это было не в его характере. Он просто стал холоднее. За ужином отвечал коротко. За завтраком читал телефон. Мог войти в комнату, где сидела Нина Петровна с Сашенькой, взять что-то с полки и выйти, не сказав ни слова. Маленькие вещи, почти невидимые. Но она их чувствовала.
Однажды он пришел домой с работы и нашел Нину Петровну на кухне. Она резала овощи для супа, руки мелькали над доской, нож постукивал равномерно.
— Нина Петровна, — сказал он, ставя портфель на стул. — Вы понимаете, что живете в нашей семье? В нашем доме?
Она положила нож. Обернулась.
— Понимаю.
— Тогда будьте добры соблюдать… определенные нормы. Для нас это важно. Для образа семьи. У меня партнеры приходят иногда, коллеги. Что они подумают, увидев такое?
Нина Петровна смотрела на него. Геннадий был высокий, плечистый, в хорошем пиджаке. Усталый, это было видно. Правда, усталый. Но и правда убежденный в своей правоте.
— Геннадий, — сказала она. — Я не ваша вещь. И не элемент декора.
Он скривился.
— Я не говорил, что вы вещь.
— Но говорили про образ.
Он взял портфель и ушел из кухни. Нина Петровна постояла, потом снова взяла нож. Руки были твердые.
В ту же ночь она долго не спала. Лежала в темноте и думала. Не с обидой, не со злостью, просто думала спокойно, как бухгалтер считает цифры. Что у нее есть. Своя квартира на Профсоюзной, которую она сдает. Деньги на счете, небольшие, но есть. Здоровье неплохое, разве что колено побаливает к непогоде. Силы есть. Ум есть. И квартира пустует, соседка Клава смотрит за ней, но всё равно пустует.
Она приняла решение примерно в четыре утра. Тихо, без слез.
Оле она сказала утром, пока Геннадий был в ванной, а дети ели кашу.
— Олечка, я переезжаю обратно.
Оля замерла с ложкой в руке.
— Мам. Ты серьезно?
— Серьезно.
— Но почему, мам? Из-за маникюра? Это глупо, это просто лак.
— Не из-за лака. Из-за того, что я наконец вспомнила, что у меня есть своя квартира.
Оля потом звонила три раза. Потом приехала сама, без Геннадия. Сидела на кухне старой квартиры, где пахло нежилым помещением и немного пылью, и смотрела, как мама расставляет по местам вещи из пакетов.
— Мам, как ты здесь одна будешь?
— Как жила до вас, так и буду.
— А Сашенька? Он к тебе привык.
— Я буду приходить. Или вы будете приезжать. Мы не на разных планетах живем.
Квартира на Профсоюзной была та самая, где они жили с Виктором. Трехкомнатная, с высокими потолками, старыми паркетными полами, которые скрипели в одном месте у окна. Когда въехали новые жильцы, арендаторы, Нина Петровна с трудом переступала порог, потому что казалось: вот сейчас выйдет Виктор из кабинета, спросит, что на ужин. Теперь арендаторы съехали три недели назад, квартира стояла пустая, и Нина Петровна впервые за много лет была в ней одна.
Первые дни были странные. Скрип паркета у окна слышался по ночам особенно громко. Батареи гудели. В холодильнике ничего не было, кроме пачки сливочного масла и кефира. Она ходила по комнатам и как будто примеривалась к пространству заново.
Потом начала наводить порядок. Сняла старые шторы, постирала. Купила на рынке горшок с геранью, поставила на подоконник. Передвинула диван к другой стене. Это было незначительно, но почему-то важно: переставить диван так, как она хочет, а не так, как стоял всегда.
Недели через две она шла мимо библиотеки на соседней улице и увидела объявление на двери. «Требуется помощник библиотекаря, неполный день». Нина Петровна всю жизнь работала бухгалтером, никакого отношения к библиотекам не имела. Но зашла.
Заведующая Людмила Семеновна оказалась маленькой энергичной женщиной лет пятидесяти пяти с очками на цепочке.
— Опыта нет, но это и не нужно, — сказала она, разглядывая Нину Петровну. — Нужно расставлять книги, помогать читателям, иногда вести запись. У нас три дня в неделю, с десяти до двух. Платят немного, но стабильно.
— Я согласна, — сказала Нина Петровна.
Людмила Семеновна посмотрела на ее руки.
— Маникюр у вас красивый.
— Спасибо.
— Мне нравятся люди, которые за собой следят. Приходите в понедельник.
В библиотеке пахло бумагой и немного сыростью, как и положено. Читателей ходило не так много. В основном пенсионеры, несколько мам с детьми, иногда студенты. Нина Петровна быстро освоилась. Расставляла книги по алфавиту, помогала найти нужное, разговаривала с посетителями. Работа была несложная, но живая. Каждый день что-нибудь случалось: или бабуля приходила за детективами Марининой и они полчаса обсуждали, кто лучше, или мальчик лет десяти просил подобрать что-нибудь про динозавров и смотрел такими серьезными глазами, что Нина Петровна чувствовала себя настоящим специалистом.
Появились знакомые. Тамара, постоянная читательница, всегда бравшая исторические романы. Они иногда после библиотеки шли пить кофе в кафе на углу. Разговаривали про книги, про детей, про жизнь. Тамара была разведена, жила одна, говорила много и смешно. Нина Петровна поймала себя на том, что смеется, и удивилась, потому что давно не смеялась вот так, просто так, за кофе.
Оля звонила каждые два дня. Рассказывала про Мишу, про Сашеньку. Иногда спрашивала осторожно, как мама, не скучно ли одной. Нина Петровна говорила честно: поначалу было непривычно, теперь ничего.
— Мам, Сашенька спрашивает про тебя. Говорит, где бабушка с красивыми ногтями.
Нина Петровна засмеялась.
— Передай, что бабушка с красивыми ногтями скоро приедет.
Она и правда приезжала, раза два в неделю. Привозила пирожки или что-то вкусное, сидела с детьми, читала Сашеньке вслух. С Геннадием здоровалась вежливо, он отвечал так же. Разговора не было, но и открытого напряжения тоже. Просто двое взрослых людей, которые держат дистанцию.
В конце октября в библиотеку пришел новый читатель. Нина Петровна сразу его заметила, потому что он стоял посреди зала и смотрел растерянно, как будто впервые оказался в таком месте. Лет шестидесяти пяти, невысокий, в клетчатой рубашке, с сединой на висках. Нина Петровна подошла.
— Вы ищете что-то конкретное?
— Да. — Он посмотрел на нее. — Наверное, что-нибудь про историю. Русскую историю. Я всю жизнь работал инженером, теперь вышел на пенсию и вот… хочу читать. Не знаю, с чего начать.
— Это хороший вопрос, — сказала Нина Петровна. — Пойдемте, я покажу.
Его звали Анатолий Николаевич, и он стал приходить каждую неделю. Брал книги, возвращал, иногда задерживался у стойки поговорить. Рассказывал про то, что прочитал, про какое-нибудь историческое событие, которое его зацепило. Нина Петровна слушала, отвечала, иногда спорила. Анатолий Николаевич спорил охотно, но без обиды, это ей нравилось.
Однажды он спросил, не хочет ли она выпить кофе. Нина Петровна секунду подумала.
— Хочу, — ответила она.
Они пошли в то самое кафе на углу, где она иногда бывала с Тамарой. Сидели долго, разговаривали про книги, про город, про пенсионную жизнь, про внуков у него было двое, он показал фотографии на телефоне. Нина Петровна тоже показала Мишу и Сашеньку. Анатолий Николаевич сказал, что у Саши смешные уши, прямо как у зайца, и это было так точно замечено, что Нина Петровна засмеялась.
Когда расходились, он задержал взгляд на ее руках.
— Красивый маникюр, — сказал он. — Мне нравится, когда женщины не запускают себя.
Нина Петровна посмотрела на свои пальцы. Лак она поменяла уже дважды, теперь был темно-зеленый с золотом.
— Спасибо, — сказала она, и это было не просто вежливое слово, а что-то большее, хотя она не стала бы объяснять что именно.
В ноябре Оля позвонила с особой интонацией, той, которую Нина Петровна хорошо знала: дочь что-то просит, но еще не решила, как сказать.
— Мам, у Миши через три недели день рождения. Мы хотим сделать маленький праздник, позвать нескольких его одноклассников. И тебя, конечно. Ты придешь?
— Приду. Что надо приготовить?
— Торт испеки, пожалуйста. Он просит с кремом и с марципановыми фигурками. Ты умеешь.
— Сделаю.
Помолчала, потом добавила:
— Мам, и… Гена тоже хочет, чтобы ты пришла. Он сам сказал.
Нина Петровна не знала, что на это ответить, поэтому просто сказала, что придет, и попрощалась.
Пока в квартире на Профсоюзной шла ее новая жизнь, в большой квартире в новостройке жизнь шла своим путем. Только теперь без помощи Нины Петровны. Оля после работы тащилась в магазин, потому что ужин надо было готовить. Геннадий привозил детей из садика и школы по очереди, потому что больше некому было. Сашенька болел в начале ноября, и они с Олей брали по очереди больничный, и было это неудобно и тяжело.
Миша на той неделе получил двойку по математике, и никто не сел с ним разобрать ошибки, потому что мама устала и легла спать в девять, а папа сказал, что завтра. Потом двойку получил еще раз, и уже учительница написала в дневник, что мальчик невнимателен.
Геннадий нашел запись и сел за стол. Долго смотрел на почерк учительницы. Потом позвал Мишу.
— Иди, поговорим.
Миша сел напротив, насупленный.
— Что происходит? Раньше по математике были пятерки.
— Не знаю, — сказал Миша.
— Кто с тобой занимался?
— Бабушка.
Геннадий постучал пальцем по дневнику. Раньше этот жест означал, что он думает.
— Понял, — сказал он наконец. — Завтра сядем вместе.
Нина Петровна об этом не знала. Она в тот вечер сидела у себя, штопала носок и слушала радио. На кухне булькал чайник. Герань на подоконнике цвела мелкими розовыми цветочками, которых не было еще месяц назад. Нина Петровна заметила бутон и почему-то обрадовалась, как будто это было что-то важное.
Квартира за эти два месяца стала своей. Она переставила мебель еще раз, повесила другие шторы, купила новую скатерть на кухонный стол. Плед на диване был теплый, яркий, оранжевый. Она бы раньше такой не купила: Виктор считал, что оранжевый цвет в интерьере кричащий. Теперь она купила и он ей очень нравился.
Тамара приходила в гости, они пили чай, смотрели кино на старом ноутбуке. Анатолий Николаевич однажды принес домашнего варенья из крыжовника, сказал, что сам сварил, не верь ему. Нина Петровна попробовала, засмеялась и сказала, что верит, варенье было вкусное. Они стояли в коридоре, он в пальто, она в теплом свитере, и был этот момент каким-то уютным и немного неловким одновременно.
Потом она думала об этом неловком моменте и улыбалась. Просто улыбалась, и больше ничего.
День рождения Миши был назначен на субботу. Нина Петровна пекла торт с пятницы вечера. Делала бисквит, потом крем, потом марципановые фигурки: маленькую машинку, домик, смешного котика. Миша любил котиков. Упаковала в коробку, перевязала лентой.
Утром в субботу надела хорошее платье, серое, с мягкими складками. Покрасила ногти заново, специально. Выбрала яркий, праздничный, алый с серебром. Посмотрела в зеркало и осталась довольна.
Поехала на метро, вышла на нужной станции. Шла по знакомым улицам и думала, что странно: она прожила здесь четыре года, а теперь идет как в гости. Не с тревогой, просто странно.
Оля открыла дверь и сразу обняла.
— Мамочка, пришла. Как хорошо.
— А ты думала, не приду?
— Думала, вдруг что-то случится. — Оля засмеялась, немного нервно.
В квартире было шумно. Дети носились по коридору. Несколько Мишиных одноклассников уже пришли, тут же была Олина подруга Наташа с мужем. Стол на кухне был накрыт не очень умело, видно, что Оля старалась, но давно не накрывала для гостей без помощи.
Геннадий вышел из комнаты, когда Нина Петровна снимала пальто. Остановился в дверях. Она посмотрела на него.
— Добрый день, — сказала она.
— Добрый, — ответил он. — Хорошо, что приехали.
Это был не разговор, но это были слова, произнесенные без холода.
Миша налетел на нее со всей силой семилетнего ребенка.
— Бабуля! Ты принесла торт?
— Принесла.
— С котиком?
— С котиком, с машинкой и с домиком.
— Ура!
Он схватил ее за руку и потащил в комнату показывать подарки. Нина Петровна шла за ним и думала, что вот она, главная причина, почему она здесь. Не чтобы помириться, не чтобы вернуться, а просто потому что это ее внук.
Праздник шел хорошо. Дети ели, играли, шумели. Взрослые разговаривали. Торт резали торжественно, Миша дул на свечки три раза, всё никак не задувал все восемь сразу. Нина Петровна сидела рядом и держала его за плечо.
Потом дети пошли в комнату играть. Там была настольная игра, большая, с маленькими фишками и картами. Нина Петровна заглянула в дверь и увидела, что Миша стоит посреди комнаты с растерянным лицом.
— Что случилось?
— Потерялась деталь, — сказал он расстроенно. — Маленькая такая, белая. Ключик от домика в игре. Без него нельзя играть.
Дети уже ползали по полу, шарили руками. Комната была полутемная, торшер давал желтый свет, в углах было почти темно.
— Да вот же, — вдруг сказал кто-то из мальчиков. — Под диваном. Вон блестит что-то.
Нина Петровна нагнулась. Под краем дивана, в самом темном месте, что-то поблескивало. Она протянула руку, и тут поняла, что это блестят не блестки на детальке, а отсвет упал на ее ногти. Она нащупала маленький белый ключик пальцами и вытащила.
— Вот он.
Миша схватил деталь и засиял.
— Ты нашла! Бабуля, ты нашла!
Один из мальчиков, кажется Ваня, посмотрел на ее руки.
— Вау. Какие ногти. Они светятся?
— Немного, — сказала Нина Петровна. — Там блестки.
— Классно, — сказал Ваня с искренним восхищением.
Несколько девочек подбежали посмотреть. Загалдели, попросили поближе, одна попросила сфотографировать. Нина Петровна смеялась и держала руки как модель, и в этом было что-то смешное и радостное одновременно.
Геннадий стоял в дверях. Он вышел из кухни, услышав шум, и теперь смотрел на всё это. Дети вокруг Нины Петровны, ее смех, маленький белый ключик на ладони, блестящие ногти. Что-то в его лице было другое, не то обычное, сдержанное и немного недовольное, а что-то другое. Он смотрел и молчал.
Потом дети убежали играть, Нина Петровна выпрямилась и увидела зятя в дверях. Они посмотрели друг на друга секунду. Она ничего не сказала. Прошла мимо него в кухню.
Гости разошлись около восьми. Оля укладывала Сашеньку. Миша сидел за столом и собирал игру обратно в коробку, аккуратно, потому что теперь знал, как легко терять детали. Нина Петровна мыла посуду. Геннадий пришел на кухню, постоял. Потом взял полотенце и начал вытирать тарелки.
Они несколько минут работали молча.
— Нина Петровна, — сказал он.
— Да.
— Я хочу извиниться.
Она продолжала мыть. Тарелка, ещё одна, стакан.
— За что? — спросила она, хотя знала.
— За тот разговор. И вообще. — Он помолчал. — Я понимаю, что это было… неправильно. То, что я говорил. Вы живой человек, и вы имеете право… ну, делать что хотите с собой. С ногтями. С чем угодно.
Вода шумела из крана. За окном было уже темно.
— Подождите, — сказала Нина Петровна. Вытерла руки о край фартука. — Вы правда так думаете? Или просто слова?
Геннадий поставил тарелку.
— Правда думаю. Я понял, когда вы уехали. Не сразу, но понял. Мы без вас три месяца, и это… — он поморщился, как будто ему было неловко говорить. — Неудобно. Но дело не в этом. Дело в том, что я был неправ. Вот. Извините.
Нина Петровна смотрела на него. Геннадий был красный от смущения, что ему совсем не шло. Он привык быть правым, привык руководить, привык чтобы вещи стояли на своих местах. Признавать ошибки ему явно давалось нелегко. Это делало его в этот момент почти симпатичным.
— Хорошо, — сказала она. — Приняла.
Он кивнул с облегчением. Потом вышел в комнату и через минуту вернулся с небольшим пакетом.
— Это вам. Оля помогала выбирать.
Нина Петровна открыла. Внутри был набор для маникюра в красивой коробке: несколько лаков, пилочки, что-то еще в маленьких флакончиках. Хороший набор, профессиональный на вид.
— Спасибо, — сказала она.
— Пользуйтесь. — Геннадий помолчал. — И… Нина Петровна. Оля скучает. Дети скучают. Вы не думали вернуться?
Она посмотрела на него спокойно.
— Нет. Мне хорошо в своей квартире.
Он снова кивнул, как человек, который понимает, что других ответов ждать не стоит.
— Но приезжать будете?
— Буду. Часто.
Оля пришла из детской, и они втроем допили чай. Разговор был простой, про Мишу, про школу, про то, что Сашенька скоро пойдет в садик. Нина Петровна сидела и думала, что вот это и есть то, чего ей не хватало все эти годы: быть здесь, но не жить здесь. Приходить и уходить. Быть частью этой семьи, но оставаться собой.
Она уехала около десяти. Оля проводила ее до двери, обняла.
— Мам, ты правда счастлива там одна?
— Не одна. У меня есть работа, подруга Тамара, и один знакомый, который варит крыжовниковое варенье.
Оля засмеялась и отпустила.
Нина Петровна вышла на улицу. Ноябрьский воздух был холодный и чистый, пах первым снегом, который еще не лег, но чувствовался уже. Она шла по знакомой улице, мимо знакомых фонарей, и думала о разном.
Думала о том, что сегодня был хороший день. Что Миша дул на свечки и смеялся. Что маленький белый ключик нашелся благодаря блесткам, что это было смешно и правильно. Что Геннадий краснел и всё-таки сказал важные слова, и это ему стоило усилий, и она это видела.
Думала о квартире на Профсоюзной, о скрипе паркета у окна, о герани с розовыми цветочками. О том, что завтра воскресенье и Анатолий Николаевич позвонил и предложил съездить на выставку в исторический музей, она пообещала подумать, но уже знала, что поедет.
Думала, что женские судьбы складываются по-разному. Что одни идут всю жизнь за кем-то, подстраиваясь и уступая, и однажды обнаруживают, что не помнят, кем были сами. Что это бывает в сорок лет, и в пятьдесят, и в шестьдесят два. Что право на счастье в любом возрасте не надо заслуживать, его просто нужно взять, тихо и без лишних слов, как она взяла флакончик лака с аптечной полки.
Не думала она только о том, чтобы всё было как раньше. Раньше было по-своему хорошо. Теперь тоже хорошо, только иначе.
На станции метро она поймала свое отражение в темном стекле. Пальто, шарф, сумка. И руки в перчатках, но она знала, что под перчатками, и это было приятно.
Как обрести себя после 60, пишут в журналах с умными советами. Начни с малого, говорят. Займись йогой, найди хобби, окружи себя позитивными людьми. Нина Петровна никаких советов не читала. Она просто купила флакончик лака за сто двадцать рублей, и это потянуло за собой всё остальное, как будто один маленький узелок, который держал что-то в сжатом состоянии, вдруг развязался.
Семейные отношения, конфликт с зятем, взрослые дети и родители, это всё слова для чужих историй. В своей истории у нее был просто Геннадий, который хотел порядка и не умел говорить о том, что его пугает. Была Оля, которая любила и маму, и мужа, и разрывалась, и это было тяжело, и Нина Петровна это видела и не сердилась. Были дети, Миша с его задумчивыми глазами и Сашенька с ушами зайца. Была квартира с паркетом, который скрипит в одном месте. Был Анатолий Николаевич с крыжовниковым вареньем. Была Тамара, которая смеется громко и некрасиво, и это очень хорошо. Была библиотека, где пахнет бумагой.
Была она сама с маникюром, который ей нравился.
Поезд пришел и унес ее домой. За окном проносились огни тоннелей, и в черном стекле напротив мелькало ее отражение. Спокойное лицо. Хороший день.
Про семью она думала с теплом, но без тоски. Они были рядом, и это хорошо. Но она уже привыкла к скрипу своего паркета, к тишине своих комнат, к тому, что диван стоит там, где она захотела. И возвращаться под чужую крышу, пусть даже дочернюю, она не собиралась.
