— Твой брат с невесткой переезжают к тебе. Подвинешься, — заявила мать.
Катя даже не сразу поняла, что это не шутка из тех, которыми мама любила приправлять утро, как солью: чтобы сразу горло село и день пошёл покашливая.
— Мам… ты сейчас серьёзно? — Катя опёрлась плечом о холодильник, потому что иначе пришлось бы сесть прямо на пол: ноги вдруг стали ватными. — Ко мне? В двушку? Где у нас, прости, место? На балконе? Или мне с Серёжей в коридор переехать, а Диме — спальню? С Лерой, конечно. Для удобства.
Мама, как обычно, отвечала таким тоном, будто Катя — медленный ученик, которому в третий раз объясняют табличку умножения.
— Не драматизируй. У тебя нормальная квартира. Комнаты две. Вы в одной, они в другой. Ребёнок на раскладушке. Перетерпите месяц-два. Капремонт у них. Пыль, провода, жить невозможно. И вообще… — мама чуть понизила голос, как будто за стеной уже слушали соседи. — Ты сестра. Ты старшая. Ты должна.
Вот это «должна» у мамы было универсальным ключом от всех дверей. С его помощью мама открывала Катю, как консервную банку: без ножа, но с характерным скрежетом.
Катя посмотрела на стол, на кружку с недопитым кофе, на тарелку с остывшими сырниками, которые она собиралась разогреть дочке перед школой. На Серёжин ноутбук, раскрытый как рот, который вечно что-то требовал: отчёт, проверку, созвон. На полку с коробками «пока не разбирать», потому что «после ремонта». На ремонт, который длился уже третий год и всё никак не превращался в «после».
— Мам, — Катя старалась говорить ровно, но ровность у неё выходила как у старого пола: скрипит и проваливается. — У Димы капремонт — это официально? Или опять «мы решили освежить»?
— Какая разница? — тут же отрезала мама. — Жить невозможно. У них там всё… ну, ты понимаешь.
Катя понимала другое: Дима — это человек, который «освежить» мог даже отношения, и в итоге всё заканчивалось тем, что кому-то нужно срочно «перекантоваться». Обычно — ей.
— А почему к тебе не переезжают? — Катя спросила мягко, почти ласково. Это был её способ не сорваться: ласковость как предохранитель.
— У меня однушка! — мама возмутилась так, будто Катя предложила поселить слона в ванной. — И у меня порядок. И вообще, мне тяжело. Я не в том возрасте, чтобы…
— Мам, — Катя перебила, и в этом «мам» уже было что-то металлическое. — Мне тоже не восемнадцать. У меня работа, ребёнок, ипотека, коммуналка, садик был, кружки, школа, родительские чаты… У меня тоже, знаешь ли, жизнь. И порядок, кстати, тоже. Иногда даже случайно.
— Не умничай. Я уже сказала. Дима с Лерой приедут в субботу. Ты будь дома.
— В субботу у нас… — Катя хотела сказать «жизнь», но вовремя остановилась. — В субботу Серёжа на смене, я с Полиной на олимпиаду еду.
— Перенесёшь. Олимпиада никуда не денется. А люди — в беде!
Катя хмыкнула. «В беде» у мамы означало всё, что угодно: от «не хочется платить за съём» до «поссорились с хозяином» до «вдруг обнаружили, что деньги заканчиваются, а желания — нет».
— Мам, а что случилось на самом деле?
Пауза на той стороне стала густой, как кисель из школьной столовой.
— Катя, — сказала мама наконец тем самым голосом, которым она говорила «не задавай лишних вопросов». — Ты что, допрос устраиваешь? Помоги брату. Всё.
И отключилась.
Катя некоторое время стояла, держа телефон у уха, как будто там ещё могло появиться продолжение — дополнительная реплика, смягчающая удар. Но продолжения не было. Был только холодильник, в который можно было уткнуться лбом, и тихий гул квартиры: тёплая батарея, капающий кран, сосед сверху, который, кажется, всю жизнь пытался просверлить себе счастье в бетонной плите.
Из комнаты выглянула Полина — тринадцать лет, лицо «я всё слышала, но притворяюсь, что мне всё равно», на голове небрежный хвост, в глазах — мамина порода: «вы мне тут все не указ».
— Бабушка опять командует? — спросила Полина, почесав нос рукавом.
— Бабушка, — повторила Катя. И добавила уже себе: — как военный комиссар.
Полина прищурилась.
— К нам Димка переезжает? С Лерой? И с их мелким? Мам, ты серьёзно?
Катя вдруг поняла, что хуже всего в этой истории — не «переезжают», не «подвинешься», не даже мама. Хуже всего — то, что у Полины на лице не было ни удивления, ни детского «а почему». Было усталое «опять».
— Я ещё не решила, — сказала Катя, хотя уже знала: решение придётся выцарапывать зубами.
В этот момент щёлкнул замок — вернулся Серёжа. Серёжа всегда входил тихо, как будто боялся потревожить воздух. В этом была его тактика выживания: не спорить с бытовыми силами природы, которые жили в квартире — с мамой по телефону, с управляйкой по квитанциям, с Полиной по подростковым настроениям и с Катей по её попыткам удержать всё это в руках.
— Привет, — сказал Серёжа и по голосу понял, что «привет» сегодня не работает. — Что у вас тут?
Катя подняла на него глаза.
— Моя мама решила, что мы — гостиница. В субботу к нам заезжает Дима с Лерой. С ребёнком. На месяц-два.
Серёжа молча снял куртку. Повесил аккуратно, как человек, который надеется, что если аккуратно повесить куртку, то, может, и жизнь станет аккуратнее. Потом повернулся.
— Ты сказала «нет»?
Катя попыталась улыбнуться — вышло не улыбка, а судорога.
— Мама сказала «ты должна».
Серёжа выдохнул. У него был красивый выдох — длинный, философский. Он так выдыхал в очередях, когда касса ломалась, и когда на работе «вдруг срочно» прилетало в пятницу в семь вечера.
— Катя… — начал он осторожно, будто трогал горячую сковородку. — Я не против помогать. Но у нас же… ну… места реально нет. Полина взрослая. Ей учиться. Ты работаешь из дома иногда. Я… тоже. И Дима… он же…
— Он же «твой брат мне как родной», — язвительно закончила Катя.
— Он же… — Серёжа не стал спорить с сарказмом, он умел обходить острые углы. — Он же всегда с сюрпризами.
Полина фыркнула:
— Сюрпризы — это когда тебе на день рождения дарят то, что ты хотел. А Димка — это когда тебе на день рождения дарят долг.
Катя посмотрела на дочь и впервые за утро рассмеялась. Смех вышел короткий, злой, но живой.
— Спасибо, Поля. Это идеально.
Серёжа сел на стул, как будто ему тоже подарили что-то тяжёлое.
— Что за капремонт? — спросил он. — У них дом старый?
— У них не дом старый, — тихо сказала Катя. — У них привычки старые. Давай так: я позвоню Диме. И выясню.
Серёжа кивнул. Полина демонстративно надела наушники, но осталась в кухне — чисто из спортивного интереса.
Катя набрала Диму. Он ответил быстро, слишком быстро — как будто ждал.
— Сеструха! — голос у Димы был радостный, праздничный, как у ведущего на свадьбе. — Ну как ты? Как семья? Как моя любимая племяшка?
Полина показала в воздух средний палец — тихо, артистично.
— Дима, — сказала Катя, и в этом «Дима» уже не было ни «сеструха», ни «любимый». — Мама сказала, вы в субботу к нам переезжаете. Объясни мне, пожалуйста, нормально: что произошло?
— Да ничего! — слишком бодро ответил Дима. — Просто ремонт. Ну ты знаешь Лерку, ей всё не так. Там плитка, там розетки… Короче, пыль, шум, ребёнок… Мы решили, что проще на пару недель к вам. Мы ж свои.
— На пару недель? — Катя зацепилась за эту фразу. — Мама сказала «месяц-два».
— Ну мама… — Дима засмеялся, как будто мама — это милый персонаж из комедии. — Она всегда драматизирует. Пару недель, честно. Максимум месяц. Мы как мышки, тихо.
— Мышки? — Катя посмотрела на Полину. Полина беззвучно произнесла: «крысы».
Катя продолжила:
— Дима, у нас реально тесно. И у Полины учёба. И у Серёжи график. И у меня работа. Ты понимаешь, что это не «заехать на чай»?
— Катюх, ну ты как чужая, — обиделся Дима, мгновенно сменив тон. — Я ж не к начальнику твоему прошусь. Я к сестре. Ну куда нам? На съём? Сейчас цены… сама знаешь. А мы деньги в ремонт вложили.
— Сколько? — Катя спросила резко.
— Ну… нормально, — замялся Дима. — Слушай, зачем тебе цифры? Я тебе что, отчёт должен?
— Дима, — Катя уже не старалась быть мягкой. — Я просто хочу понять, это ремонт или что-то ещё. Потому что у мамы голос был такой, как будто вы… ну, неважно. Просто скажи честно.
Дима помолчал. И в этой паузе Катя услышала не ремонт, не пыль и не розетки. Она услышала старую семейную музыку: Дима сейчас будет юлить, мама будет давить, а Катя будет крайняя — потому что «старшая», потому что «должна», потому что «так правильно».
— Катюх, — наконец сказал Дима тише. — Мы… ну… короче, у нас с хозяином съёма… небольшая… нестыковка. Мы пока у мамы были, думали, решим. Но мама… ну ты знаешь. Она нервничает. Ей не надо этот шум. И она сказала: «к Кате». Всё.
Катя сглотнула.
— Подожди. Вы снимаете? — спросила она. — А ваша квартира?
— Ну… — Дима протянул. — Наша квартира… это сейчас не совсем наша.
Серёжа резко поднял голову:
— Что значит «не совсем ваша»?
Катя зажала ладонью микрофон телефона.
— Тихо.
И снова в трубку:
— Дима. Говори нормально. Что значит «не совсем ваша»?
Дима вздохнул, и вздох этот был уже не праздничный.
— Ну… мы её… сдаём. Чтобы ремонт сделать.
Катя почувствовала, как у неё внутри кто-то аккуратно переворачивает стол. Вроде бы ничего ещё не случилось, но посуда уже летит.
— Вы сдаёте свою квартиру, — медленно повторила Катя, чтобы слова дошли до мозга. — И при этом хотите жить у нас?
— Катюх, ну а что? — Дима тут же оживился: он всегда оживал, когда нужно было оправдаться. — Это же логично! Квартира простаивает, пока ремонт. А так — деньги идут. А мы к вам. Родня. Все в плюсе.
Полина сняла наушники и громко спросила:
— Мам, а мы тоже в плюсе? Нам дадут процент? Или хотя бы скидку на коммуналку?
Катя закрыла глаза.
— Дима, — сказала она, и голос у неё стал очень спокойный. — Ты понимаешь, что это звучит как наглость?
— Наглость — это когда чужие люди, — обиделся Дима. — А мы — семья. Катя, ну ты чего? Ты что, хочешь, чтобы мы по подъездам мотались? Ребёнок маленький. И Лера… она вообще на нервах.
— Я на нервах, — сказала Катя. — Я уже на нервах. Дима. Я не согласна. И Серёжа не согласен. И Полина тоже не согласна. Это наша квартира.
— Ну спасибо, — Дима мгновенно перешёл в наступление. — Спасибо за поддержку. Понял. Сестра, называется. Ладно. Я маме скажу.
— Скажи, — сказала Катя и отключилась первой.
Тишина на кухне была густая и неприятная, как воздух в подъезде после того, как кто-то на первом этаже решил «проветрить мусоропровод». Серёжа посмотрел на Катю.
— Он сказал «квартира не совсем наша» и «сдаём». Это что вообще?
Катя взяла кружку, сделала глоток холодного кофе, скривилась. И подумала: «Вот так и живём. Пока не начнёшь задавать вопросы — тебя используют. Как зарядку от телефона. Всегда рядом, всегда нужна, но никто не считает, что у зарядки есть свои планы».
Полина, не дожидаясь разрешения, сказала:
— Мам, бабушка сейчас устроит концерт. С криками и обвинениями. Ты готова?
Катя посмотрела на дочь, потом на Серёжу. И вдруг поняла, что готова. Не потому, что сильная. А потому что устала быть удобной.
— Пусть устраивает, — сказала она. — Я тоже могу.
Концерт начался уже через двадцать минут. Мама позвонила, как будто у неё был прямой провод к Катиной совести.
— Ты что творишь?! — с порога, без «привет». — Ты что, совсем? Как ты можешь отказать брату?!
Катя включила громкую связь. Пусть слышит Серёжа. Пусть слышит Полина. Пусть это будет не шепот на кухне, а официальный семейный документ.
— Мам, — сказала Катя спокойно. — Я отказала не брату. Я отказала цирку. Они сдают свою квартиру и хотят жить у нас. Это не «помоги», это «уступи».
— Ты не понимаешь! — мама начала повышать голос. — У них ситуация! Они… они… — мама запнулась, видимо, подбирая более трагическое слово.
— У них ситуация, которую они сами сделали, — отрезала Катя. — И я не обязана её разгребать.
— Обязана! — почти крикнула мама. — Потому что семья! Потому что я вас одна тянула! Потому что Дима тебе всегда…
— Всегда что? — Катя почувствовала, как внутри поднимается знакомая волна: вина, обида, злость — коктейль «привет из детства». — Мам, Дима мне всегда что? Всегда занимал деньги и забывал вернуть? Всегда обещал «на следующей неделе»? Всегда приходил «на пять минут» и оставался на три часа? Всегда говорил, что «всё под контролем», когда ничего не было под контролем?
Серёжа хмыкнул. Полина кивнула, как свидетель в суде.
Мама сделала паузу — возможно, чтобы перевести дыхание и найти новую тактику.
— Катя, — сказала она уже тише, с холодом. — Я тебя не узнаю. Ты стала жестокая. Это всё твой Серёжа. Он тебя настроил.
Катя даже улыбнулась.
— Да, мам. Это Серёжа. Он научил меня странной вещи: что у квартиры есть хозяева. И что «подвинешься» — не аргумент.
— Я тебя родила, — сказала мама с нажимом. — Я тебя вырастила.
— И за это спасибо, — сказала Катя. — Но это не даёт тебе право распоряжаться моей жизнью. Мам, я не девочка. Я взрослая.
— Ты всегда была неблагодарная, — бросила мама. — Я всё для вас…
— Мам, — Катя почувствовала, что сейчас сорвётся. И решила сорваться красиво. — Давай так. Если вы считаете, что Диме нужно где-то жить, пусть живёт у тебя. Или снимайте ему что-нибудь вместе. Или пусть живёт на деньги от сдачи своей квартиры. Это же «логично», как он сказал.
— Ты издеваешься, — сказала мама.
— Немножко, — честно призналась Катя. — Потому что иначе я начну орать. А мне не хочется.
Мама замолчала. Потом сказала холодно:
— В субботу они всё равно приедут. И ты их пустишь.
Катя почувствовала, как по спине пробежал неприятный холодок: мама умеет делать вид, что мир устроен по её приказам.
— Не пущу, — сказала Катя.
— Посмотрим, — сказала мама и отключилась.
Полина хлопнула в ладоши.
— Мам, ты сейчас как в сериале сказала. Прямо взрослая версия меня. Горжусь.
Катя посмотрела на дочь и, неожиданно для себя, почувствовала не страх, а облегчение. Как будто она наконец-то сказала вслух то, что давно жевала внутри.
Серёжа поднялся, подошёл к окну. На улице был обычный московский пригород — серые дома, парковка, где каждый автомобиль стоял так, будто его хозяин объявил войну остальным, детская площадка, на которой никто не играл, потому что февраль, и дворник, который пытался сделать вид, что он работает.
— Они могут реально прийти, — сказал Серёжа. — Ты понимаешь?
— Понимаю, — сказала Катя. — И что?
Серёжа повернулся.
— И что тогда?
Катя посмотрела на дверь. На замок. На маленькую цепочку, которую она никогда не использовала — как символ «у нас всё нормально».
— Тогда я буду стоять за этой дверью и говорить «нет», — сказала Катя.
Полина радостно подскочила:
— Мам, можно я тоже скажу «нет»? Я могу громко. Очень громко. У меня талант.
Катя рассмеялась.
— Можно, — сказала она. — Но лучше ты будешь заниматься олимпиадой. Потому что, в отличие от взрослых, у тебя будущее хоть немного зависит от мозгов, а не от чужой наглости.
Полина фыркнула:
— Ой, мам, ты так сказала, как будто у взрослых мозги уже не нужны.
Катя посмотрела на неё и подумала: «Нужны. Просто взрослые часто делают вид, что мозги — это лишнее. Особенно в семье».
Суббота пришла ровно в два часа дня, как курьер из доставки: без улыбки, но с пакетом сюрпризов.
Катя специально осталась дома. Олимпиаду Полина поехала писать с одноклассницей и её мамой — Катя договорилась заранее, потому что чувствовала: «будет шоу». Серёжа тоже остался, сославшись на «неотложные дела». Дела, конечно, были: защитить дом.
В два часа в подъезде хлопнула дверь. Потом раздался знакомый Димин смех — громкий, самоуверенный, такой, будто мир ему должен уступать дорогу.
Звонок. Ещё раз. И снова.
Катя подошла к двери, посмотрела в глазок. На площадке стоял Дима — в куртке, с таким видом, будто он пришёл не к сестре, а в свой личный офис. Рядом Лера — губы поджаты, в руках сумка, на лице выражение «я тут жертва обстоятельств, но виноваты все вокруг». Между ними — маленький Матвей, их сын, который смотрел по сторонам и явно не понимал, почему взрослые опять делают драму.
И мама. Конечно, мама тоже была здесь — как моральная поддержка и как нотариус семейного давления.
Катя взяла ручку, чтобы открыть цепочку — и не открыла. Оставила цепочку. Как маленький знак: «Это моя территория».
Открыла дверь ровно настолько, чтобы лицо мамы стало видно.
— Катя, — сказала мама торжественно, будто объявляла победителя конкурса. — Вот, мы приехали.
Дима улыбнулся:
— Сеструха, ну чего ты? Открывай. Мы же с вещами.
Катя посмотрела на сумки. Сумок было много. Это не «пара недель». Это был «мы тут живём».
— Нет, — сказала Катя.
Мама моргнула, как будто ей дали пощёчину словами.
— Что значит «нет»?
— Значит «нет», — повторила Катя. — Я сказала, что не пущу. И я не пущу.
Лера, до этого молчавшая, вдруг заговорила резким голосом:
— Катя, ну это вообще… Ты понимаешь, что мы сейчас на лестнице стоим с ребёнком?
Катя посмотрела на Матвея. Матвей ковырялся в шапке и не выглядел трагично. Он выглядел как ребёнок, которому просто скучно.
— Понимаю, — сказала Катя. — Но это не моя проблема.
— Ого, — Дима поднял брови. — Вот это сестра. Мама, ты слышишь?
Мама шагнула ближе и попыталась просунуть руку в щель, как будто дверь можно было открыть силой материнского права.
— Катя, не позорься. Открой.
Катя сделала вдох. Слова у неё внутри стояли очередью, как в МФЦ. И каждое хотело выйти первым.
— Мам, — сказала Катя спокойно, медленно, как учительница, которая объясняет правила тем, кто не хочет их слышать. — Вы не имеете права приходить ко мне с вещами и требовать, чтобы я вас пустила. Это не «помощь», это захват. Я не согласна.
Дима фыркнул:
— Захват, — повторил он с насмешкой. — Ну ты даёшь. Катя, ты чего? Мы же не навсегда. Пару недель.
Катя кивнула на сумки.
— Пару недель не выглядят так.
Лера взвилась:
— А что, нам с ребёнком под мост идти?
Катя посмотрела на неё и вдруг почувствовала — не злость, а ясность. Лера всегда играла роль жертвы: ей всё должны, потому что ей тяжело. Но «тяжело» у неё было стилем жизни.
— Лера, — сказала Катя. — У вас есть деньги от сдачи вашей квартиры. Снимите на эти деньги комнату или студию. Или живите у мамы. Или решайте свою ситуацию сами.
— У мамы однушка! — выкрикнула мама.
— У меня двушка, — сказала Катя. — Но это не значит, что она общая.
Дима резко сменил тон — с весёлого на угрожающий:
— Катя, ты сейчас реально перегибаешь. Мы же семья. Ты хочешь, чтобы я потом… ну… — он усмехнулся, — чтобы я к тебе вообще не подходил?
Катя улыбнулась.
— Это звучит как бонус.
Мама ахнула:
— Катя!
Катя почувствовала, как внутри у неё поднимается смех — нервный, злой, но спасительный.
— Мам, — сказала она. — Вы сами выбрали этот спектакль. С вещами, с ребёнком, с лестницей. Вы рассчитывали, что я испугаюсь и уступлю. Но я не уступлю.
— Ты бесчеловечная, — сказала Лера и вдруг всхлипнула. Не очень убедительно, но громко.
Матвей посмотрел на мать и спросил:
— Мам, а мы куда?
И вот тут Катя впервые почувствовала укол. Ребёнок. Он-то точно ни при чём.
Катя посмотрела на Диму.
— Дима, — сказала она. — Возьми ребёнка и иди. Не делай из него инструмент.
Дима покраснел.
— Инструмент?! Катя, ты совсем…
Серёжа вышел из кухни и подошёл к двери. Встал рядом с Катей — молча, но так, что всем стало понятно: это не «Катя против семьи», это «семья Катя-Серёжа против чужой наглости».
Серёжа сказал ровно:
— Ребята, мы вас не пустим. Не устраивайте цирк в подъезде. Снимайте жильё, решайте.
Мама повернулась к Серёже, как к главному виновнику всех бед.
— Это ты, — сказала она с ненавистью. — Это ты её сделал такой.
Серёжа даже не моргнул.
— Я её не делал, — сказал он. — Она просто устала.
Дима резко шагнул ближе.
— Ты мне будешь тут… — начал он.
Катя сразу подняла руку.
— Дима. Не надо. Я сейчас закрою дверь. И всё.
И закрыла. На цепочку. И замок.
Снаружи раздались крики. Мамин голос — высокий, обвиняющий. Лерин — плачущий. Димин — злой.
Катя прислонилась к двери спиной. Серёжа положил руку ей на плечо.
— Ты молодец, — сказал он тихо.
Катя усмехнулась.
— Молодец… — повторила она. — А внутри ощущение такое, будто я только что снесла памятник. И теперь меня будут ненавидеть.
Серёжа пожал плечами.
— Пусть. Главное — мы живём здесь. И мы решаем.
Катя закрыла глаза. И вдруг поняла: самое страшное ещё впереди. Потому что Дима просто так не отступит. Он не из тех, кто уходит без выгоды.
Вечером, когда Полина вернулась с олимпиады — уставшая, но довольная, — Катя уже сидела за ноутбуком. Она не могла успокоиться. В голове крутилась Димина фраза: «Квартира сейчас не совсем наша».
— Мам, ты как прокурор, — сказала Полина, бросив рюкзак. — Что расследуешь?
— Диму, — сказала Катя.
Полина кивнула:
— Я так и знала. Это всегда заканчивается расследованием. Какой пункт? Деньги? Документы? Чужие ключи?
Катя открыла приложение банка. Посмотрела на историю операций. Всё было нормально. Но тревога была не банковская. Тревога была семейная.
Катя вспомнила, что мама пару месяцев назад просила у неё «копию паспорта» — «для чего-то там», «для справки», «для оформления». Катя тогда не придала значения. Мама умела просить так, будто ты просто обязан не задавать вопросов.
Катя открыла почту и поискала письма от госуслуг, банков, уведомлений. Ничего. Но это «ничего» было слишком гладким.
— Серёж, — позвала она мужа. — Ты можешь завтра со мной в МФЦ? Мне нужно одну штуку проверить.
Серёжа поднял брови.
— Что за штука?
Катя выдохнула:
— Я хочу узнать, не оформлено ли на меня чего-нибудь… лишнего. От Димы.
Серёжа молча кивнул. Он не спрашивал «ты уверена?» — он уже был уверен, что сюрпризы бывают не только на праздники.
На следующий день они стояли в очереди МФЦ. Очередь была как всегда — живая, шумная, с запахом мокрых курток и людского терпения. На стене висел телевизор, который показывал новости без звука. Люди листали телефоны, кто-то ругался, кто-то пытался объяснить ребёнку, почему нельзя бегать по залу, кто-то делал вид, что всё нормально.
Катя подошла к окошку, объяснила, что хочет выписку по недвижимости и вообще проверить, нет ли заявлений, доверенностей, регистраций.
Девушка-специалист, у которой на лице было написано «я видела всё», посмотрела на Катю и сказала сухо:
— Паспорт. СНИЛС. И подождите.
Катя ждала. Серёжа стоял рядом, молча. Через несколько минут девушка вернулась с бумагой. И сказала так же сухо, будто сообщала погоду:
— У вас подано заявление на временную регистрацию двоих взрослых и одного ребёнка по вашему адресу. Дата подачи — три дня назад.
Катя почувствовала, как у неё внутри всё стало лёгким. Слишком лёгким. Как будто кто-то вытащил опору.
— Что? — спросила она. — Какая регистрация? Я ничего не подавала.
Девушка пожала плечами.
— Подано через портал. Подтверждение — через собственника. Ваша подтверждающая часть не завершена. Но заявление висит. Хотите — откажемся сейчас.
Катя сжала кулаки.
— Конечно, — сказала она. — Откажемся. И покажите, кто подал.
Девушка развернула экран так, чтобы Катя увидела имя заявителя.
Дмитрий.
Катя даже не удивилась. Она просто почувствовала, как злость становится ясной, как лёд.
— Вот и всё, — сказала Катя Серёже. — Вот почему они пришли с вещами. Они хотели, чтобы я «сама» согласилась. А если бы не согласилась — давили бы, пока я не нажму кнопку. Чтобы потом было «ты же сама подтвердила».
Серёжа медленно кивнул.
— И это ещё не всё, — сказал он. — Раз он это сделал… значит, он уверен, что ему можно.
Катя вышла из МФЦ на улицу. Воздух был холодный, но честный. Катя набрала маму.
Мама ответила сразу — как будто ждала.
— Ну что? — сказала мама. — Передумала?
Катя не стала кричать. Она говорила очень спокойно. Это было страшнее любого крика.
— Мам, — сказала Катя. — Дима подал заявление на регистрацию у меня. Через портал. Без моего согласия. Три дня назад. Ты знала?
Молчание.
— Мам? — Катя повторила.
Мама вздохнула.
— Катя, — сказала она устало. — Ну а что такого? Это же формальность. Им надо временно. Для садика. Для школы. Для… ну, ты понимаешь.
Катя рассмеялась. Смех был короткий и холодный.
— Понимаю. То есть вы не «переезжали на пару недель». Вы хотели официально прописаться. И жить. И сделать вид, что это нормально.
— Не накручивай! — мама раздражённо повысила голос. — Ты всегда всё усложняешь!
— Мам, — Катя почувствовала, как внутри неё просыпается дерзость, которую она долго держала в клетке. — Это не я усложняю. Это вы делаете схемы. Это вы врёте. А потом удивляетесь, что я не хочу быть частью этого.
— Ты… — мама задохнулась от возмущения. — Ты как чужая стала. Ты про родного брата так говоришь!
— Родной брат не делает регистрацию за моей спиной, — сказала Катя. — Родной брат спрашивает.
Мама замолчала. Потом сказала тихо, с угрозой:
— Ты пожалеешь.
Катя улыбнулась.
— Мам, я уже жалела много лет. Хватит.
И отключилась.
Вечером Дима позвонил сам. Голос у него был другой — не «сеструха», а «ты мне должна объяснить».
— Катя, — сказал он. — Ты что устроила? Ты отказала по регистрации?
Катя сидела на кухне. Полина делала уроки в комнате, Серёжа мыл посуду — без слов, но с таким видом, будто отмывает не тарелки, а семейную липкость.
— Да, Дима, — сказала Катя. — Отказала. Потому что ты подал без моего согласия.
— А что такого? — Дима попытался включить невинность, но она у него получалась как фальшивый чек. — Это же просто бумажка. Нам надо. Ты что, не можешь помочь?
Катя вздохнула.
— Дима. Ты врал про ремонт. Ты врал про «пару недель». Ты пришёл с вещами. Ты давил через маму. И ты сделал заявление, рассчитывая, что я под давлением нажму «подтвердить». Это не помощь. Это обман.
Дима вдруг разозлился.
— Катя, ты сейчас реально… — он замялся, подбирая слово, — ты сейчас реально ведёшь себя как…
— Как кто? — Катя даже заинтересовалась.
— Как человек, который забывает, кто ему помогал! — выкрикнул Дима.
Катя рассмеялась.
— Дима, напомни, пожалуйста, чем ты мне помогал? Конкретно. Не «в целом», не «по жизни», а конкретно.
В трубке было тяжёлое молчание. Дима явно не привык, что его просят назвать факты.
— Да я… — начал он. — Я… я всегда был рядом!
— Рядом — это не помощь, — сказала Катя. — Рядом — это иногда даже хуже. Потому что ты рядом, когда тебе удобно.
Дима вдруг перешёл на шантаж:
— Хорошо. Тогда так. Если ты не поможешь, мама с тобой разговаривать не будет. И я тоже. И Полина пусть забудет про подарки.
Катя улыбнулась, хотя улыбаться было больно.
— Дима, — сказала она. — Пугать меня отсутствием ваших «подарков» — это как пугать человека тем, что ему не будут звонить мошенники. Очень страшно.
Дима шумно выдохнул.
— Ты стала злая.
— Я стала взрослая, — ответила Катя.
Дима вдруг сказал тихо:
— Ладно. Тогда ты сама виновата. Мы сделаем по-другому.
И отключился.
Катя застыла. Серёжа поставил тарелку на сушилку и повернулся.
— Что значит «по-другому»?
Катя посмотрела на него.
— Значит, что он что-то задумал, — сказала она. — И мне это не нравится.
Через два дня мама позвонила снова. Голос был сладкий — слишком сладкий. Это всегда означало, что сейчас будет «маленькая просьба», после которой у Кати появится большая проблема.
— Катюша, — сказала мама ласково. — Я тут подумала… Давай без скандалов. Давай просто подпишем одну бумагу, и всё. Диме надо временно. На полгодика. Он обещал вести себя тихо.
Катя закрыла глаза.
— Мам, — сказала она. — Бумагу я подписывать не буду.
— Почему? — мама удивилась, как будто Катя отказалась от бесплатных денег.
Катя открыла глаза и посмотрела на Серёжу. Серёжа молча кивнул: «говори».
— Потому что Дима уже пытался сделать это без меня, — сказала Катя. — Потому что он врёт. Потому что он хочет жить у меня за счёт моей семьи. Потому что вы вместе врёте. И потому что я больше не хочу.
Мама мгновенно сбросила сладость.
— Катя, ты вообще понимаешь, что ты рушишь семью? — сказала она зло. — Ты всё портишь! Ты всегда была… с характером. Но сейчас ты перешла все…
Катя перебила:
— Мам. Хватит. Семью рушит не отказ. Семью рушит обман.
— Это не обман! — закричала мама. — Это жизнь! Все так делают!
Катя усмехнулась:
— Мам, если «все так делают», это не значит, что это нормально.
Мама бросила:
— Ну тогда живи одна. Без нас.
Катя сказала спокойно:
— Я и так живу. Со своей семьёй.
И отключила.
После этого она несколько минут сидела, слушая, как в квартире живёт обычный звук: шаги, вода, стук клавиш у Полины. И думала: «Вот оно. Теперь будет война».
Война пришла в виде участкового. Не потому что Катя нарушала что-то. А потому что Дима решил «по-другому».
В дверь позвонили. Катя открыла. На пороге стоял мужчина в форме и Дима — чуть позади, с таким видом, будто он сейчас выиграет дело.
— Здравствуйте, — сказал участковый. — Поступило обращение… о конфликте. Жалоба, что вы не пускаете родственников, хотя они имеют право проживать.
Катя посмотрела на Диму. Дима улыбнулся — не весело, а победно.
Катя спокойно сказала:
— Они не имеют права проживать. Они не зарегистрированы. У меня нет никаких соглашений. Они пытались подать заявление без моего согласия — я отказала. У меня есть подтверждение. Хотите — покажу.
Участковый посмотрел на Диму. Дима кашлянул.
— Ну… мы же семья, — пробормотал он уже не так уверенно. — Там… мама сказала…
Катя вдруг почувствовала, что сейчас — момент истины. Не про бумажки. Про то, кто кого считает удобным.
— Дима, — сказала Катя громко, чтобы услышал и участковый, и Серёжа из кухни, и даже соседка, которая наверняка прилипла к глазку. — Ты врёшь. Ты сдаёшь свою квартиру, чтобы получать деньги, и хочешь жить у меня бесплатно. Ты пытался оформить регистрацию без моего согласия. Ты привёл маму, чтобы меня продавить. А теперь привёл участкового, чтобы меня испугать. Это не семья. Это схема.
Участковый кашлянул, явно чувствуя себя лишним.
— Если есть документы, покажите, — сказал он.
Катя принесла распечатку из МФЦ, показала. Участковый кивнул.
— В таком случае, — сказал он, — это гражданско-правовой вопрос. Принудить проживать вы никого не обязаны.
Дима резко побледнел.
— То есть… всё? — спросил он.
Участковый пожал плечами.
— Всё. Не нарушайте порядок в подъезде. И не пытайтесь оформлять что-либо без согласия собственника. Это уже другая история.
Дима стоял молча. И вдруг, впервые за все эти дни, у него на лице появилось что-то настоящее — не наглость, не шутка, не обида. А злость вперемешку с растерянностью: «как так, меня не пустили».
Катя посмотрела на него и неожиданно почувствовала… сочувствие. Маленькое, гадкое сочувствие. Потому что Дима был не злодей из кино. Он был обычный человек, который привык жить хитростью и привык, что ему всегда уступают. И вот впервые — не уступили.
— Дима, — сказала Катя уже тише. — Уезжай. Решай свою жизнь. И не трогай мою.
Дима вдруг прошипел:
— Ты ещё пожалеешь.
Катя улыбнулась:
— Я уже не боюсь.
Дима развернулся и пошёл вниз по лестнице. Участковый тоже ушёл. Дверь закрылась. Серёжа вышел из кухни, обнял Катю. Полина выглянула из комнаты и сказала:
— Мам, это было круче любого сериала. Только без рекламы.
Катя рассмеялась — на этот раз по-настоящему.
— Знаешь, Поля, — сказала она, — взрослость — это когда тебе страшно, но ты всё равно говоришь «нет».
Полина кивнула:
— Записала. И запомнила. Чтобы потом, если что, тоже не быть удобной.
Катя посмотрела на дочь и вдруг поняла: вот ради чего всё это. Не ради победы над мамой и Димой. А ради того, чтобы в доме стало меньше лжи. Чтобы слово «семья» перестало означать «терпи». Чтобы в кухне можно было спокойно пить кофе, а не ждать очередного «подвинешься».
И где-то внутри — тихо, почти смешно — Катя почувствовала: её жизнь наконец-то стала принадлежать ей. Не по документам. По сути.
