В дверь позвонили. Не просто позвонили — нажали кнопку так длинно и требовательно, что вздрогнул даже Виталич, аккуратно выравнивавший угол спальни широким шпателем.
Аля опустила плитку, вытерла ладони о старые джинсы и подошла к двери. Глянула в глазок.
На площадке стоял Лёша. Бывший муж. С чемоданчиком для инструментов в одной руке и строительным уровнем в другой.
В домофон он звонить не стал. Знал, что она не откроет. Прошёл в подъезд с соседом сверху — она мельком увидела в глазок, как за его спиной закрывалась дверь лифта.
Аля открыла.
– Привет, – бросил он буднично и шагнул через порог, словно вернулся с работы. – Там в кладовке мой перфоратор оставался. И лазерный дальномер. Заодно заехал, раз всё равно рядом. Мне сказали, у тебя ремонт.
Кто сказал — спрашивать не имело смысла. Городок небольшой, новости расходятся быстрее, чем рабочие успевают сделать обеденный перерыв
Алевтина на мгновение замерла, глядя, как он скидывает кроссовки. Лёша. Алексей. Бывший муж. Три года как чужие люди. Детей не нажили — он не хотел, говорил, сначала надо на ноги встать.
Она спорила, потом молчала, потом перегорела. Когда перегорела окончательно, оказалось, что и разговаривать больше не о чем. Он привык, что его слово — последнее. Она устала быть второй.
Квартира, которую они когда-то покупали в ипотеку на двоих, теперь принадлежала только ей — до последнего гвоздя, до последней перегородки. Она выкупила его половину через пять месяцев после развода. Деньги тогда пришлось занять у тётки, продать старую машину и на два года забыть про отпуск. Но документы были чистыми, заверенными.
– Перфоратора там нет, – Аля сложила руки на груди. – Я его продала два года назад. А дальномер сломался ещё при тебе, если ты забыл. Выбросила.
Он хмыкнул и, не дожидаясь приглашения, шагнул в коридор. Его взгляд скользнул по затянутым плёнкой дверным проёмам, по рулонам обоев в углу гостиной, по вскрытым коробкам с розетками.
– Понятно, – протянул он и вдруг замер, увидев Виталича, который как раз вышел из спальни с ведром грунтовки.
За Виталичем выглянул Веня — молодой парень, помогавший тянуть проводку. Из дальнего конца коридора вышел бригадир, Виктор Степанович, мужчина с обманчиво добродушным лицом и плечами борца-тяжеловеса.
– Здрасьте, – настороженно сказал Виталич.
Лёша окинул всех троих взглядом и усмехнулся.
– Ну-ну, – сказал он. – Бригада, значит.
Он прошёл в гостиную — комнату, которая когда-то была их общей. Вернее, даже не общей. Его комнатой, где стоял его компьютерный стол и коллекция нелепых кружек с надписями. Теперь там не было ничего: старый паркет вскрыт, стены ободраны до бетона, а посреди пустого пространства стояла только стремянка и ведро с клеем.
Он ходил по квартире, цокая языком, заглядывал в углы, пальцем проводил по свежей штукатурке, проверяя ровность, приседал на корточки, разглядывая, как уложен тёплый пол в санузле. Достал из кармана куртки рулетку, и она то и дело выскакивала из его руки с характерным щелчком. Он прикладывал её к стенам, к проёмам, к подоконникам.
– Плитку какую взяли? – спросил он, кивая на кухню. Увидел коробки. – Эту? Ну да, ясно. Через год всё потрескается. Кто вам вообще технологию утверждал?
Виталич откашлялся:
– Вообще-то плитка итальянская, швы ровные, я двадцать лет работаю. Хозяйка выбрала, ей нравится.
– Хозяйка, – Лёша фыркнул. – Ну да.
Он подошёл к кухонному столу, смахнул рукой строительную пыль и сел на единственный уцелевший табурет. Поставил чемоданчик с инструментами рядом. Сцепил пальцы в замок и посмотрел на Алевтину так, будто она была стажёркой, провалившей квартальный отчёт.
– Значит так, – сказал он. – Без меня ты тут всё испортишь. Я поживу пару недель. Проконтролирую. Рабочих твоих в чувство приведу. Буду, так сказать, прорабом. Бесплатно. Тебе должно быть приятно — бывший муж на альтруизме помогает.
Аля молчала. Ей тридцать пять. Она руководитель в аналитическом отделе транспортной компании — отвечает за перевозки между тремя областями, в подчинении семнадцать человек, графики смен, автопарк, таможенные декларации.
Она ежеквартально закрывает бюджет в пятьдесят миллионов. Но сейчас в своей собственной квартире, посреди развороченных стен, она снова чувствовала себя двадцатитрёхлетней девчонкой, которую Лёша учил жить. Учил готовить. Учил тратить деньги.
– Где моя комната? – спросил он, и в этом вопросе не было шутки. Ни грамма.
Веня замер с кабелем в руках. Виталич медленно поставил ведро на пол.
Аля не ответила. Она подошла к стенному шкафу в прихожей — старому, единственному, что пока не тронули, — открыла дверцу и набрала код на небольшом металлическом сейфе, врезанном в заднюю стенку. Достала плотную папку с прозрачными файлами. Вернулась на кухню и положила папку на стол, прямо поверх его уровня.
– Смотри, – она раскрыла первый файл. – Свидетельство о собственности. Один владелец. Второй файл — нотариально заверенное соглашение о разделе имущества. Третий — платёжное поручение банка на сумму выкупа твоей доли. Четвёртый — расписка, написанная твоей рукой, о получении денег. Хочешь — фотографируй на телефон.
Она закрыла папку. Ладонь легла сверху — маленькая, с коротко стриженными ногтями, без единого кольца.
– Ты здесь никто, Лёша. Доля твоя выкуплена три года назад. Стены, на которые ты смотришь, — это бетон, который я купила за свои деньги. Плитка, которая тебе не нравится, — я выбрала её сама без твоего одобрения. И цвет, и фактура, и обои будут такими, как я решила. Ты можешь сесть в машину и уехать.
Лёша встал. Медленно, тяжело, как встают люди, которые вдруг поняли, что почва под ногами — не та, на которую они рассчитывали. Он смотрел то на папку, то на Алю, то на Виталича, застывшего у косяка.
– Я же помочь, – сказал он тихо и, кажется, искренне оскорблённо. – Ты неблагодарная. Просто хотел по-человечески, по старой памяти.
– По старой памяти ты как раз здесь и находишься, – Аля пожала плечами. – Но память — это не право собственности. Право голоса в ремонте имеет только тот, кто платит за материалы. А ты не купил даже коробку саморезов. Дверь там.
Виталич, поняв момент, отступил в сторону и очень вежливо распахнул входную дверь. Прямо на площадке уже стоял Виктор Степанович — он вышел туда после звонка и теперь молча перекрывал обзор в квартиру.
Лёша взял свой чемоданчик и уровень. Папку он не тронул. Проходя мимо Али, он на мгновение замедлился, словно хотел что-то добавить — какое-нибудь последнее, веское, такое, от которого она раньше терялась и начинала глотать слёзы.
Но она смотрела ему прямо в переносицу, и её глаза были сухими.
Он вышел.
Дверь закрылась с мягким щелчком.
Несколько секунд в квартире стояла та особенная тишина, какая бывает только после отключения громкого прибора. Потом Виталич кашлянул в кулак, Веня тихо присвистнул.
Виталич подошёл к кухонному столу, покосился на папку с документами и вдруг сказал:
– А я думал, у меня с бывшей тяжело. Но чтоб с уровнем приехать… Скажу вам честно, Алевтина Андреевна: плитка у вас стоящая. И швы я выдержу, как положено. Не слушайте вы никого.
– Я и не слушаю, – Аля убрала папку обратно в сейф и закрыла дверцу.
Она вернулась на кухню, к разложенным плиткам. В груди отпускало — медленно, как отпускает натянутая резинка, когда её наконец перестают растягивать.
Вечером, когда рабочие ушли, а строительная пыль осела тонкой плёнкой на затянутых полиэтиленом подоконниках, Аля стояла посреди будущей гостиной. Здесь ещё предстояло сделать всё: полы, потолок, освещение. Но в голове уже сложилась картинка — та, которую она рисовала сама, без оглядки на чужие «я знаю, как лучше».
Серый ламинат тёплого оттенка. Кремовый диван у стены, на которую Лёша когда-то вешал плазму, споря о высоте кронштейна. Полки с книгами, которые она собрала уже после развода, и на каждой странице — ни одной пометки на полях его почерком.
Телефон звякнул уведомлением. Сообщение от тётки с вопросом, как идёт ремонт. Аля написала коротко: «Всё по плану. Лучше, чем по плану» — и отложила телефон.
Напротив, на подоконнике, аккуратно прикрытый куском старой тряпки, лежал её собственный строительный уровень. Маленький, ярко-красный. Она купила его две недели назад в строительном магазине у рынка — просто ткнула пальцем, даже не сравнивая модели.
Продавец сказал: «Хороший выбор». Аля тогда усмехнулась. Она вообще теперь многое выбирала сама — и плитку, и цвет стен, и свою жизнь. Без оглядки. Без вечного «Лёша сказал, Лёша не одобрит, Лёша знает лучше».
Она взяла уровень в руки, повертела. Проверила им край подоконника — ровно. Проверила косяк — ровно. Положила обратно на тряпку и вдруг подумала: интересно, он уже доехал до своего съёмного жилья или всё ещё сидит у соседнего двора и переваривает? А главное — понял ли он хоть что-нибудь? Или до сих пор уверен, что она просто «неблагодарная», а он — великодушный помощник, которого несправедливо выставили за дверь?
Смешно. И немного горько — потому что когда-то она действительно верила в эту версию. В то, что без него — не справится, не вытянет, не сумеет. А теперь стоит посреди собственной квартиры, в которой нет ни одной его вещи, и чувствует не пустоту, а чистый лист.
В дверь заглянул Веня. Он вернулся обратно.
– Алевтина Андреевна, – сказал он негромко. – Там этот… ваш бывший. Сидит в машине у подъезда. Не уходит. Может, правда полицию вызвать?
Аля подошла к окну и выглянула. Старая серебристая легковушка Лёши стояла прямо напротив подъезда, одним колесом заехав на тротуар. Водительская дверь была распахнута настежь. Сам он сидел боком, свесив ноги наружу, и набирал кому-то сообщение. Экран телефона подсвечивал его лицо снизу, делая черты резче и старше, чем она помнила.
Она хотела отвернуться. Хотела сказать Вене: «Сам уедет, никуда не денется». Но заметила, как Лёша вдруг поднял голову и посмотрел на её окна — прямо на неё, хотя с улицы, скорее всего, видел только силуэт за стеклом.
И тогда Аля сделала то, чего сама от себя не ожидала.
Она спокойно подняла руку и помахала ему. Не агрессивно и не насмешливо — просто помахала, как прощаются с соседом, уезжающим в отпуск. Как машут человеку, который уже не имеет к твоей жизни никакого отношения.
Лёша замер на секунду. Рука с телефоном застыла в воздухе. Потом он резко сел обратно в машину, захлопнул дверь, и двигатель завёлся с неприятным скрежетом. Через минуту машина выехала со двора, вильнув на повороте.
– Ну вот, – сказала Аля и отвернулась от окна. – Сам уехал.
Она взяла со стола карандаш и прямо на обрывке старых обоев набросала схему расстановки розеток в гостиной — той самой комнаты, которую он называл «своей». Добавила ещё две розетки. Подумала — и пририсовала третью, прямо под телевизор.
Эта комната будет её.
И вся квартира будет её. Каждый гвоздь, каждая плитка, каждая новая перегородка. И никто больше не зайдёт сюда с уровнем и рулеткой, чтобы заявить, что всё криво. Потому что ровно так, как надо ей, — и есть единственно правильный ответ.
