– Мы решили, что переезжаем к вам. Окончательно.
Ольга замерла с телефонной трубкой у уха. За окном моросил октябрьский дождь, по стеклу ползли капли, сливаясь в мутные дорожки. Она стояла посреди своей новенькой кухни, где ещё пахло краской и пластиком, где на подоконнике в горшочках зеленели только что купленные петрушка с базиликом, где каждая чашка, каждая ложка лежала на своём, ею выбранном месте.
– Тамара Ивановна, я не поняла, – выдохнула она, чувствуя, как холодеет внутри. – Как это… переезжаете?
– А что тут непонятного? – голос свекрови звучал твёрдо, как всегда, когда она уже всё решила. – Дом наш совсем развалился, крышу чинить, полы менять, печку перекладывать. Мы с Колей уже не в том возрасте, чтобы этим заниматься. А у вас квартира трёхкомнатная, места хватит. Вы же молодые, вдвоём что, скучно разве?
Ольга прикрыла глаза. Перед ней сразу возникла картина: их с Андреем квартира, которую они выплачивают уже второй год, урывая из каждой зарплаты, отказывая себе в отпусках и обновках. Сорок восемь квадратов счастья, их маленький остров, где можно было ходить босиком, включать музыку по ночам, целоваться на кухне и строить планы на будущее. Планы, в которых была детская комната, а не спальня для пожилых родителей.
– Тамара Ивановна, нам нужно… подумать. Посоветоваться с Андреем.
– Да что там советоваться! – в голосе свекрови послышалась обида. – Это же его родители. Мы ему всю жизнь отдали, а теперь что, на старости лет выгонять нас будете? Мы же не на улице живём просить, мы в семью, к сыну.
– Я не это имела в виду…
– Вот и хорошо. Мы в субботу приедем, вещи начнём перевозить. Николай Петрович уже договорился с Вовкой, у него «Волжанин» грузовой, поможет.
– Подождите, но…
Гудки. Тамара Ивановна положила трубку.
Ольга опустилась на стул, всё ещё сжимая телефон. По щеке медленно потекла слеза, она даже не сразу заметила. В голове был только один вопрос, глупый и отчаянный: как же так?
Они только въехали в июне. Четыре месяца всего прошло. Четыре месяца, за которые они успели полюбить каждый сантиметр этой квартиры на шестом этаже панельной девятиэтажки в ЖК «Сосновый Бор». Ольга выбирала обои по вечерам, сидя с ноутбуком на коленях, показывала Андрею: вот эти, с мелким рисунком, или эти, однотонные? Они вместе собирали шкаф из магазина «Домашний Уют», ругались из-за криво прикрученных ножек, смеялись, когда дверца отвалилась в третий раз. Андрей повесил над диваном большую фотографию, их свадебную, где они оба смеялись под дождём из лепестков. А теперь…
Теперь здесь должны поселиться его родители. Навсегда.
Дверь хлопнула, Ольга вздрогнула. Андрей вошёл в прихожую, стряхивая капли с куртки, весёлый, румяный от холода.
– Оль, я! Ты чего такая? – Он сразу заметил, остановился. – Что случилось?
Она посмотрела на него, на своего мужа, которого любила и который был хорошим, очень хорошим человеком. Который никогда не умел отказывать родителям, особенно матери. Который, она уже знала, сейчас скажет: «Ну что мы можем сделать? Это же мама с папой».
– Твоя мама звонила, – сказала Ольга тихо. – Они переезжают к нам. В субботу.
Лицо Андрея изменилось, словно его окатили ледяной водой.
– Как это… переезжают?
– Вот так. Окончательно. Потому что у них дом в плохом состоянии, и им тяжело, и мы же молодые.
Он медленно повесил куртку, прошёл на кухню, плюхнулся на стул напротив. Молчал. Ольга видела, как работают желваки на скулах, как он сжимает и разжимает кулаки. Андрей всегда так делал, когда не знал, что сказать.
– Оль…
– Я не хочу, – перебила она, и голос её дрогнул. – Прости, но я не хочу. Это наша квартира. Мы её только обжили. Я мечтала здесь… мы же хотели ребёнка. Помнишь?
– Помню, – глухо сказал он.
– А как ребёнок, если тут будут жить твои родители? В какую комнату его, в нашу спальню? Или они в нашу спальню, а мы куда, на кухню?
– Не ори, – попросил Андрей, и в его голосе была такая усталость, что Ольга замолчала. Он потёр лицо ладонями. – Я сам не знаю, как быть. Понимаешь? Мне мама ничего не говорила. Я думал, они собирались дом ремонтировать, там бригаду какую-то искали. А теперь вот так…
– Позвони ей. Скажи, что мы не готовы.
– И что я скажу? Что моя жена против? Что нам родители не нужны?
– Я не против родителей! – Ольга почувствовала, как внутри всё клокочет. – Я против того, чтобы в нашей квартире, за которую мы с тобой горбатимся каждый день, поселились ещё два человека без нашего согласия! Это же элементарно, Андрей! Нас никто не спросил!
– Это моя мать, – сказал он тихо, но жёстко. – Она меня родила, растила одна почти, когда папа в запои уходил. Ты же знаешь, какое у него было. Она за меня всю жизнь боролась.
– Я знаю. И я её уважаю. Но это не значит, что она может вот так, с ходу, перевернуть нашу жизнь!
Они сидели друг напротив друга, и между ними вдруг выросла стена, прозрачная, но ощутимая. Ольга видела, что Андрей мучается, что ему тоже тяжело, но он не может пойти против матери. Не умеет. А она… она не может молчать и принимать.
– Давай поговорим завтра, – устало предложил Андрей. – Сейчас мы всё равно ничего не решим. Я звонить ей не буду, потому что не знаю, что сказать. Может, как-то утрясётся.
Но Ольга уже понимала, что ничего не утрясётся. Тамара Ивановна не из тех, кто меняет решения.
***
Суббота наступила быстро, как наступают дни, которых боишься. Ольга встала рано, хотя спала плохо. Всю неделю она ходила на работу, как в тумане, считала цифры в отчётах и не могла сосредоточиться. Её коллега, Лена, спросила, не заболела ли она, такая бледная. Ольга только отмахнулась: всё нормально, просто устала.
Вечерами они с Андреем почти не разговаривали. Он пытался несколько раз заговорить о родителях, начинал: «Слушай, может, правда, ну хотя бы на время?», но Ольга каждый раз резко обрывала: «Не хочу об этом». А ночью лежала и думала, плохая ли она жена, плохая ли невестка, что не готова отдать свой дом.
Теперь она стояла у окна и смотрела вниз, на парковку. Без десяти десять подъехал старенький синий «Волжанин», грузовичок с тентом, ржавый по краям. Из кабины вылезли Николай Петрович и незнакомый мужик в ватнике, должно быть, тот самый Вовка. Следом подрулила старенькая бежевая «Волга», за рулём Тамара Ивановна, рядом ещё какие-то вещи, узлы.
Ольга отошла от окна. Руки дрожали.
Андрей был в ванной, брился. Она постучала в дверь.
– Они приехали.
– Знаю, – отозвался он. – Сейчас выйду.
Она хотела добавить что-то, но не нашла слов. Спустилась вниз на лифте, вышла на улицу. Было холодно, ветер трепал волосы. Тамара Ивановна уже стояла у подъезда, оглядывалась по сторонам, её платок сбился набок. Увидев Ольгу, она улыбнулась широко, но как-то натянуто.
– Оленька, здравствуй! Ну что, помощь нужна?
– Здравствуйте, Тамара Ивановна. Я… давайте подождём Андрея.
– Да какой Андрей, мы сами справимся! Вовка с Колей уже начинают разгружать. Вон, смотри, шкаф наш старый везём, пригодится ещё, добротный.
Ольга посмотрела на грузовик. Николай Петрович и Вовка выкатывали оттуда огромный тёмный шкаф, совдеповский, с резными дверцами и мутным зеркалом. Такие стояли в каждой квартире в восьмидесятых. Потом показались стулья, тоже старые, с обшарпанной обивкой. Потом тюки с одеждой, коробки, авоськи.
– Тамара Ивановна, – осторожно начала Ольга, – а мы разве договаривались, что вы всю мебель привезёте?
– А что, нам её выбрасывать, что ли? Она ещё крепкая, послужит.
– Но у нас своя мебель…
– Ну и что? Молодые, перекантуетесь. Главное, чтоб нам с Колей удобно было.
Ольга почувствовала, как внутри начинает закипать. Она сжала кулаки, чтобы не сорваться, но тут из подъезда вышел Андрей. Увидел шкаф, застыл.
– Мам, ты чего, это что, ваш шкаф из дома?
– Конечно, родной! А ты думал, мы его бросим? Это же наше добро!
– Мам, у нас квартира маленькая. Там и так всё расставлено.
– Ну переставите. Мы же не на неделю приехали, нам жить тут. Давайте, чего встали, помогите поднять!
Вовка уже вёз шкаф к подъезду на тележке, постукивая колёсами по асфальту. Николай Петрович шёл следом, понуро опустив голову, не глядя ни на кого. Ольга перехватила его взгляд на секунду, и ей показалось, что в его глазах было что-то вроде извинения. Но он молчал, как всегда.
Андрей кинулся помогать. Ольга осталась стоять, прислонившись к стене подъезда, и смотрела, как вещи чужой жизни одна за другой въезжают в её дом.
***
К вечеру квартира была неузнаваема. Старый шкаф встал в их спальню, потому что больше некуда, и теперь занимал полстены, заслоняя окно. Пришлось сдвинуть кровать, и она теперь стояла впритык к противоположной стене, что Ольге было дико неудобно. В бывшей гостевой комнате, которую они планировали превратить в детскую, стояли теперь две узкие кровати, застеленные старыми байковыми одеялами в цветочек. Между ними тумбочка, на ней керамическая лампа с бахромой. На стене календарь за прошлый год с котятами.
Ольга бродила по квартире, как потерянная. На кухне Тамара Ивановна хозяйничала, вытирала полки, переставляла посуду.
– Оленька, а где у тебя сковородки хранятся? А то я свои чугунные привезла, надо куда-то пристроить.
– Тамара Ивановна, у меня свои сковородки. Они мне удобны.
– Да какое там удобно, это же тефлон, вредный! Чугун, вот это дело. Я тебе покажу, как котлеты на нём жарить, пальчики оближешь.
Ольга не выдержала. Развернулась и ушла в ванную, закрылась. Села на край ванны, уткнулась лицом в ладони. Слёзы подступали, но она не давала им выйти. Не будет она плакать в собственной квартире из-за того, что кто-то переставил её сковородки.
Постучали в дверь. Голос Андрея:
– Оль, ты там надолго? Папа хочет помыться.
Она открыла дверь, посмотрела на мужа. Он выглядел измученным, грязным, на лбу полоска пыли.
– Передай папе, что ванная свободна, – сказала Ольга ровно и прошла мимо, в спальню.
Их спальня. Которая теперь уже не совсем их.
Она легла на кровать, не раздеваясь, и уставилась в потолок. За стеной слышались голоса, звук льющейся воды, чей-то смех. Тамара Ивановна что-то рассказывала Вовке на прощание, тот гоготал. Потом хлопнула входная дверь, стало тише.
Вошёл Андрей. Сел рядом, положил руку ей на плечо.
– Оль…
– Не надо, – тихо сказала она. – Я не хочу сейчас разговаривать.
– Ну что я мог сделать? Они уже приехали, разгрузились. Я не мог же сказать: разворачивайтесь обратно.
– Ты мог предупредить их заранее. Мог сказать, что нам нужно время. Мог хоть спросить меня, твою жену, прежде чем разрешить всё это.
– Я не разрешал! Мама сама решила!
– Вот именно. Твоя мама всегда сама решает. А мы что, куклы?
Он молчал. Потом встал, вышел. Ольга осталась лежать, глядя в потолок, где в углу, заметила она вдруг, появилась паутинка. Надо бы убрать. Надо бы много чего. Но сил не было ни на что.
***
Жизнь пошла по новому, искорёженному расписанию. Ольга вставала в семь, как обычно, но теперь в ванной перед ней уже стояла Тамара Ивановна, в ночной рубашке, с полотенцем на плече.
– Доброе утро, Оленька! Я быстро, только умоюсь!
Но «быстро» у Тамары Ивановны растягивалось на полчаса, потому что она ещё протирала раковину, вешала сохнуть бельё, разговаривала сама с собой вслух. Ольга ждала в коридоре, кипела внутри, опаздывала на работу.
На кухне теперь всегда стоял огромный чайник, эмалированный, в цветочек, который Тамара Ивановна привезла с собой. Вместо кофемашины, которую Ольга купила себе на день рождения и которой гордилась, теперь надо было ждать, пока закипит этот чайник, а это долго, и Ольга не успевала.
– Тамара Ивановна, можно я кофемашиной воспользуюсь?
– А зачем, когда чайник есть? Это же электричество лишнее!
– Но я плачу за электричество.
– Да ладно тебе, экономить надо! Вы молодые, транжиры все. Вон, я вчера счета ваши видела, ну что это такое? За свет столько платить!
Ольга сжала зубы и вышла из кухни. Выпила кофе на работе, в автомате, пластиковый и невкусный.
По вечерам Тамара Ивановна готовила ужин. Сама, не спрашивая. Делала то, что любила сама: картошку с тушёнкой, макароны по-флотски, гороховый суп. Ольга не любила тушёнку, от неё её мутило ещё с детства. Но Тамара Ивановна обижалась, если кто-то не ел.
– Я старалась, а вы нос воротите!
– Я просто не голодна, Тамара Ивановна.
– Ага, не голодна. На диетах своих сидите, а потом удивляетесь, почему дети не получаются. Надо нормально питаться!
Ольга чувствовала, как краснеет. Она встала из-за стола, ушла в спальню и закрылась. Андрей пришёл через час, сел на кровать рядом.
– Она не со зла, Оль. Просто не понимает.
– Она понимает прекрасно. Она специально говорит про детей, чтобы меня задеть.
– Да не специально. Мама такая, она прямолинейная.
– Прямолинейная, – повторила Ольга и рассмеялась, коротко и зло. – Прямолинейная, значит. Андрей, она нас выживает. Ты не видишь, что ли?
– Не выживает она нас. Просто привыкает.
– Мы здесь живём полгода, а они неделю. Кто к кому должен привыкать?
Он ничего не ответил, потому что ответить было нечего.
***
Николай Петрович держался в стороне. Он вообще был тихим человеком, говорил мало, больше кивал. Сидел в своей комнате, в кресле у окна, читал газеты или смотрел в окно. Иногда выходил покурить на балкон, и тогда Ольга чувствовала запах дыма, который просачивался в квартиру, хотя дверь была закрыта. Она не курила, Андрей тоже, и запах этот был ей противен, но Тамара Ивановна говорила: «Ну что ты, он же на балконе, а не в комнате!»
Однажды вечером Ольга встретила Николая Петровича на кухне. Он стоял у окна с кружкой чая, смотрел в темноту.
– Николай Петрович, – сказала она тихо. – Можно вас спросить?
Он обернулся, кивнул.
– Вы правда хотели сюда переезжать?
Он помолчал, потом покачал головой.
– Не особо.
– Тогда почему?..
– Тамара решила, – просто сказал он. – А я… ну, я привык. Она у нас командир.
– Но это же ваш дом. Вы там всю жизнь прожили.
– Да. Прожили, – он усмехнулся грустно. – Только дом старый. Там многое чинить надо. Тамаре тяжело стало. Она боится, что мы не справимся.
– А если помочь? Ну, с ремонтом?
Он посмотрел на неё долгим взглядом, и в этом взгляде было столько усталости, что Ольга поняла: он не верит, что кто-то поможет. Он привык не ждать.
– Спасибо, Оленька. Ты девочка хорошая. Я вижу, как тебе тяжело. Тамаре скажу, чтоб помягче.
Но Тамара Ивановна мягче не стала. Наоборот.
***
Прошло три недели, и Ольга чувствовала, что задыхается. По утрам она просыпалась в плохом настроении, шла на работу, как на каторгу, хотя раньше любила свою работу, любила цифры, отчёты, любила, когда всё сходится. Теперь ничего не сходилось. Дома было хуже.
Тамара Ивановна переставляла мебель без спроса. Однажды Ольга пришла с работы и обнаружила, что диван в гостиной стоит у другой стены.
– Так удобнее, – объяснила свекровь. – Видишь, теперь свет из окна не бьёт в глаза, когда телевизор смотришь.
– Но мы не смотрим телевизор днём, Тамара Ивановна. Мы на работе.
– А мы с Колей смотрим. Нам надо же чем-то заниматься.
Другой раз Ольга не нашла свои туфли, любимые, чёрные лодочки на шпильке, которые носила в офис. Искала полчаса, опаздывала на планёрку, психовала. Наконец нашла их в коридоре, в пакете, вместе со старыми кроссовками.
– Тамара Ивановна, это зачем?
– Да я прибиралась, вот и сложила всё, что на полу валялось. У вас тут, девочка, бардак, честно говоря.
– Туфли стояли на полке для обуви!
– Ну вот теперь в пакете. Чего переживать-то?
Ольга схватила туфли и ушла, хлопнув дверью. В офисе коллега Лена спросила, не случилось ли чего, потому что Ольга выглядела на грани срыва. Ольга соврала, что всё нормально. Но нормально не было.
По вечерам она и Андрей почти не разговаривали. Он приходил поздно, усталый, садился ужинать с родителями, смотрел с ними телевизор. Ольга сидела в спальне, делала вид, что читает, хотя буквы расплывались перед глазами. Иногда Андрей заходил, ложился рядом, пытался обнять, но она отстранялась.
– Ты меня вообще ещё любишь? – спросил он однажды.
– А ты меня? – ответила она вопросом на вопрос.
– Конечно.
– Тогда почему ты не защищаешь меня? Почему позволяешь своей матери распоряжаться тут, как будто это её дом?
– Оль, это пройдёт. Они привыкнут, мы привыкнем.
– Нет, – сказала она твёрдо. – Не привыкнем. Потому что это невозможно. Нельзя жить вчетвером в трёшке, когда нас не спросили, нельзя терпеть, когда тебя не уважают.
– Тебя уважают!
– Нет. Меня воспринимают как девчонку, которая должна быть благодарна, что её вообще в семью приняли.
Он замолчал. Потому что знал, что она права.
***
Всё рухнуло в один вечер, в конце ноября. Ольга пришла домой, как обычно, в седьмом часу. Устала жутко, весь день разгребала ошибки в бухгалтерии, которые допустила стажёрка. Хотела только одного: прийти, переодеться, выпить чаю в тишине. Но тишины не было.
На кухне Тамара Ивановна разговаривала по телефону, громко, возмущённо.
– Да ты представляешь, Валя, они нас тут как квартирантов держат! Я им говорю: давайте ремонт сделаем, обои переклеим, а они носы воротят. Типа, у них всё и так хорошо. А мне неудобно, я привыкла к другому!
Ольга замерла в коридоре. Сердце бухало.
– …Да нет, Оленька, конечно, не злая, но холодная какая-то. Сидит в своей комнате, дуется. Андрей весь извёлся, бедный. Я ему говорю: сынок, может, тебе такая жена и не нужна, которая родителей не уважает?..
Всё. Хватит.
Ольга вошла на кухню. Тамара Ивановна обернулась, увидела её, но не смутилась.
– Вал, я потом перезвоню, – бросила она в трубку и положила телефон.
– Тамара Ивановна, – начала Ольга, и голос её дрожал, хотя она старалась держаться ровно. – Я случайно услышала ваш разговор.
– Ну и что? – свекровь подбоченилась. – Подслушивать нехорошо, между прочим.
– Я не подслушивала. Вы говорили так громко, что меня, наверное, весь подъезд слышал. И я хочу сказать вам одну вещь.
– Говори.
– Это моя квартира. Моя и Андрея. Мы её купили, мы за неё платим. Мы сюда въехали четыре месяца назад и не планировали, что здесь будет кто-то ещё жить. Вас никто не приглашал.
Тамара Ивановна побледнела, потом покраснела.
– Как это не приглашал? Это сын мой, он не мог отказать родителям!
– Вот именно, не мог. Потому что вы его не спросили, вы поставили перед фактом. Так же, как сейчас переставляете мебель, выбрасываете мои вещи, указываете, что мне есть и как жить. Вы не считаетесь ни со мной, ни даже с Андреем. Вы просто делаете, как вам удобно.
– Да как ты смеешь! – голос Тамары Ивановны сорвался на крик. – Я тебе не какая-нибудь чужая тётка, я мать твоего мужа! Я ему жизнь отдала!
– Я знаю. И я это ценю. Но отдать жизнь ребёнку не значит, что теперь он вам должен свою.
– Должен! Обязан! Кровь не водица!
– Кровь, – повторила Ольга и почувствовала, как внутри что-то ломается, какая-то последняя перегородка, за которой она пряталась все эти недели. – Кровь. Значит, если я рожу ребёнка, то он мне тоже будет должен? Всю жизнь? И я смогу приехать к нему, когда захочу, переставить его мебель, сказать его жене, что она плохая, а он обязан меня терпеть, потому что кровь?
Тамара Ивановна открыла рот, закрыла. Потом сказала тише, но зло:
– Ты детей не рожала, тебе не понять.
– Не рожала, – согласилась Ольга. – И, честно говоря, пока вы здесь живёте, не рожу. Потому что в этой квартире нет места для ребёнка. Есть место для вас.
– Ну и вали отсюда, если не нравится! – Тамара Ивановна махнула рукой. – Андрей останется, он своих не бросит!
– Возможно, – Ольга почувствовала, как слёзы подступают, но не дала им пролиться. – Возможно, вы правы. Тогда пусть будет так.
Она развернулась и пошла в спальню. Достала из шкафа сумку, начала бросать туда вещи: джинсы, свитер, бельё. Руки тряслись. За спиной появился Андрей, она услышала его шаги.
– Оль, ты что делаешь?
– Собираюсь. Поеду к подруге. Или в гостиницу.
– Ты с ума сошла?!
– Нет, – она обернулась, посмотрела на него. – Это я как раз пришла в себя. Я не могу больше, Андрей. Понимаешь? Физически не могу. Ещё неделя, и я сорвусь, наговорю такого, что все пожалеем. Лучше я уйду.
– Не уходи, – он схватил её за руку. – Прошу тебя. Давай поговорим нормально, со всеми.
– О чём говорить? Твоя мама только что сказала мне, что если мне не нравится, я могу валить. Из своей квартиры. Как тебе?
Он побледнел.
– Она не то имела в виду.
– Имела. Именно то. Потому что для неё ты важнее, чем я. Я понимаю это. И понимаю, что ты выберешь её, а не меня. Так всегда было.
– Я тебя выбрал, когда женился!
– Нет, – Ольга покачала головой. – Ты выбрал нас обеих. Решил, что сможешь жить так, чтобы всем было хорошо. Но так не бывает, Андрей. Всем хорошо не бывает.
Она застегнула сумку, накинула куртку. Он стоял посреди комнаты, растерянный, и она вдруг пожалела его. Пожалела так сильно, что чуть не заплакала. Потому что любила. Но любовь, поняла она, иногда недостаточна.
– Когда решите, что хотите, позвони, – сказала Ольга. – Я подожду. Но недолго.
Она вышла из квартиры, спустилась на лифте, вышла на улицу. Был вечер, холодный, ноябрьский, мокрый снег лепил в лицо. Ольга шла по двору, не зная, куда идёт, и только на автобусной остановке поняла, что забыла шапку. Достала телефон, набрала номер Лены.
– Лен, можно к тебе на пару дней?
– Конечно, – Лена даже не спросила, что случилось. – Приезжай.
***
Два дня Ольга жила у подруги, на диване в однушке на окраине. Лена работала медсестрой, была занята, приходила поздно, но всегда находила время поговорить. Ольга рассказала ей всё, от начала до конца, и Лена слушала, кивала, иногда качала головой.
– Знаешь, – сказала она, когда Ольга закончила. – У моей тёти была похожая история. Только там свёкор со свекровью переехали, и тётя выдержала ровно месяц. Потом сказала мужу: или они, или я. Он выбрал их.
– И что?
– Развелись. Тётя потом другого встретила, счастлива сейчас. А тот так и живёт с родителями, в сорок пять лет.
Ольга вздохнула. Она не хотела развода. Хотела просто, чтобы всё стало, как раньше.
На третий день вечером позвонил Андрей.
– Оль, приезжай. Пожалуйста. Нам надо поговорить. Всем вместе.
– Зачем?
– Просто приезжай. Я… я тут кое-что понял.
В его голосе было что-то новое, какая-то решимость. Ольга колебалась, но согласилась.
***
Она приехала через час. Поднялась на лифте, сердце колотилось. Открыл Андрей, обнял её на пороге крепко, долго. Она прижалась к нему, и на секунду показалось, что всё будет хорошо.
На кухне за столом сидели Тамара Ивановна и Николай Петрович. Тамара Ивановна выглядела постаревшей, осунувшейся, под глазами тени. Николай Петрович смотрел в окно, угрюмо.
– Садись, Оленька, – сказал Андрей. – Нам нужно поговорить по-серьёзному.
Ольга села. Молчание было тяжёлым.
– Мама, начни ты, – попросил Андрей.
Тамара Ивановна сжала губы, потом вздохнула.
– Я… я не права была. Наговорила лишнего. Простите.
Голос был глухим, неохотным. Ольга поняла, что это даётся свекрови с огромным трудом.
– Тамара Ивановна, – сказала Ольга тихо. – Дело не только в словах. Дело в том, как мы живём. Так жить нельзя.
– А как можно? – свекровь подняла глаза, и в них была растерянность. – Мы же не враги вам. Мы просто… не знали, куда деваться. Дом правда в ужасном состоянии. Крыша течёт, окна гниют, печка еле топится. Я боялась, что мы там не переживём зиму. Вот и решила: переедем к сыну, он не откажет. А получилось, что мы всем мешаем.
– Вы не мешаете, – попытался вмешаться Андрей, но Ольга покачала головой.
– Нет, мешаете. Давайте честно. Вы мешаете, потому что эта квартира не рассчитана на четырёх человек. Мы мешаем вам, вы мешаете нам. Это нормально, когда люди живут в тесноте, они мешают друг другу. Но когда это не обговорено, не согласовано, когда нет выбора, это становится невыносимо.
Тамара Ивановна молчала. Потом заплакала, тихо, смахивая слёзы ладонью.
– Я думала, мы нужны. Что сын будет рад. Что я помогу по хозяйству, а то вы молодые, неопытные. А вышло, что я… только всё испортила.
Ольга почувствовала, как внутри что-то сжалось. Эта женщина, которую она две недели ненавидела, сидела теперь перед ней усталая, сломленная, старая. И Ольга вдруг ясно увидела: Тамара Ивановна боялась. Боялась старости, боялась, что станет обузой, боялась, что сын забудет о ней. И пыталась удержать его единственным способом, каким умела, через контроль, через присутствие.
– Тамара Ивановна, – Ольга протянула руку через стол, положила на холодную ладонь свекрови. – Вы не испортили. Просто мы все не подумали, как это будет. Но давайте подумаем сейчас.
Николай Петрович откашлялся. Все посмотрели на него. Он говорил редко, и когда говорил, его слушали.
– Я хочу домой, – сказал он просто. – В свой дом. Мне здесь плохо. Я понимаю, что нам тяжело там одним, но здесь мне ещё тяжелее. Я чужой в чужом месте. Простите, Оленька, не обижайся. Ты хорошая. Но дом не твой и не мой, он ваш с Андреем. А у нас свой есть. Пусть старый, пусть покосившийся, но наш.
Тамара Ивановна посмотрела на мужа, будто впервые за много лет.
– Коля, ты чего? Мы же решили…
– Ты решила, – ответил он. – А я молчал. Но больше не хочу молчать. Мне шестьдесят два года. Я не хочу доживать их в чужой квартире, как приживал. Хочу в своём доме. Хочу утром выходить в огород, хочу чтоб куры у соседа кудахтали, хочу свою печку, свою лавку у окна. Понимаешь?
Тамара Ивановна закрыла лицо руками. Плечи её тряслись.
Андрей посмотрел на Ольгу. В его глазах была мольба. Ольга сглотнула, взяла себя в руки.
– Хорошо, – сказала она. – Давайте так. Вы возвращаетесь в свой дом. А мы с Андреем вам поможем с ремонтом. Не за один раз, постепенно. Крышу сделаем, окна поменяем, печку наладим. У Андрея руки золотые, он справится. Я тоже помогу, чем смогу. А финансово… найдём способ. Кредит возьмём, если надо. Или я подработаю. Главное, чтобы вы были у себя дома, а мы у себя.
– Мы не можем принять, – начала было Тамара Ивановна, но Николай Петрович перебил:
– Можем. И примем. Спасибо, дети.
Андрей встал, подошёл к отцу, обнял его за плечи. Николай Петрович похлопал сына по руке.
– Ты вырос, сынок. Я рад.
***
Переезд обратно случился быстро, за выходные. Николай Петрович и Вовка снова приехали с грузовичком, погрузили шкаф, кровати, коробки. Тамара Ивановна собирала вещи молча, сосредоточенно, иногда бросала на Ольгу быстрые взгляды. Перед отъездом подошла, протянула свёрнутую в газету чугунную сковородку.
– Возьми. Правда хорошая, проверенная. Котлеты на ней получаются отменные.
Ольга взяла. Кивнула.
– Спасибо. Я попробую.
– И приезжайте, – добавила свекровь тише. – На выходных. Я борща наварю, того самого, который Андрюша любит.
– Приедем, – пообещала Ольга.
Когда дверь за ними закрылась, Ольга и Андрей стояли посреди прихожей и молчали. Потом он обнял её, крепко, так, что рёбра затрещали.
– Прости, – прошептал он. – Прости, что не услышал сразу.
– Ничего, – она погладила его по спине. – Главное, услышал.
Квартира казалась огромной, пустой, непривычно тихой. Они ходили по комнатам, возвращали вещи на места, двигали мебель обратно. На кухне Ольга поставила свою кофемашину, включила, налила две чашки ароматного кофе. Села за стол, Андрей сел напротив.
– Знаешь, о чём я подумала? – сказала Ольга. – Твоей маме страшно. Она боится стать ненужной. Боится, что ты забудешь о ней. Поэтому и пыталась быть всегда рядом, контролировать. Это же от страха, а не от злости.
– Да, – согласился Андрей. – Я тоже это понял. Когда она плакала, я впервые увидел её… слабой. Не властной, не сильной, а просто испуганной старой женщиной. Мне стало так жаль её.
– Мне тоже, – призналась Ольга. – И я правда хочу помочь. Но чтобы у каждого был свой дом. Чтобы мы могли приезжать друг к другу в гости, а не жить в одной куче.
– Согласен. Абсолютно.
Они допили кофе, и Ольга вдруг улыбнулась.
– Знаешь, а про детскую мы ещё можем подумать.
Андрей поднял на неё глаза, в них загорелась надежда.
– Правда?
– Правда. Если твои родители у себя дома, у нас появится пространство. Не только физическое, но и… ну, ты понимаешь. Эмоциональное.
Он встал, обошёл стол, поцеловал её. Долго, нежно. Ольга закрыла глаза и подумала, что, может быть, всё действительно получится. Если постараться. Если уважать друг друга. Если помнить, что у каждого должен быть свой порог, через который не переступают без разрешения.
Декабрь выдался морозным. По субботам они с Андреем ездили к его родителям, привозили продукты, инструменты, материалы. Андрей чинил крышу, менял стёкла в окнах, Ольга помогала, как могла, подавала гвозди, держала доски. Тамара Ивановна варила обеды, кормила их, старалась не навязываться с советами. Иногда срывалась, говорила что-то вроде: «Ой, Андрюш, ты же не так держишь!», но сразу замолкала, спохватывалась. Это было видно, что ей трудно перестроиться, но она пыталась.
Николай Петрович ожил. Он снова ходил по своему участку, планировал, где весной грядки сделать, чинил забор. Говорил больше, смеялся. Как-то, когда они пили чай на кухне, он сказал Ольге:
– Спасибо тебе, доченька. Ты сделала правильно, что не стерпела. Мы бы все сгнили в той вашей квартире, как грибы в банке. А так каждый на своём месте.
Ольга пожала ему руку. Она привязалась к этому тихому, мудрому человеку, который всю жизнь молчал, но, когда заговорил, сказал самое главное.
К Новому году дом был почти готов. Крыша не текла, окна новые, печка топилась ровно, грела. Тамара Ивановна даже обои переклеила в спальне, светлые, с мелкими розочками. Показывала с гордостью:
– Видите, как уютно стало? Как дома.
Ольга и Андрей приехали на новогоднюю ночь. Сидели за столом, ели салаты, пили шампанское, смотрели старый фильм по телевизору. Было тепло, спокойно, по-семейному. Тамара Ивановна не лезла с расспросами, не давала непрошеных советов. Просто была рядом, и этого было достаточно.
Под бой курантов они вышли во двор, запустили салют, маленький, дешёвый, но красивый. Искры летели в чёрное небо, и Ольга загадала желание. Такое простое: чтобы всё оставалось вот так, в балансе, в уважении, в любви.
***
В середине января Ольга поняла, что задержка. Купила тест, сделала. Две полоски. Сердце ухнуло вниз, потом подпрыгнуло вверх. Она вышла из ванной, показала Андрею. Он схватил её на руки, закружил, чуть не уронил.
– Правда?! Правда?!
– Тише, ты меня уронишь, дурень! – смеялась она. – Да, правда.
Они рассказали родителям через неделю, когда приехали в очередной раз. Тамара Ивановна всплеснула руками, заплакала от радости, кинулась обнимать Ольгу.
– Внучек! Или внучка! Господи, как же я ждала!
– Тамара Ивановна, – осторожно сказала Ольга. – Мы, конечно, будем рады вашей помощи. Но только если вы будете приезжать к нам, когда мы попросим, а не когда сами решите, хорошо?
Тамара Ивановна отстранилась, посмотрела ей в глаза. Кивнула.
– Хорошо. Обещаю. Я понимаю. У вас своя семья, свои правила. Я буду помогать, но не лезть. Честное слово.
– Тогда договорились, – Ольга улыбнулась.
Николай Петрович подошёл, похлопал Андрея по плечу.
– Молодец, сын. Теперь ты сам отец будешь. Помни главное: ребёнок твой, но жизнь его своя. Не надо её ломать под себя. Пусть растёт, как дерево, куда само тянется. Ты только поливай да от бурь укрывай.
Андрей кивнул, глаза у него блестели.
– Запомню, пап.
Они сидели на кухне, пили чай с пирогами, которые Тамара Ивановна напекла с утра, и говорили о будущем. О том, как имя выбрать, какую коляску купить, где кроватку поставить. Тамара Ивановна давала советы, но теперь осторожно, с оговоркой: «Ну это я так думаю, а вы сами решайте». И это было правильно. Это было уважением.
***
Вечером они уезжали. Стояли в прихожей, одевались, Тамара Ивановна суетилась, совала им в пакет банку варенья, пирожки на дорогу.
– Ездите аккуратно, Андрюш, дороги скользкие!
– Мам, я уже десять лет за рулём, – смеялся он.
– Ну и что! Всё равно будь осторожен!
Николай Петрович стоял в сторонке, прислонившись к косяку. Он улыбался, тепло, спокойно. Ольга подошла к нему, обняла.
– Спасибо вам, Николай Петрович. За то, что сказали тогда. За честность.
– Да ладно, доченька. Это ты молодец. Не побоялась правду сказать. Правда всегда лучше молчания, запомни.
– Запомню.
Они сели в машину, Андрей завёл мотор. Ольга помахала родителям, стоящим в дверях. Они махали в ответ, и в свете крыльца было видно, как Тамара Ивановна прижалась к плечу мужа, как он обнял её за талию.
Машина тронулась, покатила по узкой улочке, мимо покосившихся заборов, голых деревьев, заснеженных огородов. Ольга откинулась на спинку сиденья, закрыла глаза. Усталость была приятной, светлой.
– Хорошо съездили, – сказал Андрей.
– Да, – согласилась она. – Очень хорошо.
– Оль, а ты представляешь, что через полгода у нас будет ребёнок?
– Представляю. Страшно даже немного.
– Мне тоже. Но я рад. Правда рад.
Она взяла его руку, сжала.
– Я тоже.
Они ехали по ночной трассе, мимо редких фонарей, мимо тёмных полей. Впереди светились огни города, их города, где была их квартира, их жизнь, их будущее. И это было правильно. Это было честно. Каждому своё пространство, свой порог, своё тепло. И тогда можно было приходить друг к другу, не разрушая, а дополняя. Не захватывая, а даря.
Ольга положила руку на живот, где, она знала, уже начиналась новая жизнь. Крошечная, хрупкая. Их жизнь. И эта жизнь будет расти в доме, полном уважения и любви. Где границы есть, но они не стены, а просто договорённости. Где можно говорить правду, даже если это больно. Где можно просить помощи, но и отказывать, если это необходимо. Где каждый имеет право на свой дом, свой порог, своё счастье.
И она улыбнулась в темноту, потому что знала: теперь всё будет по-настоящему. Трудно, но честно. Сложно, но правильно.
