— Мама, мы хотели тебе кое-что рассказать, — сказал Артём, и голос у него был такой, каким бывает только у людей, которые готовились к этому разговору несколько дней.
Нина Васильевна сидела на их кухне и держала в руках чашку с чаем. Она приехала в пятницу вечером, как всегда без особого предупреждения, просто позвонила из электрички: «Еду, встречайте». Катя успела только пропылесосить в гостиной и поставить пирог. Пирог получился хорошим, с яблоками и корицей, запах стоял по всей квартире. Но сейчас Катя на пирог даже не смотрела. Она сидела напротив свекрови, держала руки на столе и чуть сжимала пальцы. Внутри всё было как натянутая нитка.
— Ну так рассказывайте, — сказала Нина Васильевна и отпила чай.
Артём переглянулся с Катей. Та чуть кивнула. Вот оно.
— Мы строим дом, — сказал Артём. — Участок уже оформлен, проект готов, на следующей неделе начинаем согласование. Семь лет копили.
Катя видела, как у него немного порозовели уши. Это всегда так бывало, когда он волновался и при этом был рад. Семь лет. Она сама едва верила этой цифре, хотя именно она вела таблицу в телефоне, куда записывала каждый отложенный рубль. Каждый отпуск, от которого отказались. Каждый раз, когда хотелось новый диван, новую куртку, поездку на море, а вместо этого снова переводили на накопительный счёт.
— Дом, — повторила Нина Васильевна. Голос у неё стал другим. Не радостным. Таким, каким говорят, когда обдумывают что-то своё, параллельное.
— Вот, — Артём потянулся к папке, которую они положили на край стола. Чертёж. Они заказали его в небольшом бюро у архитектора Виталия Семёновича, немолодого, аккуратного человека, который умел слушать и не навязывался. Двухэтажный дом, просторная гостиная, кухня с выходом на террасу, наверху две спальни и гардеробная. Гардеробная была Катиной давней мечтой. Не роскошью, просто нормальной комнатой, где всё на своём месте, где можно войти утром и сразу найти нужную вещь. Маленькое, но такое личное желание.
Нина Васильевна взяла чертёж. Долго смотрела. Катя следила за её лицом и не понимала, что там происходит.
— Хороший проект, — наконец сказала свекровь. И тут же добавила: — А я думала переехать к вам.
Катя почувствовала, как нитка внутри натянулась ещё сильнее.
— В смысле, — сказал Артём осторожно, — ты имеешь в виду погостить?
— Нет, Тёма. Насовсем. Я устала одна. Квартиру сдам, деньги буду отдавать вам на дом. Только надо проект немного переделать.
Это «немного» повисло над столом.
— Как переделать? — спросила Катя. Она постаралась, чтобы голос звучал ровно.
— Ну, на первом этаже мне нужна спальня. Побольше, чем здесь нарисовано. И отдельный санузел, чтобы не топать к вам. И выход на террасу прямо из спальни. И эту вашу гардеробную… она же не нужна, правда? Обычный шкаф справится.
Катя медленно выдохнула. Она смотрела на чертёж, который Нина Васильевна держала в руках, и думала: семь лет. Семь лет этих разговоров по вечерам, когда они с Артёмом лежали и представляли, какой будет гостиная. Семь лет этой таблицы в телефоне. Семь лет «нет, в этот раз не поедем» и «подождём ещё год». И вот теперь женщина, которую она уважала, хотя и не всегда понимала, берёт их план и говорит: «переделайте».
— Мама, — сказал Артём, — это большие изменения.
— Большие, — согласилась Нина Васильевна, — но я же не чужая. Я мать.
Вот тут Катя первый раз за вечер почувствовала что-то острое и нехорошее. Не злость ещё. Что-то похожее на предчувствие.
Они уложили спать Нину Васильевну в половине одиннадцатого. Катя мыла посуду, Артём стоял рядом и молчал.
— Артём, — сказала Катя тихо.
— Я слышал.
— И что думаешь?
Он взял полотенце, начал вытирать тарелку. Медленно, будто это было сложное дело, требующее сосредоточенности.
— Она всё-таки одна, Кать.
— Я знаю, что она одна. Но она говорит про нашу гардеробную.
— Это просто гардеробная.
Катя поставила кружку на полку и повернулась к нему.
— Артём. Это не про гардеробную. Ты понимаешь?
Он понимал. Она видела по лицу, что понимает. Но он опустил взгляд и продолжал вытирать тарелку, которая давно была сухой.
Нина Васильевна прожила у них всю субботу и воскресенье. Она была мила, помогала готовить, расспрашивала об участке, смотрела фотографии на телефоне у Артёма. Катя наблюдала за ней и замечала, как свекровь несколько раз возвращалась к теме дома. Каждый раз по-другому, с другого угла.
— Тёма, а далеко ли от участка до больницы? Я же немолодая.
— Тёма, помнишь, как твой отец мечтал о даче? Вот был бы рад.
— Тёма, одна я не могу. Тебе разве не важно, что я одна?
Катя слышала эти реплики, и каждая из них складывалась во что-то. Как кирпичи, один за другим.
Когда Нина Васильевна уехала в воскресенье вечером, Артём долго сидел у окна. Катя подошла, встала рядом.
— Она боится, — сказал он наконец. — Ей семьдесят два года. Она одна в той квартире.
— Артём. Мы можем звать её в гости. Часто. Мы можем помогать ей. Но это не значит, что надо перестроить весь дом.
— Она предлагает деньги со своей квартиры.
— Ты слышишь, что говоришь? Она предлагает деньги, чтобы мы переделали проект под неё. Это не помощь, это покупка.
— Кать, не надо так.
— А как надо?
Он не ответил. Встал, пошёл на кухню, налил себе воды. Катя осталась у окна. За стеклом мокли крыши, горели фонари. Она смотрела на всё это и думала, что хорошо бы сейчас позвонить подруге Лене. Просто поговорить. Но не стала. Рано ещё.
Через три дня позвонила Нина Васильевна.
— Тёма, я тут подумала. Я же могу напрямую поговорить с архитектором? Просто объяснить, что нужно. Чтобы не через вас, а то вы заняты.
Артём сказал Кате об этом вечером. Катя поставила ложку на стол.
— Она хочет сама говорить с Виталием Семёновичем?
— Ну, просто проконсультироваться.
— Артём. Виталий Семёнович работает с нами. Не с ней. Ты объяснил ей это?
Артём молчал.
— Ты дал ей его номер, — поняла Катя.
— Она всё равно пожилой человек, Кать. Она не будет ничего менять без нашего согласия.
Катя смотрела на мужа. Ему было тридцать один год. Он был умным, добрым, ответственным человеком. Она любила его. Но в эту минуту она видела что-то такое в его лице, что её беспокоило больше любого разговора со свекровью. Какая-то мягкость там, где должна быть твёрдость. Какое-то желание, чтобы всё само рассосалось.
На следующей неделе Виталий Семёнович позвонил Кате.
— Катерина Сергеевна, добрый день. Я вот хотел уточнить. Мне звонила Нина Васильевна, мама Артёма. Она описала ряд изменений, которые хотела бы внести в проект. Я не стал ничего фиксировать без вашего слова, но хотел, чтобы вы знали.
— Что она просила?
— Убрать гардеробную на втором этаже. Расширить гостевую спальню на первом, добавить к ней личный санузел и отдельную дверь на террасу. Это потребует перераспределения площади и, скорее всего, доработки фундаментного плана.
— Понятно, — сказала Катя. — Виталий Семёнович, пожалуйста, ничего не меняйте без нашего письменного подтверждения. Никакого, даже маленького.
— Разумеется.
Она убрала телефон и долго сидела. Вокруг была их квартира, которую они снимали уже пять лет, где каждый сантиметр был известен и привычен. Диван, который они с Артёмом везли на своей машине и поднимали на четвёртый этаж сами. Полка с книгами, которые она собирала ещё с институтских лет. Маленький балкон, на котором летом стоял горшок с помидорами. Всё это было хорошим, но временным. А там, на участке за городом, должно было быть постоянным. Их.
Вечером она рассказала Артёму про звонок архитектора.
Артём сел. Потёр лицо ладонями.
— Ну она же хотела как лучше.
— Артём, она позвонила архитектору и описала изменения. Без нас.
— Кать, ну что ты хочешь, чтобы я сказал?
— Я хочу, чтобы ты позвонил ей и сказал, что так нельзя.
Тишина. Долгая.
— Я поговорю с ней, — сказал он наконец.
— Хорошо.
Она не стала спрашивать, что именно он скажет. Она верила, что он что-то скажет. Она ещё верила.
Но прошло три дня, и Артём сообщил ей за ужином, что они с мамой поговорили и «договорились». Он говорил спокойно, глядя в тарелку.
— Договорились о чём? — спросила Катя.
— Ну, мы решили пересмотреть проект. Мама права, что ей нужны удобства. Она пожилой человек, она будет жить с нами. Гардеробную мы сделаем попозже, в другом месте или как-то иначе. А пока…
— Артём, — сказала Катя тихо, — ты согласился?
— Кать, это не конец света.
— Ты согласился на всё, что она просила.
— Она же будет давать деньги со своей квартиры. Это существенная сумма. Плюс мы возьмём небольшой кредит, архитектор посчитал, там не так много.
Катя отложила вилку.
— Дополнительный кредит.
— Небольшой.
— Небольшой, — повторила она. Как эхо. — Артём. Мы семь лет копили, чтобы не брать лишних кредитов. Мы специально планировали так, чтобы влезть в свой бюджет. Мы с тобой вместе сидели и считали. Ты помнишь?
— Помню.
— И ты теперь говоришь «небольшой кредит», как будто это просто слова.
— Кать, это ради мамы.
Она встала из-за стола. Не потому что хотела уйти, а потому что сидеть стало невозможно. Прошлась по кухне. Остановилась у окна.
— Ты понимаешь, что происходит? Она приехала, взяла наш чертёж и переписала его под себя. И ты с этим согласился. И теперь мы будем строить не наш дом, а её.
— Это тоже будет наш дом.
— Нет, Артём. Уже нет.
Они не говорили той ночью больше. Лежали рядом, и между ними было молчание, которое занимало больше места, чем обычно.
Катя позвонила Лене на следующий день, прямо с работы, вышла на улицу и набрала номер.
— Лен, у меня плохо.
— Рассказывай.
Она рассказала. Лена слушала, не перебивала, только изредка говорила «да» или «понятно». Когда Катя закончила, Лена помолчала немного.
— Ты как себя чувствуешь?
— Не знаю, — честно ответила Катя. — Как будто я что-то потеряла, но ещё не знаю точно что.
— Ты не потеряла, — сказала Лена. — Ты пока ещё просто стоишь и смотришь, как это происходит.
— Мне страшно, что Артём так легко согласился.
— Это не легко. Это просто по-другому больно, чем тебе.
Катя вернулась в офис. Работала, отвечала на письма, пила кофе. А внутри всё время было это ощущение. Как когда держишь что-то хрупкое и не знаешь, удержишь ли.
На выходных приехала Нина Васильевна снова. На этот раз с конкретной целью: они ехали смотреть плитку. Потому что, как объяснил Артём накануне, для нового санузла на первом этаже надо выбрать облицовку, и мама хочет помочь.
Катя поехала. Она не знала зачем. Может, ещё надеялась, что всё это как-то разрешится само. Или просто не хотела оставаться дома одна с этим ощущением потери.
Магазин был большой, светлый, пахло там свежим бетоном и какой-то химией. Вдоль стен стояли образцы. Катя шла и смотрела на всё это рассеянно. Нина Васильевна шла впереди, оживлённая, деловая, трогала образцы, спрашивала консультанта про цены и характеристики.
— Вот эта хорошая, — говорила она, указывая на крупную светлую плитку. — Дорогая, конечно, но зато на века.
— Она дороже нашего первоначального бюджета на отделку, — сказала Катя.
— Катюша, на хорошем не экономят.
— Мы семь лет копили по-другому.
Нина Васильевна улыбнулась. Не злобно. Просто как человек, который не слышит, потому что не хочет.
— Тёма, что ты думаешь?
Артём стоял рядом и смотрел на плитку.
— Если маме нравится, — сказал он.
Катя в этот момент почувствовала что-то, что было сложно назвать одним словом. Не злость. Что-то тяжелее и тише. Она взяла себя за руку, буквально, взяла свою левую руку правой, и просто стояла. Смотрела на мужа, который выбирал плитку для комнаты его матери в доме, который они строили вместе семь лет. И который только что сказал «если маме нравится».
В машине на обратном пути Нина Васильевна рассказывала про свою подругу Зою, которая тоже жила с сыном и невесткой и очень довольна. Артём слушал, кивал. Катя смотрела в окно.
Дома она собрала небольшую сумку. Не много: смена одежды, зарядка, несессер. Артём увидел это и остановился в дверях спальни.
— Кать, ты куда?
— К Лене.
— Надолго?
Она застегнула молнию.
— Не знаю.
— Подожди, давай поговорим.
— Мы уже поговорили, Артём. Несколько раз. Разговоры ни к чему не привели.
— Кать. — Он сделал шаг к ней. — Ты же не бросишь всё из-за плитки.
Она посмотрела на него. Долго, внимательно.
— Не из-за плитки, — сказала она. — Ты знаешь, не из-за плитки.
Нина Васильевна стояла в коридоре. Она слышала разговор, это было очевидно. Катя надела куртку, взяла сумку.
— Катюша, — сказала Нина Васильевна, — ты так не делай.
— Как? — спросила Катя.
— Из-за ерунды.
Катя подняла взгляд на неё. И в этот момент сказала то, чего не планировала говорить.
— Нина Васильевна. Это не ерунда. Это наша жизнь. Наш с Артёмом план, который мы строили семь лет. И я хочу, чтобы вы это поняли.
Свекровь промолчала. Катя вышла.
У Лены дома пахло кофе и ещё чем-то домашним, Катя так и не поняла чем, может, постиранным бельём, может, свежим хлебом. Лена усадила её на диван, дала горячего, сама устроилась рядом, поджав ноги.
— Ну, — сказала Лена, — рассказывай.
Катя рассказала. Про плитку, про машину, про «если маме нравится». Про сумку.
— Ты правильно сделала, что ушла, — сказала Лена. — Не потому что назло. А потому что тебе нужно место, где можно подышать.
— Лен, я думаю о разводе.
Лена не ахнула, не сказала «ты с ума сошла». Просто помолчала.
— Ты его любишь?
— Да, — ответила Катя. — Но я не понимаю, как жить с человеком, который так делает. Который семь лет строил со мной планы, а потом за один разговор с мамой всё отдал.
— Это не один разговор.
— Нет, не один. Но суть та же.
— Ты ему сказала про развод?
— Нет. Я скажу, если решу точно.
Лена встала, поставила чайник снова. Вернулась.
— Знаешь, что самое сложное в таких историях? Не злость и не обида. Самое сложное. это когда ты начинаешь думать, что не знала человека так, как думала.
Катя кивнула. Именно это.
Артём позвонил вечером. Она взяла трубку.
— Как ты?
— Нормально.
— Мама уехала. Сегодня вечером.
— Хорошо.
— Кать, приедь домой.
— Мне нужно время.
— Я понимаю. Но мы же должны говорить.
— Артём, я сказала то, что думаю. Несколько раз. Говорить больше пока не о чем.
Она не была злой с ним. Просто в ней что-то закрылось. Не навсегда, она чувствовала это, но пока. Как форточка в непогоду.
Артём не перезванивал два дня. На третий позвонила Нина Васильевна. Катя смотрела на экран и думала, брать ли. Взяла.
— Катюша, мне надо с тобой поговорить. Не по телефону. Ты можешь встретиться?
— Я у Лены.
— Я знаю. Тёма сказал. Ты можешь выйти где-нибудь? Я приеду.
Катя помолчала.
— Хорошо. Есть кафе на Озёрной, «Тихий берег» называется. Завтра в час.
— Приду.
Кафе было небольшим, уютным, там стояли деревянные столы и всегда пахло корицей. Катя пришла немного раньше, взяла кофе, села у окна. За стеклом шёл апрель, неровный, то солнечный, то серый. Прохожие шли с пакетами, кто-то с зонтом, кто-то без.
Нина Васильевна вошла ровно в час. Она была без пальто, в шерстяной куртке, причёсана аккуратно, но лицо у неё было другим. Не таким, как обычно. Она всегда держалась ровно, прямо, с достоинством. А сейчас что-то в ней было мягче. И как будто меньше.
Она подошла, села напротив. Попросила чай у подошедшей девушки. Подождала, пока та отошла.
— Я скажу тебе кое-что, — начала она. — И ты не обязана мне верить. Но я скажу.
Катя держала кружку двумя руками, смотрела на неё.
— Я боялась, — сказала Нина Васильевна. Просто. Без предисловий. — Я сидела в своей квартире и думала: вот они построят дом, уедут за город, и я их совсем потеряю. Звонить буду раз в неделю, видеться раз в месяц, и всё. Я стала ненужной. Это было самое страшное. Стать ненужной.
Катя слушала.
— Я не подумала о вас. Я думала только о себе. О том, что одна, что годы идут, что сил меньше. Я взяла ваш чертёж и начала переделывать его под себя. Как будто он мой.
Она помолчала. Взяла чашку, которую принесла девушка, согрела руки.
— Тёма сейчас плохо, — сказала она тихо. — Он… он не в себе. Несколько дней уже. Я ему позвонила вчера, он почти не говорил.
Катя почувствовала укол. Быстрый, острый.
— Он взрослый человек, — сказала она, но голос её чуть дрогнул.
— Взрослый. Но он любит тебя. И он не умеет сказать мне нет. Никогда не умел. Это моя вина тоже, я знаю.
Нина Васильевна полезла в сумку. Достала сложенный лист. Положила на стол между ними.
Катя развернула. Это был чертёж. Тот самый, первый. Без изменений.
— Я позвонила Виталию Семёновичу, — сказала свекровь. — Сказала, что все мои просьбы отменяются. Что проект остаётся как был. Он всё записал.
Катя смотрела на чертёж. На гардеробную на втором этаже. На их гостиную, их террасу, их спальню.
— Я не буду переезжать к вам, — продолжала Нина Васильевна. — Буду приезжать в гости, если позовёте. Не буду лезть с советами. И в дела ваши не буду.
Катя молчала долго. Потом спросила:
— Почему вы это говорите мне? Не Артёму?
— Потому что это ты держишь, — ответила Нина Васильевна просто. — Он сломался. А ты держишь. Значит, с тобой говорить.
Катя опустила взгляд на чертёж. На маленький прямоугольник гардеробной. Такой маленький. Такой важный.
— Я вам верю, — сказала она наконец. — Но я не знаю, что теперь будет с нами с Артёмом.
— Это ваше, — сказала свекровь. — Это только ваше.
Они сидели ещё с полчаса. Пили, молчали, иногда говорили о каких-то маленьких вещах. О том, что апрель холодный в этом году. О том, что в кафе хорошие пирожные. Нина Васильевна расплатилась за двоих, хотя Катя пыталась не дать. Потом встала.
— Я уеду сегодня вечером, — сказала она. — Ты поговори с ним.
— Посмотрим, — ответила Катя.
Свекровь кивнула. Надела куртку. Вышла. Катя смотрела ей вслед через стекло, как та идёт к остановке, прямая, в своей шерстяной куртке, и думала о том, как трудно бывает людям признавать такие вещи. Как трудно прийти и сказать: я боялась. Я думала только о себе.
Домой она позвонила ему вечером.
— Артём.
— Кать. — Голос у него был тихим, каким-то выжатым.
— Я хочу приехать.
Молчание. Долгое.
— Приезжай, — сказал он.
Она попрощалась с Леной, собрала сумку. Лена обняла её в прихожей.
— Ты знаешь, что делаешь, — сказала она. Не как вопрос. Как факт.
— Надеюсь, — ответила Катя.
Когда она открыла дверь своей квартиры, там было темно. Только в кухне горел свет, слабый, от лампы над плитой. Артём сидел за столом. Перед ним стояла кружка. Он поднял голову.
Он выглядел плохо. Не так, чтобы это было видно сразу, но она знала его лицо хорошо, и видела: несколько дней он почти не спал, не ел нормально. В нём было что-то разобранное.
— Привет, — сказала она.
— Привет.
Она поставила сумку, повесила куртку. Прошла на кухню, налила себе воды. Встала у плиты.
— Ты разговаривал с мамой? — спросила она.
— Вчера. Она сказала, что отказывается от всех изменений. Что проект остаётся как был.
— Я знаю. Мы с ней встречались сегодня.
Он смотрел на неё.
— Я не знал.
— Она сама позвонила.
Он опустил голову. Долго молчал.
— Кать, — начал он, — я не знаю, как это объяснить. Я слышал тебя. Всё время слышал. Но когда она говорила про то, что одна, что боится… У меня внутри что-то такое включалось. Что я должен. Что если я откажу, то… не знаю. Как будто я её брошу.
— Я понимаю это, — сказала Катя. — Правда понимаю. Но ты бросал меня каждый раз, когда соглашался с ней.
Он снова замолчал. Потом встал, подошёл к ней. Остановился рядом.
— Прости меня, — сказал он. — Я облажался. Я должен был держаться.
Катя смотрела на него.
— Должен был, — согласилась она. — Но ты не держался.
— Я знаю.
— Артём, я не хочу, чтобы так было. Я не хочу всю жизнь бояться каждого её звонка. Я не хочу быть той, против которой ты в итоге делаешь выбор.
— Я не делаю выбор против тебя.
— Ты делаешь. Каждый раз, когда говоришь «если маме нравится».
Он положил руки ей на плечи. Тихо, как вопрос.
— Я не хочу тебя терять, — сказал он. — Ты самое важное, что у меня есть. Дом, планы, всё это… это ради нас. Если тебя нет, это всё не нужно.
Катя смотрела в его глаза. Там было что-то настоящее. Что-то, что не умело лгать. Этим она всегда верила ему.
— Нам надо научиться иначе, — сказала она. — Ты и я. Как разговаривать с ней. Как держать своё. Это не один разговор.
— Я знаю. Я готов.
— Посмотрим.
Она вышла из-под его рук, прошла в комнату. Легла на свою сторону кровати. Через несколько минут лёг и он, осторожно, как будто боялся спугнуть что-то хрупкое.
Они лежали рядом. Не касаясь. Но уже не с той пропастью молчания, как раньше.
Утром Катя проснулась раньше него. Встала, поставила кофе. Открыла телефон. Посмотрела на таблицу накоплений, которую всё ещё хранила. Все эти годы. Все эти суммы. Потом открыла фотографию чертежа, который сделала в тот первый вечер, когда Виталий Семёнович показал им готовый проект. Два этажа. Гостиная. Терраса. Гардеробная.
Артём вышел через полчаса. Встал в дверях кухни. Катя смотрела на него.
— Кофе будешь? — спросила она.
— Буду, — ответил он.
Это было не примирение. Это было что-то, что ещё только начиналось. Что-то, что надо было строить заново, как и дом. По одному кирпичу.
Следующие месяцы были не простыми. Это надо честно признать. Катя и Артём несколько раз возвращались к тому разговору, иногда снова спорили, иногда замолкали на полдня, иногда говорили долго, в темноте, лёжа рядом, о том, как должно быть. Про мать Артёма они договорились: она приезжает по приглашению, не больше двух раз в год, живёт в гостевой комнате, в дела строительства не лезет. Артём позвонил ей и сказал это сам. Катя слышала разговор из другой комнаты. Нина Васильевна, судя по паузам, молчала долго. Потом, кажется, сказала «хорошо». Просто «хорошо».
Строительство началось в мае. Катя приезжала на участок каждые выходные. Стояла в сапогах на земле, смотрела, как выкапывают котлован, как заливают фундамент. Запах свежей земли, такой резкий, живой. Звук бетономешалки. Рабочие, которые пили чай из термоса и переговаривались о чём-то своём. Всё это было реальным. Настоящим. Наконец-то.
Виталий Семёнович приезжал раз в две недели, ходил по участку, что-то смотрел, что-то объяснял, говорил спокойно и уверенно. С ним было хорошо работать. Он никогда не торопил и никогда не затягивал.
Лена приехала в июле, когда стены уже поднялись. Стояла рядом с Катей, смотрела.
— Ну как? — спросила Катя.
— Хорошо, — сказала Лена. — Серьёзно. Хорошо.
— Я боялась, что уже не увижу этого.
— Но видишь.
— Вижу.
Осенью закрыли контур. Кровля встала в октябре, Катя запомнила тот день. Холодно было, ветер, небо серое. Но крыша стояла. И она смотрела на неё и думала, что вот оно. Вот эта крыша. Их.
Нина Васильевна позвонила однажды в ноябре, просто спросила, как идут дела. Говорила недолго, не лезла с советами. Спросила, не нужно ли чего. Катя сказала, что нет, спасибо. Потом немного помолчали.
— Катюша, — сказала Нина Васильевна. — Ты меня прости. Если можешь.
— Я уже простила, — ответила Катя. И это было правдой.
Зима прошла в отделке. Они с Артёмом сами выбирали всё: краску, напольное покрытие, плитку в ванной, светильники. Иногда спорили, иногда долго стояли в магазине и молчали, думая каждый своё. Гардеробная получилась точно такой, как Катя хотела. Встроенные полки, хорошее освещение, крючки вдоль стены. Первый раз она зашла туда и просто постояла. Ничего особенного. Просто постояла.
В феврале следующего года они получили ключи официально. Это было немного смешно, потому что ключи у них уже были с декабря, они давно туда ездили. Но вот так, с бумагами, с подписями, всё стало другим. Окончательным.
Они переехали в марте, когда уже пригрело, когда первая трава полезла у забора. Переезд был долгим и шумным, с грузовиком, с друзьями, которые помогали таскать коробки, с Леной, которая руководила процессом и знала, куда что ставить лучше самой Кати. К вечеру все разъехались. Артём и Катя остались одни в новом доме, где ещё стояли коробки и пахло краской.
— Ну, — сказал Артём.
— Ну, — согласилась Катя.
— Мы это сделали.
— Да.
Он обнял её. Она уткнулась ему в плечо. Они стояли посреди гостиной, где ещё не было ничего расставлено, и за окнами был март, холодный и светлый.
Через несколько месяцев Катя поняла, что ждёт ребёнка. Она узнала это утром, в ванной своего нового дома. Тест показал две полоски. Она долго смотрела на него, потом вышла в коридор. Артём ещё спал.
Она вернулась в спальню, села на край кровати. Он проснулся, посмотрел на неё.
— Что случилось?
Она показала ему тест.
Он сел. Смотрел на него. Потом поднял взгляд на неё.
— Кать, — сказал он.
— Да.
— Кать.
— Я знаю.
Он взял её за руку. Крепко.
Сын родился в феврале, в самый холод, когда снег лежал плотно и дни были короткими. Его назвали Павел. Просто Паша. Катя выбирала имя долго, перебирала разные, примеряла. Паша подошёл сразу, как только она произнесла вслух.
Нина Васильевна приехала через три недели после выписки. Позвонила заранее, спросила, можно ли. Артём сказал, что да, конечно. Она приехала с сумками, набитыми едой, и с маленьким свёртком в руках. Вручила сноху почти торжественно. Внутри была вязаная кофточка. Голубая, с белыми пуговичками, очень аккуратная.
— Сама вязала? — спросила Катя.
— Сама. Всю зиму.
Катя посмотрела на кофточку. Потом на свекровь.
— Спасибо, Нина Васильевна.
Та кивнула. Потом потянулась и аккуратно, осторожно взяла Пашу на руки. Держала его и смотрела на него долго, молча. На лице у неё было что-то такое, что не надо было объяснять словами.
Прожила она у них пять дней. Помогала, готовила, мыла посуду, гуляла с коляской во дворе. Не лезла с советами, хотя Катя видела, что иногда ей очень хотелось что-то сказать. Она сдерживалась. Это было заметно. И это было важно.
Когда уезжала, попрощалась в прихожей. Обняла Артёма, потом осторожно обняла Катю.
— Я рада, что вы есть, — сказала тихо.
— И мы рады, — ответила Катя. Это тоже была правда.
Вот и два года прошло. Катя иногда думала об этом: как быстро и как медленно одновременно. Паша уже ходил, падал, вставал, снова ходил, говорил что-то своё, непонятное пока, но очень серьёзное. В доме появились детские вещи повсюду: кубики у дивана, пирамидка у кресла, маленький резиновый слон, который всё время оказывался под ногами.
В декабре, под Новый год, они зажгли камин первый раз. Виталий Семёнович когда-то посоветовал сделать его в гостиной, и они послушались, хотя поначалу колебались. Теперь Катя была рада, что послушались.
Огонь взялся не сразу, Артём провозился минут пятнадцать, Катя стояла рядом и подавала советы, которые, кажется, не помогали. Потом огонь всё-таки занялся. Стало тепло. В гостиной запахло дровами.
Паша спал уже наверху. Дом был тихим. За окном шёл снег, первый настоящий снег в этом году.
Катя сидела на диване, ноги под себя. Артём сидел рядом, смотрел в огонь.
— Хорошо, — сказал он.
— Да, — согласилась она.
Они помолчали. Огонь потрескивал. Снег за стеклом падал мягко, без ветра.
— Знаешь, о чём я думаю? — сказал Артём.
— О чём?
— О том, что семь лет назад мы сидели в той квартире и представляли, как будет. Помнишь, как ты рисовала план на бумажке? Вот тут кухня, вот тут гардеробная.
Катя усмехнулась.
— Помню. Я ещё нарисовала камин, а ты сказал, что это лишнее.
— Ну, я ошибался.
— Бывает.
Он взял её руку. Они сидели и смотрели в огонь. В доме было тепло. Наверху спал Паша. Где-то за городом, в своей квартире, сидела Нина Васильевна. Может, вязала что-то. Может, смотрела телевизор.
Телефон Кати лежал на столе. Он мигнул. Сообщение от Нины Васильевны: «Когда можно приехать на Новый год? Ненадолго, с подарками».
Катя взяла телефон. Прочитала. Подумала немного. Написала:
«Приезжайте двадцать восьмого. Будем рады».
Отложила телефон.
— Мама пишет? — спросил Артём.
— Да. Хочет приехать на праздники.
— И что?
Катя посмотрела на огонь.
— Я позвала, — ответила она.
Артём кивнул. Снова помолчали.
— Кать, — сказал он, — а ты не жалеешь?
Она обернулась к нему.
— О чём?
— Ну, обо всём. Что было. Что так получилось.
Катя думала. Не долго, но честно.
— Нет, — сказала она. — Я думаю, что это и есть жизнь. Когда что-то ломается и потом собирается. Не так, как было, но как-то.
— Как-то, — повторил он.
— По-другому.
За окном падал снег. Камин горел. Паша спал наверху. И они сидели вот так, плечом к плечу, в доме, который строили семь лет и который в итоге оказался их.
— Знаешь, что я думаю? — сказала Катя.
— Что?
— Что гардеробная получилась лучше, чем я представляла.
Артём засмеялся. Тихо, чтобы не разбудить Пашу.
— Это самое важное, что ты могла сказать.
— Ну, — согласилась Катя, — примерно так.
