– Леночка, мы завтра к вам после обеда. Бочку ту самую привезем, – голос в трубке звучал радостно и не терпел возражений.
Я сжала телефон так, что пальцы побелели.
– Тамара Ивановна, мы же договаривались… Вы сказали, в следующую субботу. У нас завтра планы, Алису в аквапарк…
– Аквапарк! – фыркнула свекровь. – Солнце на дворе, воздух, земля зовет, а вы в какую-то лужу хлорированную… Ладно, пока. Алексей трубку не берет, передай, чтоб к приезду лопаты наточил.
Щелчок. Я опустила руку и долго смотрела в экран, где улыбалась Алиса на фоне жёлтой, только-только зазеленевшей травки нашего газона. Той самой травки, на место которой уже ехала бочка с навозом и непоколебимая воля Тамары Ивановны.
– Кто это был? – из кабинета вышел Алексей, потягиваясь.
– Мама, – тихо сказала я. – Завтра везет нам навоз.
Он поморщился, прошелся к окну, посмотрел на наш участок.
– Ну… что ж. Привезет, значит. Надо же куда-то девать.
И в этой его привычной, примиряющей фразе прозвучал для меня хруст. Тихий, но отчетливый. Как будто треснуло что-то очень важное, что мы так долго и бережно строили. Нашу тишину.
Тишина. Мы мечтали о ней пять лет подряд, пока жили в однушке на шестом этаже панельного дома, построенного ещё при Брежневе. Там не было тишины в принципе. Утром топот за стеной, когда соседи собирали троих детей в школу, грохот посуды, детский плач. Днём ремонт этажом выше, перфоратор вгрызался в бетон с таким остервенением, словно там искали клад. Вечером музыка снизу, басы били в пол так, что дрожали стёкла в серванте. Ночью на лестничной площадке курили и ругались подростки, а в три утра кто-то обязательно хлопал дверью так, что я вскакивала с колотящимся сердцем.
Алексей научился засыпать с берушами. Я не могла. Я лежала и слушала, как где-то за стенами чужой жизни бурлит чужое существование, раздавливающее наше маленькое пространство. Когда родилась Алиса, стало ещё хуже. Она просыпалась от каждого звука, плакала, и я укачивала её часами, шепча про себя заклинание: «Потерпи, скоро у нас будет свой дом, свой дом, свой дом».
Мы копили. Отказывались от отпусков, от кафе, от новой одежды. Я брала подработки по вечерам, рисовала логотипы для стартапов за три копейки, писала тексты для интернет-магазинов. Алексей перешёл в другую компанию за больший оклад, хотя работа там была нервной, с переработками. Когда Алексей потерял ту работу в кризис, мы думали, что всё рухнуло. Три месяца он искал новое место, а деньги таяли. Тогда Тамара Ивановна привезла конверт с наличными.
– Это вам, – сказала она коротко. – На первый взнос хватит. Мне не нужно, я и так одна.
Алексей взял конверт, не глядя мне в глаза. Я поблагодарила свекровь, и мы действительно добавили эти деньги к ипотеке. Но с тех пор что-то изменилось. Тамара Ивановна стала приезжать чаще. Она смотрела на наши вещи внимательнее, высказывалась про ненужные траты, предлагала свою помощь настойчивее.
Когда мы нашли этот дом на окраине города, маленький, одноэтажный, с участком в шесть соток, я влюбилась с первого взгляда. Участок зарос сорняками, но мне сразу представился газон. Ровный, изумрудный, как в американских фильмах. Алиса будет бегать босиком, мы поставим батут, посадим по краям кусты гортензий. Никаких грядок, никаких ведер с навозом, никакой вечной борьбы с колорадским жуком и фитофторой. Просто красота. Просто дыхание.
Переезд случился в апреле. Мы въехали в дом в субботу, а в воскресенье я уже расстелила рулонный газон. Работала целый день, пока Алексей собирал мебель. К вечеру у меня болела спина, но когда я полила траву из шланга и увидела, как она заблестела на солнце, я почувствовала такое счастье, что расплакалась. Алиса прыгала по газону и смеялась, её светлые волосы развевались на ветру.
– Мама, смотри, какая мягкая травка! Как ковёр!
– Да, солнышко, – я обняла её. – Это наш ковёр. Наш дом.
Первую неделю мы просто наслаждались. Тишиной, пространством, возможностью открыть окна и не услышать ничего, кроме птиц. Алексей жарил шашлыки на новеньком мангале, я читала на террасе книгу, которую не могла дочитать три года. Алиса строила домики из веток. Вечерами мы сидели втроём, смотрели на закат и просто молчали. Это было счастье. Настоящее, тихое, наше.
Потом приехала Тамара Ивановна.
Она позвонила заранее, но не спросила, удобно ли нам, а просто сообщила, что будет через час. Я ещё не успела испугаться, как во дворе затормозила её старая бежевая «Лада». Свекровь вышла из машины в своих вечных синих брюках и клетчатой рубашке, оглядела участок острым взглядом и первое, что сказала:
– Земля-то какая! Чернозём, поди? Здесь целый огород можно разбить!
– Здравствуйте, Тамара Ивановна, – я постаралась улыбнуться. – Проходите, чай поставлю.
– Да погоди ты с чаем, – она прошла к центру газона, присела на корточки и сгребла ладонью траву, обнажив землю. – Эту американскую дурь зачем понасеяли? Толку от неё никакого. Сколько отдали?
– Рулонный газон, двадцать тысяч, – пробормотала я.
Тамара Ивановна выпрямилась и посмотрела на меня так, будто я призналась в растрате семейного бюджета на наркотики.
– Двадцать тысяч? На траву? Господи, да вы с ума посходили. Я б вам своей травы накосила, бесплатно. А тут можно было картошки мешков пятнадцать посадить, помидоров, огурцов. Вы ж на еде экономили бы.
Я промолчала. Алексей вышел на крыльцо, обнял мать.
– Привет, мам. Не придирайся, нам так нравится.
– Тебе нравится, потому что ты городской вырос, – проворчала она, но смягчилась. – Ладно, раз уж так. Но вот это вот, – она ткнула пальцем в дальний угол участка, – это точно под грядки. Тень там, помидоры любят. Привезу на днях рассаду, посадим.
– Мама, мы пока разбираемся ещё, – начал Алексей, но она уже махнула рукой.
– Чего разбираться. Май на носу, сажать пора. Я вам в помощь, не переживайте.
Она ушла в дом, и я посмотрела на Алексея. Он пожал плечами.
– Ну что такого? Пару помидоров посадим. Алиса будет рвать, ей же интересно.
– Лёш, я не хочу огород. Мы про это говорили.
– Лен, не драматизируй. Это же мама. Она хочет помочь.
Я не стала спорить. Тогда мне казалось, что это мелочь. Пара кустов помидоров в углу участка, ну и что. Это ведь не конец света.
Через три дня Тамара Ивановна приехала снова. С ящиком рассады.
– Вот, – объявила она, водружая ящик на стол на террасе. – Десять кустов. Сорт проверенный, сладкие будут. Я их сама вырастила.
Маленькие зелёные стебельки торчали из пластиковых стаканчиков. Они выглядели трогательно и беззащитно. Я не могла сказать «заберите их обратно». Это было бы жестоко.
– Спасибо, – сказала я. – Но куда их сейчас? Земля ещё не готова.
– На подоконник поставьте, пока погода установится. Я через неделю приеду, землю вскопаем.
Она уехала до того, как я успела что-то возразить. Алексей перенёс ящик в дом. Рассада встала на подоконник кухни, закрывая половину света. Я поливала её через день, чувствуя себя странно. Это были не мои растения. Это было вторжение, мягкое, но неумолимое.
Тамара Ивановна приезжала каждую субботу. Без предупреждения, без вопроса «удобно ли». Она привозила мешки с землёй, с удобрениями, инструменты, новую рассаду. Огурцы. Кабачки. Клубнику. Каждый раз она смотрела на газон с таким укором, будто он был личным оскорблением.
– Леночка, ну зачем тебе эта трава? Она жрёт воду, а толку? Дети на ней играют, вытопчут, проплешины будут. Лучше засадить всё полезным.
– Нам нравится газон, – отвечала я, стараясь сохранять спокойствие. – Мы планировали сделать зону отдыха, поставить шезлонги.
– Шезлонги! – она всплёскивала руками. – Молодые вы ещё для шезлонгов. Отдыхать будете на пенсии. А сейчас надо трудиться, землю кормить, она вас потом прокормит.
Я пыталась разговаривать с Алексеем. По вечерам, когда Алиса засыпала, я заводила этот разговор снова и снова.
– Лёш, поговори с мамой. Она не слушает меня. Я не хочу огород. Я хотела дом, где можно просто дышать, а не вкалывать с утра до ночи.
– Лен, ну она же хочет помочь. Ты видела, как она радуется? Для неё это важно.
– А для меня неважно?
– Важно. Но разве пара грядок такая проблема?
– Для меня, да! Это моё пространство. Наше пространство. Я не хочу, чтобы каждую субботу сюда приезжали и диктовали, что делать.
– Она не диктует. Она предлагает.
– Алексей, она не спрашивает! Она просто приезжает и делает.
Он вздыхал, потирал лицо руками.
– Лена, она одна живёт. У неё нет никого, кроме нас. Она всю жизнь на земле, она по-другому не умеет. Это её способ проявить любовь.
– А мой способ, значит, не важен?
– Твой важен. Но мама нам помогла. Мы бы не купили этот дом без её денег. Я не могу просто взять и сказать ей «не приезжай».
Вот оно. Вот настоящая причина. Долг. Чувство вины. Обязательство, которое висело над нами, как дамоклов меч. Я понимала его позицию. Но от этого было не легче.
Недели шли. Тамара Ивановна обустраивалась на нашем участке всё увереннее. Она приносила свои инструменты, оставляла их в сарае. Приносила свою старую садовую мебель, ставила её в углу, где собиралась сажать грядки. Она начала делать замечания по поводу того, как я убираю дом, как одеваю Алису, что готовлю на ужин.
– Леночка, ты б котлеты делала почаще. Мужику мясо нужно, а ты всё овощи да салаты.
– Тамара Ивановна, Алексей любит овощи.
– Любит, потому что не пробовал нормальных котлет. Я тебе рецепт дам, по-киевски. Лёша их в детстве обожал.
Она готовила на нашей кухне, не спрашивая. Открывала холодильник, морщилась, качала головой. Вытаскивала мои йогурты и миндальное молоко.
– Это что за ерунда? Зачем такое покупать? Дорого же. Вот я молоко у своей соседки беру, настоящее, коровье. Привезу вам.
– Не надо, спасибо. У Алисы непереносимость лактозы.
– Какая непереносимость? Чепуха это всё. Просто желудок не приучен. Надо понемногу давать, привыкнет.
Я стискивала зубы и молчала. Но внутри меня копилось раздражение, которое с каждым днём становилось всё тяжелее. Это было не просто раздражение. Это была боль. Потому что я чувствовала, как границы моего личного пространства стираются, как моё мнение, мои желания, моя автономия растворяются в благих намерениях свекрови и молчаливом согласии мужа.
Конфликт нарастал постепенно, как снежный ком. Мелкие стычки, недомолвки, натянутые улыбки. Тамара Ивановна приезжала всё чаще. Она начала оставаться ночевать, потому что «поздно уже, темно, дорога опасная». Она спала на диване в гостиной, и утром я находила её на кухне, где она уже хозяйничала, варила кашу Алисе, отчитывала за то, что я даю ребёнку «эти покупные хлопья, одна химия».
Однажды я проснулась в восемь утра и услышала, как Алиса смеётся внизу. Спустилась. На кухне Тамара Ивановна кормила внучку блинами со сгущёнкой.
– Доброе утро, – сказала я, стараясь не показывать, что во мне закипает.
– Вот, внучку покормила. Спала ты, будить не стала. Алиса уже проснулась, попросила кушать.
– Тамара Ивановна, у Алисы режим. Она завтракает в девять, после зарядки.
– Да какой режим, ребёнок голодный был. Зачем его морить?
– Я его не морю. У нас есть расписание, так рекомендовал педиатр.
– Педиатры нынче все молодые, опыта ноль. Я трёх детей вырастила у себя на улице, всех кормила, когда попросят, и ничего, здоровые выросли.
Я посмотрела на Алису. Её лицо было измазано сгущёнкой, в глазах виноватый блеск. Она знала, что бабушка нарушила правила, но блины были слишком вкусными, чтобы отказаться.
– Алиса, иди умываться, – сказала я тихо.
Дочка соскользнула со стула и убежала наверх. Я повернулась к Тамаре Ивановне.
– Я прошу вас, не кормите её сладким по утрам. У неё потом живот болит.
– Ничего не болит. Это ты себе надумала. Дети сладкое любят, что в этом такого?
– То, что это мой ребёнок, и я решаю, чем его кормить.
Свекровь поджала губы. Встала, демонстративно начала мыть посуду.
– Ну конечно. Ты решаешь. Я тут никто, так, помощница бесплатная.
Я вышла из кухни, чтобы не наговорить лишнего. Поднялась к себе, легла на кровать и закрыла лицо руками. Сердце колотилось. Хотелось плакать, кричать, выгнать всех из дома и остаться одной. Но я не могла. Потому что это была мать моего мужа. Потому что она, по её словам, «хотела как лучше». Потому что Алексей сказал бы, что я преувеличиваю.
Он так и сказал, когда я попыталась обсудить это вечером.
– Лена, ну накормила бабушка внучку блинами. Разве это трагедия?
– Дело не в блинах! Дело в том, что она не уважает мои правила. Она делает вид, что я не существую. Что моё мнение не имеет веса.
– Она не делает вид. Она просто по-своему.
– А я должна терпеть её «по-своему» в своём доме?
– Лена, это и её дом тоже, в каком-то смысле. Она помогла нам его купить.
– Значит, теперь она имеет право диктовать нам, как жить?
– Она не диктует!
– Диктует! Каждый день! Про еду, про одежду, про воспитание, про участок! Я не могу больше!
Он вздохнул, устало, обречённо.
– Что ты хочешь, чтобы я сделал? Выгнал мать?
– Я хочу, чтобы ты встал на мою сторону. Хоть раз. Хоть раз сказал ей, что здесь мои правила, моя территория, моя семья.
– Лена, она моя мать. Я не могу выбирать между вами.
– Но выбираешь. Каждый раз ты выбираешь её.
Он посмотрел на меня долго, с болью в глазах. Потом встал и вышел из комнаты. Я осталась одна. Ночь за окном была тихой, но внутри меня бушевала буря. Я поняла, что нахожусь на грани. Ещё чуть-чуть, и что-то сломается окончательно.
Следующие выходные я уговорила Алексея поехать с Алисой к моим родителям. Просто на день, просто подышать. Мои родители жили в другом конце города, в хрущёвке, где я выросла. Мама встретила нас пирогами, отец сразу повёл Алису смотреть аквариум с рыбками. Я сидела на кухне, пила чай и чувствовала, как напряжение медленно уходит.
– Ты бледная какая-то, – заметила мама. – Что-то случилось?
– Просто устала.
– Свекровь замучила?
Я удивлённо посмотрела на неё.
– Откуда ты знаешь?
– Лена, я тебя тридцать лет знаю. Вижу, когда ты несчастна. Расскажи.
Я рассказала. Всё. Про газон, про рассаду, про грядки, про блины, про постоянное присутствие, про неуважение к границам. Мама слушала, кивала.
– Понимаю. Ты знаешь, это классическая ситуация. Свекровь считает, что имеет право на участие в жизни сына, потому что она его вырастила. А ты для неё, простите, немножко чужая. Она тебя любит, но по-своему. Через контроль. Вопрос в том, что будешь делать.
– Не знаю. Алексей на её стороне.
– Он не на её стороне. Он застрял посередине. Мужчины не умеют в такие конфликты. Им проще замять, переждать. Но ты не обязана ждать. Ты имеешь право защищать себя.
– Как? Скандалом?
– Если надо, то да. Лучше скандал, чем медленное умирание. Я видела таких женщин, которые терпели годами. Они превращаются в тени. Не давай себя стереть, Леночка. Ты сильнее, чем думаешь.
Мамины слова грели. Я вернулась домой к вечеру, чувствуя себя немного увереннее. Алексей вёл машину молча, Алиса дремала на заднем сиденье. Свернули на нашу улицу. Я увидела знакомую бежевую «Ладу» во дворе. Сердце ухнуло вниз.
– Мама приехала, – констатировал Алексей.
Я вышла из машины. Дверь дома была открыта. Из сарая доносились звуки, лязг металла. Я пошла туда. Тамара Ивановна стояла спиной, перебирала лопаты. Я огляделась. На участке, там, где был газон, там, где Алиса рисовала мелом свой «садик» и раскладывала камушки, чернела свежая, влажная земля. Ровные, аккуратные грядки. Метра три на два. Газон был срезан, сложен в стороне, как ненужный мусор.
Я остановилась. Не могла идти дальше. Не могла дышать. Смотрела на эти грядки и понимала, что это больше, чем просто земля. Это была отменённая моя мечта. Это было стёртое моё пространство. Это было сообщение: «Твоё мнение не важно».
Тамара Ивановна обернулась. Увидела меня и улыбнулась, вытирая руки о фартук.
– А, приехали! Вот, я тут пока вас не было, решила время не терять. Землю вскопала, грядки сделала. Завтра привезу перегной, посадим всё как надо. Алиса будет помидорки рвать, вот обрадуется!
Я стояла. Молчала. Внутри меня что-то лопалось, медленно, как лёд на реке весной. Трещина за трещиной. Я видела, как свекровь продолжает говорить, что-то про сорта и севооборот, но не слышала слов. Слышала только свой пульс в ушах.
– Лена? – окликнул Алексей за спиной. – Ты чего встала?
Я развернулась. Посмотрела на него. Он нёс Алису на руках, она проснулась, тёрла глазки.
– Ты знал? – спросила я тихо.
– О чём?
– О том, что она сегодня приедет копать.
– Ну… мама говорила, что хочет подготовить землю. Я думал, вы же всё равно уехали, какая разница.
– Какая разница?
– Лен, ну…
Я прошла мимо него в дом. Поднялась наверх, закрылась в спальне. Села на кровать и тупо смотрела в стену. Мои руки дрожали. Я хотела плакать, но слёз не было. Была только пустота. Тяжёлая, холодная, безнадёжная.
Внизу хлопнула дверь. Голоса. Алексей что-то говорил матери, она отвечала, смеялась. Обычная жизнь продолжалась. Только я выпала из неё. Я сидела в своей комнате, в своём доме, который перестал быть моим, и не понимала, что делать дальше.
Тамара Ивановна уехала к ночи. Алексей уложил Алису и пришёл ко мне. Я лежала, отвернувшись к стене.
– Лена, поговорим?
– О чём?
– Ну… ты расстроилась из-за грядок. Я понимаю. Но, честно, мне кажется, ты слишком всё близко к сердцу. Газон можно восстановить, на другом месте. А грядки, ну, они же не навсегда. Это же просто земля.
Я перевернулась. Посмотрела на него.
– Это не просто земля, Алексей. Это моя граница. Которую стёрли. Без спроса. Как будто меня нет.
– Лена, никто тебя не стирает. Мама просто хотела помочь.
– Помочь, – я усмехнулась. – Знаешь, что это значит, помогать? Это значит спросить сначала, нужна ли помощь. А не приехать и сделать всё по-своему. Это не помощь. Это насилие. Мягкое, в красивой обёртке, но насилие.
– Ты преувеличиваешь.
– Да? А если бы мои родители приехали и перекрасили стены в доме без твоего ведома? Это тоже мелочь?
– Это другое.
– Почему другое? Потому что это твоя мама, и ты не можешь ей отказать? Потому что она дала нам денег, и теперь ты считаешь, что мы ей по гроб жизни обязаны?
– Не говори так, – он побледнел. – Это некрасиво.
– А знаешь, что некрасиво? Когда муж не защищает жену. Когда он выбирает удобство перед честностью. Я не прошу тебя выгнать мать. Я прошу тебя просто сказать ей, что у нас есть свои планы, своя жизнь, свои границы. Это так сложно?
Он молчал. Смотрел в пол. Потом встал и вышел. Я осталась одна. Опять. Всегда одна в этом доме, где полно людей, но никто не слышит.
Прошла неделя в тягостном молчании. Алексей уходил на работу рано, возвращался поздно. Я делала вид, что всё нормально, ради Алисы. Готовила, убирала, читала дочке сказки. Но внутри я была выжженной пустыней. Рассада на подоконнике желтела. Я забыла её поливать. Она стояла там, корявая, почти мёртвая, как символ всего, что происходило между нами.
В пятницу утром позвонила Тамара Ивановна.
– Леночка, как дела? Я завтра приеду, привезу бочку с перегноем. Надо посадочки удобрить, а то земля бедновата оказалась.
– Тамара Ивановна, не надо бочку. Пожалуйста.
– Как это не надо? Без удобрения ничего не вырастет.
– Мне не нужны эти грядки. Я не просила их. Я не хочу огород.
Пауза. Потом голос свекрови стал холодным.
– Понятно. Ну, тогда передай Алексею, пусть сам решает. Это всё-таки для него я стараюсь.
Она положила трубку. Я стояла с телефоном в руке и понимала, что завтра она приедет. Несмотря ни на что. Потому что она не умела иначе. Потому что для неё моё «нет» не существовало.
Суббота выдалась жаркой. Алиса с утра просилась на улицу, я вывела её во двор, мы рисовали мелками на оставшейся части газона. Я слышала, как она что-то напевает, и мне стало горько. Она даже не помнила, каким был этот газон раньше. Она уже привыкла к грядкам, как дети привыкают ко всему.
В одиннадцать часов приехала «Лада». Я не вышла встречать. Алексей был дома, он сам вышел. Я наблюдала из окна. Тамара Ивановна и он что-то разгружали с прицепа. Большой, чёрный, дурно пахнущий объект. Бочку. Деревянную, огромную, на полтонны, наверное. Они катили её по траве, оставляя за собой примятый след. Запах дошёл до дома, тяжёлый, едкий, невыносимый.
Я вышла. Шла медленно, как во сне. Остановилась в двух метрах от них. Смотрела на эту бочку. На её чёрные, грязные бока. На то, как она стоит на моей земле, на моём газоне, и источает вонь. И вдруг всё, что я терпела, всё, что молчала, всё, что душила в себе, рвануло наружу.
– Уберите это, – сказала я.
Тамара Ивановна обернулась.
– Что?
– Я сказала, уберите эту дрянь. Немедленно.
– Леночка, ты чего?
– Уберите! Я не хочу! Это мой дом! Мой участок! Я не просила грядки, не просила бочку, не просила вашей помощи! Хватит! Вы слышите? Хватит!
Я кричала. Громко, истерично. Соседка через забор выглянула, я видела её краем глаза. Плевать. Пусть слышат все.
Тамара Ивановна побледнела. Смотрела на меня, как на сумасшедшую.
– Я просто хотела…
– Я знаю, что вы хотели! Вы всегда хотите! Но никто не спрашивает, чего хочу я! Я не хочу ваш огород! Не хочу ваши помидоры! Не хочу ваши советы! Я хочу, чтобы вы оставили меня в покое! Чтобы дали мне жить так, как я хочу, в моём собственном доме!
– Лена, заткнись! – Алексей схватил меня за руку. Его лицо перекосилось от злости. – Ты охренела совсем? При матери так орать!
Я вырвала руку.
– Не смей мне говорить, что делать! Ты бы лучше своей матери сказал, чтобы она уважала чужие границы!
– Какие границы? Это моя мать! Она нам помогла купить этот дом! Она имеет право быть здесь!
– Она не имеет права диктовать, как мне жить!
– Она не диктует! Она помогает! А ты неблагодарная эгоистка!
Тишина. Его слова повисли в воздухе. Эгоистка. Он назвал меня эгоисткой. За то, что я защищаю своё пространство. За то, что я хочу быть услышанной. За то, что я не хочу превращаться в тень.
Я посмотрела на него. Потом на Тамару Ивановну. Она стояла, опустив голову, её плечи дрожали. Она плакала. Молча, без звука. Я почувствовала укол вины, но он был слабым, далёким. Все мои силы кончились.
– Я ухожу, – сказала Тамара Ивановна тихо. – Простите. Я больше не буду приезжать. Раз я здесь лишняя.
Она пошла к машине, не оглядываясь. Завела мотор. Уехала, и пыль закрутилась за колёсами. Алексей смотрел ей вслед, потом повернулся ко мне.
– Довольна? – спросил он холодно.
Я не ответила. Прошла мимо него в дом. Поднялась наверх и закрылась в спальне. Легла на кровать и закрыла глаза. Слышала, как внизу Алиса плачет, зовёт меня. Алексей что-то ей говорит. Потом всё затихло. Дом погрузился в тишину. Но это была не та тишина, о которой я мечтала. Это была мёртвая тишина после взрыва. Тишина, в которой ничего не осталось.
Три дня мы не разговаривали. Алексей ночевал на диване. Я ухаживала за Алисой, готовила, убирала, как робот. Чувств не было. Была пустота. И страх. Страх, что всё кончено. Что я разрушила свою семью ради какого-то газона, ради своего упрямства. Что я правда эгоистка.
В понедельник вечером я вышла на террасу. Смотрела на участок. Грядки чернели в сумерках. Бочка всё ещё стояла там, где её оставили. Вонь рассеялась, но символ остался. Я спустилась, подошла к окну кухни. На подоконнике стояла рассада. Засохшая почти, листья сморщенные. Я взяла лейку, налила воды. Поливала эти умирающие стебельки и вдруг почувствовала что-то странное. Жалость. Не к себе, не к Тамаре Ивановне, а к этим растениям. Они не виноваты. Они просто жили, росли, как умели. Их использовали как оружие в чужой войне, а потом бросили.
Я вынесла их во двор. Поставила рядом с грядками. Взяла лопату из сарая. Земля была мягкой, податливой. Я копала медленно, аккуратно. Делала лунки. Доставала растения из стаканчиков, сажала в землю. Руки дрожали. Не от усталости, от чего-то другого. Это было странное чувство. Будто я делала что-то против себя, но одновременно для себя. Будто это был мой выбор. Не навязанный, не вынужденный. Мой.
Алексей вышел на террасу. Смотрел на меня. Потом спустился. Взял вторую лопату. Встал рядом. Мы работали молча, плечом к плечу. Когда закончили, стемнело. Мы сидели на ступеньках, грязные, усталые.
– Завтра поедем к маме, – сказал он. – Попросим прощения.
Я кивнула.
На следующий день мы поехали. Алиса сидела сзади, болтала что-то про садик, про подружек. Дорога была долгой. Я смотрела в окно и репетировала слова. Что скажу. Как объясню. Боялась, что всё испорчу снова.
Тамара Ивановна открыла дверь не сразу. Смотрела на нас настороженно.
– Здравствуйте, – сказала я. – Можно войти?
Она молча отступила. Мы прошли в кухню. Сели за стол. Алиса побежала смотреть игрушки в комнате, где раньше жил Алексей. Я взяла чашку чая, которую налила свекровь, и начала.
– Тамара Ивановна, я виновата, что кричала. Простите меня. Мне было очень плохо, и я сорвалась. Но не потому, что вы плохая или неправая. А потому что я чувствовала, что меня не слышат.
Она молчала. Смотрела в свою чашку. Я продолжала, голос дрожал, но я не останавливалась.
– Я понимаю, что вы хотели помочь. Я вижу, сколько сил и любви вы вкладываете в это. Но мне было больно, когда решения принимались без меня. Когда мои планы отменялись, как будто их не было. Я не против грядок. Я против того, что не могла сама решить, нужны ли они мне. Это же мой дом. Наш с Алексеем дом. Я имею право голоса. Даже если я молодая и неопытная. Даже если я городская и ничего не понимаю в огородах.
Тамара Ивановна подняла глаза. Они были красными, опухшими.
– Я не хотела тебя обидеть, – сказала она тихо. – Я просто… я живу одна. Муж умер восемь лет назад. Дети разъехались. У меня остался только огород. Только работа. Только земля. А когда вы купили дом, я подумала, что наконец-то могу быть полезной. Что вам нужна моя помощь. Что Лёша вспомнит, как мы вместе сажали, как собирали урожай. Что внучка будет есть мои помидоры. Что я снова нужна.
Она замолчала, вытерла слёзы ладонью. Я сглотнула комок в горле.
– Вы нужны, – сказала я. – Но не как работница. Не как спасительница. А как бабушка. Как мама Алексея. Как человек, которого мы любим и ждём в гости. Но гости приезжают, когда их приглашают. Они не переезжают к вам без спроса. Границы, это не стена. Это дверь. Мы хотим, чтобы вы приходили. Но чтобы вы стучали сначала.
Тамара Ивановна молчала долго. Потом кивнула, медленно.
– Я понимаю. Наверное. Мне трудно. Я так не привыкла. Для меня любовь, это делать. А не спрашивать.
– Для меня любовь, это слышать, – ответила я. – И уважать.
Мы сидели ещё немного. Пили чай. Алексей рассказывал матери про работу. Алиса прибежала, показала рисунок. Тамара Ивановна обняла её, зацеловала. Мне стало легче. Не совсем хорошо, но легче. Будто камень с души свалился.
Когда уезжали, Тамара Ивановна вышла проводить. Постояла у машины, помялась.
– Леночка, ты тот перегной, всё-таки, используй. Он хороший. Жалко пропадёт.
Я улыбнулась.
– Хорошо. Спасибо.
Дорога домой была тихой. Алиса уснула. Алексей вёл машину, изредка поглядывал на меня.
– Ты молодец, – сказал он. – Я не смог бы так сказать.
– Я тоже не думала, что смогу. Но надо было.
– Да. Надо было.
Мы приехали, когда совсем стемнело. Я уложила Алису. Алексей открыл бутылку вина, ту самую, которую мы купили на новоселье и так и не выпили. Мы сели на террасе. Наливал в бокалы. Протянул мне один.
– За что будем?
– За нашу тишину, – сказала я.
Мы чокнулись. Пили молча. Я смотрела на участок. Грядки были видны в лунном свете, тёмные прямоугольники среди остатков газона. Это было некрасиво. Не то, что я планировала. Но это было наше. Выстраданное. Выжженное. Настоящее.
– Знаешь, – сказал Алексей, – я думал, что тишина, это когда ничего не происходит. Когда все молчат и всё спокойно. А теперь понимаю, что настоящая тишина, это когда можно говорить. Когда можно кричать, плакать, злиться. И после этого снова быть вместе. Вот это тишина. Потому что нет того шума, который мешает слышать друг друга.
Я посмотрела на него. Взяла за руку.
– Да. Наверное, так.
