— Паш, ты посмотрел билеты на утренний рейс? Там осталось всего три места по акции, если сейчас не выкупим, придется лететь с пересадкой или переплачивать пятнадцать тысяч, — Оля стояла в дверном проеме кухни, вытирая мокрые руки кухонным полотенцем. — Я тебе ссылку еще в обед скинула.
Паша сидел за столом, низко склонившись над тарелкой с остывающим рагу. Он ел медленно, методично пережевывая каждый кусок, и даже не повернул головы в сторону жены. Его широкая спина в домашней футболке казалась каменной стеной, на которой было написано «не влезай — убьет». В комнате работал телевизор, бубнил какой-то сериал про ментов, создавая иллюзию занятости.
— Паша, я с кем разговариваю? — голос Оли стал жестче. Она бросила полотенце на спинку стула и подошла к столу. — Мы договаривались. Сегодня пятница, зарплата пришла, у меня премия на карте. Надо достать наличку из коробки, докинуть туда то, что пришло сегодня, и завтра с утра ехать в агентство. Ты слышишь меня?
Муж с грохотом положил вилку на тарелку. Звук металла о фаянс резанул по ушам, заставив Олю вздрогнуть. Он наконец поднял на неё глаза. Взгляд был тяжелым, мутным, словно он только что проснулся или, наоборот, не спал трое суток. В этом взгляде читалась смесь агрессии и какой-то затравленной, трусливой злобы.
— Слышу я тебя, не глухой, — буркнул он, отводя глаза в сторону окна, где сгущались сумерки. — Дай поесть спокойно после смены. Пришла, начала тараторить: билеты, билеты, деньги, деньги… Голова от тебя гудит.
— У тебя голова гудит, а у меня отпуск через неделю, — отрезала Оля. — Я пахала полгода без выходных, чтобы мы могли нормально отдохнуть, а не сидеть в душном городе. Ты сам ныл всю зиму, что хочешь на море. Что с тобой происходит? Ты весь вечер сам не свой.
Паша ничего не ответил. Он снова взял вилку и начал ковырять мясо, превращая его в кашу. Оля смотрела на его макушку, на знакомую залысину, и внутри начало расти нехорошее, липкое чувство тревоги. Это было не просто плохое настроение. Это было поведение нашкодившего школьника, который знает, что дневник с двойкой уже лежит на столе у отца, но пытается оттянуть момент порки.
Она резко развернулась и вышла из кухни. Её шаги по коридору были быстрыми, решительными, но внутри всё сжалось в тугой комок. Она шла не просто проверить, она шла подтвердить свои худшие опасения. Интуиция, выработанная годами жизни с человеком, который не умел врать, но обожал увиливать, кричала об опасности.
В спальне было темно, свет падал только из приоткрытой двери. Оля подошла к шкафу-купе, с силой отодвинула тяжелую зеркальную створку. На верхней полке, среди старых свитеров и коробок с обувью, стояла она — заветная жестяная банка из-под дорогого печенья, которую они когда-то в шутку назвали «Сейф надежды». Там лежали их двести тридцать тысяч. Деньги, отложенные с подработок, с премий, с тех дней, когда Оля отказывалась от такси в дождь и ехала на метро, чтобы сэкономить лишнюю сотню.
Оля встала на носочки, потянулась рукой к полке. Пальцы нащупали холодный бок банки. И в ту же секунду её прошиб холодный пот.
Банка была легкой.
Не просто легкой, а невесомой. Пустой.
Она схватила её двумя руками, опустила вниз, сорвала крышку. Внутри, на дне, перекатывалась одинокая десятирублевая монета и лежала скрепка. Больше ничего. Ни плотной пачки пятитысячных, стянутой резинкой, ни долларов, которые они покупали по чуть-чуть каждый месяц. Пустота. Черная дыра, в которую провалились её мечты о белом песке, коктейлях и спокойствии.
Ноги стали ватными. Оля присела на край кровати, сжимая пустую жестянку так, что металл жалобно хрустнул. В голове не укладывалось. Может, переложил? Может, решил сделать сюрприз и уже купил путевки сам? Но почему тогда молчал? Почему вел себя как побитая собака?
Она медленно встала. Страх ушел, уступив место ярости — холодной, расчетливой, злой. Оля вернулась на кухню. Паша всё так же сидел над тарелкой, но теперь он не ел, а просто тупо смотрел в одну точку на скатерти, сжимая вилку в кулаке, как оружие.
— Где деньги, Паша? — спросила она. Голос не дрожал, он был сухим и шершавым, как наждачная бумага.
Оля швырнула пустую банку на стол. Жестянка с грохотом ударилась о столешницу, подпрыгнула и покатилась к локтю мужа. Паша дернулся, словно от удара током, но глаз не поднял.
— Я тебя спрашиваю, — Оля подошла вплотную, опираясь руками о стол и нависая над ним. — Где двести тридцать тысяч? Где наш отпуск? Ты что, переложил их? Отвечай!
Паша наконец поднял голову. Его лицо было красным, покрытым бисеринками пота, губы кривились в жалкой, защитной усмешке.
— Чего ты орешь на весь дом? Соседи услышат, — прошипел он, пытаясь перехватить инициативу. — Пришла, устроила обыск. Ты мне не доверяешь? Посчитать решила? Меркантильная ты, Олька. Только о бабках и думаешь.
— Не смей переводить стрелки! — рявкнула она, и в кухне, казалось, стало теснее. — Я пахала как проклятая! Я в выходные брала отчеты на дом! Где деньги? Ты их проиграл? Ты их потерял? Говори правду, пока я сама не догадалась!
— Потратил я их! — вдруг заорал Паша, ударив кулаком по столу так, что тарелка с рагу подпрыгнула и перевернулась, залив жирным соусом скатерть. — Потратил! Слышишь? Нет их! И не будет!
Оля отшатнулась, глядя на расползающееся пятно соуса. Внутри неё что-то оборвалось. Это было хуже, чем она думала. Он не просто взял деньги — он их уничтожил. И судя по его бегающим глазам и агрессии, причина была такой, что прощения за неё не будет.
— На что? — тихо спросила она, чувствуя, как пульс стучит в висках молотом. — На что можно спустить годовые накопления за один день? Ты купил машину? Ты вложился в какую-то пирамиду? Паша, если ты молчишь, я собираю вещи и ухожу прямо сейчас.
Муж тяжело дышал, раздувая ноздри. Он понимал, что отступать некуда. Его «геройство», которым он, видимо, гордился где-то в глубине души, сейчас должно было столкнуться с реальностью.
— Я не мог иначе, — буркнул он, отводя взгляд. — Это был вопрос жизни и смерти. Ты не поймешь. Тебе лишь бы задницу на пляже греть, а тут у людей судьбы ломаются.
— У каких людей? — Оля почувствовала, как по спине пробежал холодок. — Ты во что вляпался? Тебе угрожают?
— Не мне, — Паша вытер пот со лба рукавом футболки. — Сереге. Брату моему. Он вчера ночью позвонил… Понимаешь, там такая ситуация… Либо деньги сразу, либо его бы в лесу закопали. Или на счетчик поставили такой, что мы бы квартиру продали. Я спас нас, Оля. Я спас семью.
Оля смотрела на него, и мир вокруг начал медленно, но верно рушиться. Серега. Вечная проблема, вечный «несчастный», которого Паша тащил на своем горбу всю жизнь. Алкаш, неудачник и лжец. И теперь этот паразит сожрал не только нервы мужа, но и её отпуск.
— Что он натворил на этот раз? — спросила она, чувствуя, как закипает настоящая, неконтролируемая злость. — Кого он убил за наши деньги?
— Никого он не убил! — взвился Паша, снова чувствуя себя правым. — Просто не повезло пацану. Подрезали его, понимаешь? А машина дорогая была. Гелик черный. Там ребята серьезные, шуток не понимают. Он их зацепил, бампер, фара… Они вышли, начали прессовать. Он мне звонит, плачет… Оль, ну родная кровь же! Я не мог трубку бросить!
Оля молча смотрела на мужа, который пытался оправдать воровство семейного бюджета байками про «серьезных ребят» и «родную кровь». Она видела перед собой не защитника, а соучастника. Человека, который предал её ради прихоти своего брата-лихача.
— Значит, ты отдал им всё? — уточнила она ледяным тоном. — Всё до копейки?
— Да! И еще должен остался, но они простили, потому что я сразу налом привез! — с вызовом бросил Паша. — Ты должна гордиться, что у тебя муж не тряпка, а мужик, который брата в беде не бросил!
В кухне повисла тяжелая, густая атмосфера безысходности. Оля поняла, что этот разговор только начинается, и он будет стоить ей гораздо больше, чем просто двести тридцать тысяч рублей.
Оля медленно опустилась на стул напротив мужа. Жирное пятно от соуса на скатерти расплывалось, как безобразная клякса, впитываясь в ткань, которую уже вряд ли удастся отстирать. Точно так же, как и этот вечер, который невозможно будет стереть из памяти. Она смотрела на Пашу и видела не того человека, с которым прожила пять лет, а незнакомца с бегающими глазами и перекошенным от злобы ртом.
— Гордиться? — переспросила она тихо, но в её голосе звенела сталь. — Чем именно я должна гордиться? Тем, что ты украл у нас отдых? Или тем, что твой брат снова сел пьяным за руль? Ведь он был пьян, правда?
Паша дернул плечом, отводя взгляд к темному окну. Его лицо пошло красными пятнами. Он схватил кусок хлеба и начал нервно крошить его на стол, создавая вокруг себя хаос из крошек и остатков еды.
— Ну, выпил немного. С кем не бывает? У человека стресс, развод, проблемы на работе… — пробормотал он, словно это было веским оправданием. — Он просто не рассчитал. А тот на «Гелике» вылетел из-за поворота как ненормальный! Серега даже затормозить не успел.
— Не успел затормозить, потому что реакция у пьяного — ноль! — Оля ударила ладонью по столу, заставив мужа вздрогнуть. — Ты понимаешь, что он мог убить кого-то? И вместо того, чтобы дать ему ответить за свои поступки, ты бежишь вытирать ему сопли моими деньгами!
— Нашими! — рявкнул Паша, вскакивая со стула. Он навис над женой, пытаясь подавить её своим ростом и громкостью голоса. — Это были наши общие деньги! И я, как глава семьи, принял решение. Там вопрос решался за пять минут. Или деньги на капот, или Серегу в багажник. Ты хоть представляешь, какие там люди были? Лысые, со шрамами, стволы под куртками! Они бы его там же и закопали в лесополосе!
— Не ври мне про стволы, Паша. Мы не в девяностых, — Оля смотрела на него с отвращением. — Ты просто испугался. Испугался, что твоего драгоценного братика побьют, и решил откупиться. Скажи честно: он хоть спасибо сказал? Или опять похлопал по плечу и пошел за добавкой?
Паша тяжело задышал, сжимая кулаки так, что побелели костяшки. Он чувствовал, как земля уходит из-под ног. Его героический поступок, который в его голове выглядел как сцена из боевика про братскую верность, рассыпался под ледяным взглядом жены. Ему нужно было защищаться, и он выбрал единственную тактику, которую знал — нападение.
— Ты ничего не понимаешь в мужской дружбе и родной крови! — заорал он, брызгая слюной.
— Куда уж мне?!
— Брат разбил чужую машину, его могли поставить на счетчик! Я отдал деньги, которые мы копили на отпуск, да! Ты что, хотела, чтобы мне голову проломили за долги брата?! Поедешь на дачу к моей матери полоть грядки, вот тебе и море! Семья должна помогать друг другу! А если тебе важнее пляж, чем жизнь моего брата, то грош тебе цена как жене!
— Я хотела, чтобы твой брат хоть раз в жизни сам разгребал то дерьмо, которое он создает! — Оля тоже встала, и теперь они стояли лицом к лицу, разделенные лишь грязным столом. — Ему тридцать лет, Паша! Тридцать! У него нет ни семьи, ни нормальной работы, только долги и ты, вечный спасатель. Почему он не взял кредит? Почему не продал свою развалюху? Почему именно мы должны платить за его пьяные покатушки?
— Какой кредит?! Ему ни один банк копейки не даст, у него история испорчена! — Паша отмахнулся, словно от назойливой мухи. — А машина его… да кому она нужна, ведро с болтами. Мы же одна кровь! Мы с ним в одной песочнице росли! Мать просила помочь! Ты бы слышала, как она плакала в трубку! «Пашенька, спаси Сережу, его убьют!». Что я должен был сделать? Сказать «извини, мама, мы с Олей в Турцию летим, пусть Сережу убивают»? Так?!
Оля смотрела на мужа и понимала, что пропасть между ними стала непреодолимой. Он искренне верил в свою правоту. В его искаженной картине мира она была эгоистичной стервой, которая жалеет бумажки ради спасения родственника. А то, что этот родственник — паразит, сосущий из них соки годами, Паша предпочитал не замечать.
— Знаешь, что самое страшное? — тихо произнесла Оля, и от этого шепота Паше стало не по себе. — Ты даже не спросил меня. Ты просто взял и украл эти деньги. Ты поставил меня перед фактом. Для тебя я — просто кошелек, который можно потрясти, когда твоему брату нужно очередное спасение. Ты не спас его, Паша. Ты просто купил ему право и дальше творить дичь. Он знает, что ты всегда прикроешь.
— Не смей так говорить про мою семью! — взвизгнул Паша, и в его голосе прорезались истеричные нотки. — Семья должна помогать друг другу! А если тебе важнее пляж, чем жизнь моего брата, то грош тебе цена как жене! Ты только о себе думаешь! «Я устала, я работала, я хочу на море…». А другие люди в беде! Эгоистка!
Он пнул стул, и тот с грохотом отлетел к холодильнику. Паша метался по тесной кухне, как загнанный зверь, размахивая руками.
— Вот увидишь, Серега поднимется, он всё отдаст! Он обещал! — кричал он, стараясь переубедить не столько жену, сколько самого себя. — Он сейчас работу найдет нормальную, у него там варианты наклевываются… Через полгода, ну, через год всё вернем!
— Через год? — Оля горько усмехнулась. — Через год он снова во что-нибудь вляпается. А мы снова будем сидеть без денег. Я мечтала об этом отпуске, Паша. Я жила этой мечтой, когда брала дополнительные смены. А ты спустил мою мечту в унитаз ради пьяного идиота.
— Заткнись! — рявкнул Паша, подлетая к ней вплотную. Его глаза налились кровью. — Хватит считать копейки! Я мужик, я решил! И не смей меня попрекать! Скажи спасибо, что я тебя кормлю и в квартире моей живешь! Не нравится — дверь там!
Оля молча смотрела на него. Внутри неё, где еще пять минут назад бушевала обида, теперь разливался холод. Она вдруг поняла, что больше не злится. Злость — это эмоция для близких. А перед ней стоял чужой, жалкий человек, который пытался оправдать свою слабость агрессией.
— Хорошо, — сказала она ровным голосом. — Ты решил. Ты мужик. Ты спас брата. Молодец.
Паша, не ожидавший такой резкой смены тона, замер. Он тяжело дышал, ожидая подвоха, но Оля смотрела на него спокойно, почти равнодушно.
— Вот и умница, — буркнул он, немного сбавляя обороты, но всё еще чувствуя необходимость доминировать. — Поняла наконец. А то развела тут драму из-за бумажек. Ничего, переживем без твоего «олл-инклюзива». У нас есть дела поважнее.
Оля ничего не ответила. Она развернулась и вышла из кухни, оставив мужа одного среди разбросанных крошек и пятен жира. Ей нужно было подумать. И план, который начал созревать в её голове, был холодным и острым, как скальпель хирурга.
Паша вошел в спальню следом за женой. Его распирало от адреналина и ложного чувства собственного превосходства. Ему казалось, что он одержал верх в этом споре, доказал, кто в доме хозяин, и теперь нужно было закрепить результат. Он не собирался извиняться. Наоборот, в его голове уже созрел план, как использовать освободившееся время Оли с пользой для «семьи», то есть для него и его родственников.
Оля стояла у окна, глядя на темный двор, где в свете фонарей кружились редкие мошки. Она чувствовала спиной его тяжелый взгляд, но не оборачивалась. Ей было физически неприятно находиться с ним в одной комнате.
— Чего молчишь? Обиделась? — Паша плюхнулся на кровать, пружины жалобно скрипнули под его весом. — Ну ничего, на обиженных воду возят. Ты лучше послушай, что я придумал. Раз уж с Турцией мы пролетели, нечего тебе в городе киснуть. Отпуск у тебя подписан, билетов нет, так что собирайся. Завтра поедем к маме на дачу.
Оля медленно повернулась. Её лицо было бледным, но спокойным, что еще больше раззадорило мужа.
— На дачу? — переспросила она, словно не веря своим ушам. — Ты предлагаешь мне вместо моря ехать в то болото, где комары размером с воробья и туалет на улице?
— Не криви лицо, принцесса, — хмыкнул Паша, закидывая руки за голову. — Мать давно просила помочь. У неё там картошка заросла, клубнику надо усы обрывать, теплицу подправить. Я ей уже позвонил, обрадовал, что мы приедем на две недели. Она список дел составила. Так что поедешь на дачу к моей матери полоть грядки, вот тебе и море. Свежий воздух, физический труд — полезно для здоровья. А то засиделась в офисе, задницу отъела.
Слова мужа падали в тишину комнаты тяжелыми камнями. Оля смотрела на него и видела, как он упивается своей властью. Он не просто лишил её отдыха, он решил превратить её отпуск в исправительно-трудовой лагерь. Наказать за то, что посмела возмутиться потерей денег.
— Я не поеду, — тихо, но твердо сказала она. — Я не буду полоть грядки твоей матери. Я ненавижу эту дачу. Я хотела лежать на шезлонге и слушать шум волн, а не выслушивать нотации твоей мамы о том, что я неправильно держу тяпку.
Паша резко сел, спустив ноги с кровати. Его лицо снова налилось кровью.
— Ты как про мать говоришь? — зашипел он. — Она для нас старается! Банки крутит, огурцы солит! А тебе сложно помочь пожилому человеку? Ты что, переломишься?
— Паша, это не мой отдых. Это каторга, — Оля сделала шаг назад, к шкафу. — Я работала весь год не для того, чтобы стоять кверху задницей на грядках под палящим солнцем. Я не рабыня ни тебе, ни твоей семье.
— А кто ты? — Паша вскочил и в два шага преодолел расстояние между ними. Он навис над ней, дыша перегаром и злобой. — Ты жена! А жена должна быть там, где муж скажет! Я сказал — едем к матери, значит, едем! И не смей мне тут характер показывать. Деньги она считает… Скажи спасибо, что я тебя вообще содержу!
— Содержишь? — Оля горько усмехнулась, глядя ему прямо в глаза. Страх ушел окончательно, осталась только холодная брезгливость. — Я зарабатываю почти столько же, сколько ты. Мы платим за квартиру пополам. Продукты — пополам. В чем ты меня содержишь? В том, что иногда платишь за интернет?
Это был удар по самому больному месту. Паша, который всегда кичился своим статусом добытчика, терпеть не мог, когда ему напоминали о реальном положении вещей. Его эго, раздутое до невероятных размеров, не могло вынести такой правды.
— Заткнись! — заорал он и со всего размаха ударил кулаком в стену, в сантиметре от её головы.
Звук глухого удара и сыплющейся штукатурки заполнил комнату. Оля даже не моргнула, хотя внутри всё сжалось. Она видела, как побелели костяшки его кулака, как на обоях осталась вмятина. Это была демонстрация силы. Предупреждение. Следующий удар мог прилететь не в стену.
— Не смей считать деньги в моем кармане! — ревел Паша, брызгая слюной ей в лицо. — Я мужик! Я решаю, куда мы тратим, куда едем и что делаем! Не нравится — вали! Но пока ты живешь под моей крышей, будешь делать то, что я сказал! Завтра в семь утра подъем, собирай шмотки, и мы едем на дачу! И чтобы я ни слова больше не слышал про твои путевки!
Он тяжело дышал, глядя на неё выпученными глазами, ожидая слез, истерики или покорного кивка. Но Оля молчала. Она смотрела на вмятину на стене, потом перевела взгляд на мужа. В её глазах что-то изменилось. Пропал тот теплый огонек, который всегда теплился там для него, даже в самые трудные времена. Теперь там был лед.
— Хорошо, Паша, — сказала она совершенно спокойным, ровным голосом. — Я тебя услышала. Ты всё решил.
Паша, сбитый с толку такой резкой переменой, немного остыл. Ему показалось, что он сломал её, что она смирилась.
— Ну вот и ладушки, — буркнул он, потирая ушибленную руку. — Давно бы так. А то развела тут… демократию. Иди на кухню, собери что-нибудь поесть в дорогу, и спать ложись. Я пока телек посмотрю.
Он развернулся и, шаркая тапочками, вышел из спальни, чувствуя себя победителем. Король в своем маленьком, обшарпанном королевстве. Он не видел, как Оля, едва он вышел за порог, бесшумно подошла к комоду с бельем.
Она выдвинула нижний ящик, просунула руку под стопку старых полотенец, которыми они почти не пользовались, и нащупала плотный конверт. Там лежала её личная премия — сто двадцать тысяч рублей, которые она получила неделю назад за закрытие крупного проекта. Она не успела положить их в общую банку, хотела сделать мужу сюрприз — купить экскурсии или обновить ему гардероб перед поездкой. Теперь этот конверт жег ей пальцы.
Оля достала свой загранпаспорт, лежавший там же. Открыла его, проверила срок действия визы. Всё было в порядке. Она действовала как робот: четко, быстро, без лишних движений. Никаких слез. Никаких сомнений.
Она достала телефон, открыла приложение турагентства. Горящий тур в Доминикану. Вылет завтра утром. «Пять звезд», «всё включено», только для взрослых. Цена кусалась, но это было неважно. Она нажала кнопку «Бронировать». Палец ни разу не дрогнул.
Деньги списались с карты мгновенно. Пришло уведомление: «Ваш тур подтвержден».
Оля бросила телефон на кровать и начала доставать чемодан. Не тот огромный семейный, а свой, маленький, для ручной клади. Она кидала туда вещи не глядя: купальники, пару платьев, шлепанцы. Ей не нужно было много. Ей нужно было только одно — оказаться как можно дальше от этой квартиры, от этой вмятины в стене и от человека, который считал её своей собственностью.
Из гостиной доносился смех закадровой аудитории какого-то шоу и голос Паши, который, видимо, разговаривал по телефону с братом:
— Да всё нормально, Серый! Разрулил я. Олька поворчала и успокоилась. Завтра к матери едем, картошку окучивать. Ага, давай, брат, не кисни! Мы же сила!
Оля застегнула молнию на чемодане. Звук был резким, как выстрел, но Паша его не услышал за шумом телевизора. Она подошла к зеркалу, посмотрела на свое отражение. На неё смотрела уставшая, но свободная женщина. Женщина, которая только что купила себе жизнь.
Такси бесшумно скользнуло к подъезду ровно в четыре тридцать утра. Город еще спал, окутанный предрассветной синевой, и воздух был по-особенному свежим, без примеси выхлопных газов и дневной суеты. Оля стояла в прихожей, держась за ручку чемодана. Она была одета в легкие джинсы и белую футболку, а на плечи накинула джинсовку — тот самый наряд, который планировала надеть в самолет еще полгода назад.
Она не стала будить Пашу. Заглянула в спальню лишь на секунду. Муж спал, раскинувшись на всю кровать, приоткрыв рот. Он храпел — громко, с присвистом, и в этом звуке Оле слышалось что-то животное, самодовольное. Даже во сне он занимал всё пространство, вытесняя её на край жизни. На тумбочке рядом с его головой валялся телефон, а на полу — носки, которые он так и не донес до корзины.
Оля вернулась на кухню. На столе, рядом с той самой злополучной пустой банкой из-под печенья, она положила свое обручальное кольцо. Золотой ободок тускло блеснул в свете уличного фонаря. Рядом легли ключи от квартиры. Никаких записок. Никаких объяснений. Всё было сказано вчера, когда кулак врезался в стену в сантиметре от её виска.
— Девушка, я подъехал, — прохрипел динамик телефона голосом таксиста.
Оля вышла из квартиры, аккуратно прикрыв за собой тяжелую металлическую дверь. Щелчок замка прозвучал как выстрел стартового пистолета.
В аэропорту было людно, несмотря на ранний час. Этот шум, запах дорогого кофе, смех людей, предвкушающих отдых, — всё это действовало на Олю как живая вода. Она прошла регистрацию, сдала багаж и, пройдя паспортный контроль, заказала себе бокал шампанского в баре у гейта.
Телефон ожил ровно в семь ноль-ноль. На экране высветилось: «Любимый». Оля усмехнулась и переименовала контакт просто в «Павел». Она сделала глоток холодного брюта и нажала на кнопку ответа.
— Оля! Ты где ходишь?! — голос мужа был хриплым со сна и сразу же агрессивным. — Я проснулся, тебя нет. Ты в магазин побежала, что ли? Я же говорил, собери поесть в дорогу с вечера! Мать звонила, спрашивала, во сколько выезжаем, нам еще рассаду грузить!
Оля смотрела на взлетную полосу, где огромные лайнеры разгонялись и отрывались от земли, унося чьи-то мечты в небо.
— Я не пошла в магазин, Паша, — спокойно ответила она.
— А где ты? В ванной заперлась? — он явно еще не понял, что происходит, его мозг работал по привычному сценарию, где Оля — удобная функция, которая не может дать сбой. — Хватит в прятки играть, время не резиновое. Бери сумки, и погнали.
— Я в аэропорту, Паша.
На том конце провода повисла тишина. Оля слышала, как он тяжело дышит, пытаясь переварить информацию.
— В каком смысле… в аэропорту? — голос мужа дрогнул, в нем появилась растерянность, смешанная с нарастающей паникой. — Ты что, мать твою, удумала? Каком аэропорту? Мы на дачу едем! Ты билеты купила?! На какие шиши?!
— На свои, Паша. На те, что я заработала и которые ты не успел украсть, — Оля говорила ровно, без злорадства, просто констатируя факт. — У меня вылет через сорок минут. Доминикана. «Всё включено».
— Ты… ты совсем больная? — заорал он так, что Оле пришлось отодвинуть трубку от уха. — Какая Доминикана?! А рассада? А мать? Мы же договорились! Вернись немедленно! Я кому сказал! Если ты сейчас же не приедешь, я… я за себя не ручаюсь!
— Ты уже не поручился, когда ударил в стену, — перебила она его ледяным тоном. — Посмотри на стол на кухне. Там кольцо и ключи.
Послышался грохот — видимо, Паша побежал на кухню. Спустя несколько секунд в трубке раздалось тяжелое, прерывистое дыхание.
— Это что такое? — прошипел он, и теперь в его голосе был настоящий страх. Страх человека, у которого из-под ног выдернули коврик. — Ты что, бросаешь меня? Из-за денег? Из-за сраных бумажек ты рушишь семью?! Меркантильная тварь! Да кому ты нужна будешь в тридцать лет, разведенка!
— Я нужна себе, Паша. Впервые за пять лет я нужна сама себе, — Оля увидела, как на табло загорелась надпись «Посадка». — А ты теперь сам разбирайся. С кредитами брата, с бандитами, с маминой дачей, с рассадой. Это твоя семья, твоя кровь, твои проблемы. Я увольняюсь с должности твоей спасательницы.
— Оля, подожди! — он вдруг сменил тон на просящий, жалкий. — Ну ладно, погорячился я. Ну прости. Давай ты вернешься, мы всё обсудим. Серега отдаст деньги, правда! Мы потом съездим куда захочешь! Не делай глупостей, Оленька! Мы же родные люди!
— Мы не родные, Паша. Мы чужие. Ты стал мне чужим, когда решил, что твои амбиции важнее моего уважения.
— Я найду тебя! Слышишь? — снова сорвался он на крик, понимая, что мольбы не действуют. — Ты приползешь еще! Ты пожалеешь! Я тебе жизнь устрою…
Оля не дослушала. Она нажала на красный кружок, обрывая поток угроз и грязи. Затем зашла в настройки и заблокировала номер. Следом полетели в блок номера его брата и свекрови.
Она встала, поправила сумочку на плече и направилась к выходу на посадку. Внутри было удивительно пусто и легко. Никакой боли, никакой тоски. Только ощущение огромного пространства впереди, которое теперь принадлежало только ей.
Она вошла в рукав, ведущий к самолету, и вдохнула запах авиационного топлива и кофе. Стюардесса с ослепительной улыбкой кивнула ей:
— Доброе утро! Ваше место 12А, у окна.
— Доброе утро, — улыбнулась Оля в ответ. — Самое доброе утро в моей жизни.
Она села в кресло, пристегнула ремень и достала телефон. Палец замер над иконкой «Авиарежим». На экране висело уведомление из банка — пришел возврат залога за съемную квартиру, которую она присмотрела еще вчера ночью, пока Паша спал. Жизнь налаживалась быстрее, чем она думала.
Самолет начал разбег. Оля смотрела в иллюминатор, как серая полоса бетона сливается в одно смазанное пятно. Земля отпустила шасси, и лайнер резко ушел вверх, пробивая низкие утренние облака.
Внизу, в маленькой душной квартире с пятном на стене, остался мужчина, который так и не понял, что натворил. Остались грядки, долги, пьяный брат и вечное «надо». А здесь, над облаками, светило ослепительное солнце, заливая салон золотым светом.
Оля закрыла глаза и впервые за много месяцев расслабила плечи. Она летела навстречу океану, и это было только начало…
