Анна Петровна только успела накрыть заварочный чайник вязаной грелкой, как в дверь позвонили. Настойчиво, длинно, будто кто-то держал палец на кнопке и не собирался отпускать.
Она вздрогнула, прижала ладонь к груди. Кто это в такой час? Половина пятого, соседи на работе, почтальон уже приходил. Подошла к двери, посмотрела в глазок.
– Лена?
Сердце ёкнуло. Дочь стояла на площадке, переминалась с ноги на ногу, смотрела прямо в глазок. Губы сжаты, глаза блестят. Анна Петровна отодвинула цепочку, открыла.
– Мама! – Лена влетела в прихожую, чмокнула её в щёку, оставив запах дорогих духов и холодного февральского воздуха. – Я так по тебе соскучилась!
Анна Петровна молча приняла её объятие, почувствовала, как напряжены плечи дочери под тонким пальто. Лена обнимала её быстро, почти небрежно, уже оглядывая коридор.
– Проходи, – сказала Анна Петровна. – Разувайся.
Лена стянула сапоги на высоченных каблуках, бросила на пол сумку. Сумка была новая, кожаная, с золотыми буквами «Милано» на боку. Анна Петровна знала эту марку. Видела в витрине на Профсоюзной, когда ездила к врачу. Цена там начиналась от тридцати тысяч.
– Ты чай завариваешь? – Лена прошла на кухню, села за стол, закинула ногу на ногу. – Налей мне тоже, замёрзла ужасно.
Анна Петровна молча достала ещё одну чашку. Её любимую, с синими незабудками, отодвинула, взяла обычную белую. Налила чай, поставила перед дочерью сахарницу.
– Спасибо. – Лена размешала три ложки сахара, отпила, поморщилась. – Мама, ты опять эту мелиссу заварила? У неё такой странный привкус.
– Мне она нравится, – тихо ответила Анна Петровна. – Успокаивает.
Лена кивнула, но было видно, что не слушает. Она вертела в руках телефон, экран то и дело вспыхивал. Пальцы дочери были ухоженные, ногти длинные, накрашенные бежевым лаком. На безымянном пальце поблёскивало тонкое кольцо с камушком.
– Новое? – кивнула Анна Петровна на кольцо.
– А? Ах, да. – Лена рассеянно взглянула на свою руку. – Игорь подарил на годовщину. Ерунда какая-то, но хоть что-то.
Анна Петровна отпила чай. Горячий, с лёгким медовым привкусом. Она сама собирала мелиссу летом на даче у Валентины Михайловны, сушила на балконе, хранила в полотняном мешочке. Экономила на всём. На зимней куртке, которую носила уже пятый год, хотя молния плохо застёгивалась. На такси, ездила на трёх автобусах до поликлиники. На мясе, покупала только обрезь для бульона. Восемьсот тысяч рублей. Каждый рубль собран по копеечке. За двадцать лет вдовства.
– Мам, – Лена отложила телефон, посмотрела на неё. В глазах дочери мелькнуло что-то, что Анна Петровна не смогла определить. Волнение? Или расчёт? – Мне нужно с тобой поговорить. Серьёзно.
– Слушаю, – Анна Петровна поставила чашку на блюдце. Руки сами собой легли на колени, сжались в кулаки.
Лена достала телефон, несколько раз провела пальцем по экрану, повернула его к матери.
– Смотри.
На экране была фотография высотного дома. Стеклянный фасад, зелёный газон перед подъездом, детская площадка с яркими качелями.
– Красиво, – сказала Анна Петровна.
– Это не просто красиво! – Лена придвинулась ближе, глаза загорелись. – Это новый жилой комплекс «Аквилон». Слышала о таком?
Анна Петровна покачала головой.
– Там квартиры просто мечта! – Лена снова провела по экрану. – Вот смотри, планировка. Три комнаты, восемьдесят два метра. Своя парковка, консьерж, детский сад во дворе. Мам, ты представляешь, какое это будущее для детей?
Анна Петровна смотрела на экран. Светлые комнаты, панорамные окна, кухня с островом. Всё это казалось ненастоящим, как картинка из журнала.
– Сколько стоит? – спросила она.
Лена на секунду замялась, опустила глаза.
– Двадцать миллионов. Но мы берём в ипотеку, конечно. Игорь посчитал, нам нужен первоначальный взнос, а потом мы будем платить по сто тысяч в месяц. Это реально, мам, мы справимся.
– Сто тысяч в месяц, – медленно повторила Анна Петровна. – Лена, ты же говорила, что у вас и сейчас еле сводится.
– Ну да, потому что мы в этой дыре живём! – Лена отодвинула телефон, говорила быстро, взволнованно. – У нас там всё разваливается, шестидесятиметровая трёшка на первом этаже, под нами подвал сырой, у Маши вечно насморк. Саша стесняется друзей домой приводить. Мам, мы задыхаемся там. А тут у нас появился шанс. Реальный шанс.
Анна Петровна молчала. Смотрела на дочь. На её возбуждённое лицо, на блестящие глаза, на дорогую сумку на полу.
– И сколько вам нужно на первый взнос? – спросила она. Голос её был ровным, почти безразличным.
Лена глубоко вздохнула, сжала руки в замок на столе.
– Девятьсот тысяч.
Тишина. Слышно было только тиканье часов на стене. Старые советские часы с кукушкой. Анна Петровна смотрела на стрелки. Четыре сорок пять.
– Мам, я знаю, что это много, – заговорила Лена быстро, не давая ей вставить слово. – Я знаю. Но это же не навсегда. Мы вернём. Обязательно вернём. Игорь в следующем году обещал повышение, я могу попросить аванс на работе. Мы вернём тебе всё, с процентами, если хочешь.
Анна Петровна молчала. Холод разливался где-то внутри, под рёбрами. Руки были ледяными.
– Лена, – произнесла она наконец. – У меня нет таких денег.
– Мам, ну перестань! – Лена вскочила, прошлась по кухне. – Ты же сама мне говорила, что копишь. На чёрный день, на всякий случай. Я же знаю. У тебя есть.
– У меня есть деньги, – согласилась Анна Петровна. Голос дрожал, она сцепила пальцы сильнее. – Но они не на квартиру для тебя.
– А на что?! – Лена обернулась, лицо её покраснело. – На что, мам? Ты их в шкафу держишь? В банке под копейки? Ты их потратишь когда-нибудь? Или так и будешь всю жизнь откладывать, откладывать, откладывать?
– Я их отложила на операцию, – сказала Анна Петровна. Тихо, но твёрдо.
Лена замерла.
– Какую операцию?
– По замене тазобедренного сустава. – Анна Петровна разжала руки, положила ладони на стол. – Ты же знаешь, у меня артроз. Я уже два года хожу с палочкой. Боль такая, что по ночам не сплю. Доктор сказал, надо менять сустав. По квоте очередь на три года. Я столько не выдержу. В частной клинике делают за четыреста пятьдесят тысяч.
Лена стояла, открыв рот. Потом медленно опустилась на стул.
– Мам, я не знала…
– Не спрашивала, – поправила Анна Петровна. – Я тебе говорила. Два месяца назад. По телефону. Ты сказала: «Ага, хорошо, мам, поправляйся», и повесила трубку. У тебя были дела.
Лена закусила губу, отвернулась к окну. За окном спускались сумерки, на фонарях зажглись огни.
– Ну хорошо, – сказала она медленно. – Четыреста пятьдесят на операцию. А остальное?
– Остальное, – Анна Петровна глубоко вздохнула, – на жизнь. На лекарства. На похороны, в конце концов, чтобы не быть вам обузой. Триста пятьдесят тысяч, Лена. Это моя подушка безопасности. Мне шестьдесят восемь лет. Я одна. Больше никого.
– У тебя есть я! – Лена развернулась к ней. – У тебя есть дети! Внуки!
– У меня есть ты, – повторила Анна Петровна. – Которая приезжает раз в два месяца. Которая звонит по праздникам. Которая просит денег на новую квартиру, не спросив, как у меня дела.
Лена вскочила. Лицо её побелело, на скулах проступили красные пятна.
– Ты это серьёзно? Ты обвиняешь меня в том, что я живу своей жизнью?
– Нет, – сказала Анна Петровна. – Я не обвиняю. Я просто объясняю, почему не дам тебе денег.
– Не дашь?! – голос Лены сорвался на крик. – Ты не дашь?! Мама, ты понимаешь, что это шанс для твоих внуков? Для нас? Это наше будущее!
– А моё будущее? – тихо спросила Анна Петровна.
– Твоё будущее?! – Лена схватила сумку с пола, сжала её в руках. – Ты свою жизнь прожила! Ты вырастила меня, ты работала, ты всё сделала! А теперь сидишь тут одна и копишь деньги на гроб! Это не будущее, мама, это конец! А у нас дети! Они растут! Им нужны нормальные условия!
Анна Петровна встала. Ноги плохо держали, левое бедро кольнуло болью, но она выпрямилась, посмотрела дочери в глаза.
– Им нужна нормальная мать, – сказала она. – Которая не приходит к бабушке выпрашивать последние деньги. Им нужна мать, которая учит их уважать старших, а не считать их кошельками.
Лена побледнела. Несколько секунд они смотрели друг на друга. Потом Лена резко развернулась, пошла к двери.
– Знаешь что, мама? – она обернулась на пороге. – Ты эгоистка. Обычная старая эгоистка. Ты всю жизнь только о себе думала. И сейчас думаешь. Тебе плевать на нас. На меня. На детей.
– Лена…
– Эти твои деньги, – Лена натягивала сапоги, голос дрожал, – ты их всё равно в землю унесёшь. Они тебе не нужны. Операция! Похороны! Да какая разница, на что ты их потратишь, если ты одна, если тебе всё равно никто не нужен?!
Она хлопнула дверью. Так сильно, что в коридоре звякнула рама на стене.
Анна Петровна осталась стоять посреди кухни. Чашка с чаем остыла. Часы тикали. За окном совсем стемнело.
Она медленно опустилась на стул, обхватила руками чашку. Холодная. Как её руки. Как всё внутри.
На столе лежал телефон Лены. Она забыла его. Экран погас, но через минуту снова вспыхнул. Сообщение от Игоря: «Ну что, дала?»
Анна Петровна закрыла глаза.
***
Ночь была долгой. Анна Петровна лежала на спине, смотрела в потолок. Старые обои, которые они с мужем клеили тридцать лет назад. Бежевые, с мелким рисунком. В углу отошёл край, она всё собиралась подклеить, но руки не доходили.
Виктор умер восемнадцать лет назад. Инфаркт. На работе, прямо за станком. Принесли похоронку, она сидела на этой же кровати и не понимала, как жить дальше. Ипотеку ещё десять лет платила. Лена тогда училась в институте, на четвёртом курсе. Надо было её доучить, одеть, обуть. Анна Петровна пошла работать на вторую смену. В цех, на конвейер. Приходила домой в одиннадцать, падала без сил.
Лена тогда говорила: «Мам, ты герой. Я тебя так люблю».
Где та любовь теперь?
Телефон завибрировал на тумбочке. Анна Петровна взяла его, прищурилась на яркий экран.
Лена. Звонок.
Она сбросила. Через минуту снова. Сбросила. Третий звонок. Анна Петровна выключила звук, положила телефон экраном вниз.
Пять минут тишины. Потом телефон снова завибрировал. Сообщение.
«Мама, прости. Я не хотела так говорить. Я просто очень устала. Мы с Игорем в такой заднице, ты не представляешь. Помоги, пожалуйста. Ну хоть сколько-нибудь. Хоть триста. Мы вернём. Честное слово».
Анна Петровна положила телефон обратно. Смотрела в потолок.
Триста тысяч. Хоть триста. Как будто это мелочь. Как будто она вытряхивает карманы, и оттуда сыплются купюры.
Она помнила, как копила эти деньги. Как отказывалась от поездок на дачу, чтобы не тратиться на электричку. Как покупала просроченный творог по скидке. Как чинила старые туфли, хотя подошва трескалась. Каждый рубль был выстрадан. Каждая тысяча, сто тысяч, были её жизнью. Её здоровьем. Её будущим.
И Лена хочет взять это. Просто так. На новую квартиру. На «будущее для внуков».
Анна Петровна повернулась на бок, подтянула колени к груди. Левое бедро ныло, тупая боль растекалась до колена. Доктор говорил: «Анна Петровна, у вас сустав практически разрушен. Ещё год, и вы совсем перестанете ходить».
Ещё одно сообщение.
«Мам, ну ответь хоть что-нибудь. Я переживаю».
Анна Петровна взяла телефон, долго смотрела на экран. Потом выключила его совсем.
Утром она проснулась с головной болью. Встала, с трудом дошла до кухни, включила чайник. За окном шёл снег, крупные мокрые хлопья. Во дворе дворник скрёб лопатой по асфальту.
Анна Петровна заварила чай. Не с мелиссой, обычный чёрный. Села у окна, смотрела на двор. Серый дом напротив, такой же, как её. Шесть подъездов, панельная хрущёвка. Жили тут всю жизнь. Виктор говорил: «Когда-нибудь переедем. Купим квартиру получше». Не успели.
В дверь позвонили. Три коротких звонка.
Валентина Михайловна. Соседка с пятого этажа.
Анна Петровна открыла дверь. Валентина стояла в халате, в руках держала пакет с пирожками.
– Напекла вчера, думаю, занесу, – сказала она. – А ты чего такая? Лицо серое.
– Проходи, – Анна Петровна посторонилась.
Они сели на кухне. Валентина разложила пирожки на тарелке, налила себе чай из чайника.
– Рассказывай, – сказала она. – Что стряслось?
Анна Петровна молчала. Потом, медленно, начала говорить. Про Лену. Про деньги. Про новую квартиру. Про слова «ты эгоистка».
Валентина слушала, жевала пирожок, кивала.
– Ну и дура она, – сказала она, когда Анна Петровна замолчала. – Извини, Аня, но дура.
– Она моя дочь, – тихо сказала Анна Петровна.
– Тем более, – Валентина отпила чай. – Дочь должна мозги иметь. Мать на операцию копит, а она квартиру элитную хочет. Совесть где?
– Она считает, что я должна помочь.
– Должна? – Валентина хмыкнула. – А она тебе должна? Звонить хоть раз в неделю? Приезжать не за деньгами, а просто так? Спрашивать, как здоровье?
Анна Петровна молчала.
– Вот то-то, – Валентина взяла ещё один пирожок. – Слушай, Аня, я тебе скажу как есть. Ты правильно сделала, что отказала. Потому что если дашь, она потом ещё придёт. И ещё. А ты останешься ни с чем. И знаешь, что будет в конце?
Анна Петровна посмотрела на неё.
– Выставит тебя отсюда, – сказала Валентина жёстко. – Квартирка-то твоя хорошая. Трёшка в центре Подольска. Миллионов пять стоит. Лена подождёт, пока ты совсем немощная станешь, оформит доверенность, и всё. Привет. Знаю я такие случаи. У моей подруги Зинки так племянник сделал. Сначала помогал, возил, ухаживал. А потом раз, и квартиру продал. Зинку в дом престарелых сдал.
Анна Петровна похолодела.
– Лена не такая.
– Аня, – Валентина взяла её за руку. – Ты видела её глаза вчера? Видела, как она на тебя смотрела? Это не дочь на мать смотрела. Это человек на кошелёк смотрел. Прости меня, но это так.
Анна Петровна закрыла глаза. Хотелось плакать, но слёз не было. Только пустота.
– Что мне делать?
– Защищаться, – просто сказала Валентина. – Иди к юристу. Оформи квартиру правильно. Чтобы при жизни она твоя была. А после смерти, пожалуйста, пусть Лена получает. Но пока ты жива, это твой дом.
– Как это оформить?
Валентина полезла в карман халата, достала визитку.
– Вот. Андрей Сергеевич. Юрист хороший. Мне сын его рекомендовал, когда я свою дачу переписывала. Пойди к нему, проконсультируйся. Он объяснит варианты.
Анна Петровна взяла визитку. Белый картон, чёрные буквы. «Зайцев Андрей Сергеевич, юрист по наследственным и семейным вопросам».
– Я подумаю, – сказала она.
– Не думай, – Валентина встала, поправила халат. – Действуй. Пока не поздно.
***
Клиника «ОртоМед» находилась на окраине Москвы, в новом районе. Анна Петровна ехала туда два часа, на метро и автобусе. Вышла на остановке, огляделась. Высотки, стеклянные фасады, чистые тротуары. Непривычно.
Клиника была на первом этаже жилого дома. Светлый холл, мягкие кресла, стойка администратора. Пахло кофе и антисептиком.
– Здравствуйте, – сказала девушка за стойкой. – К кому вы?
– К доктору Семёнову. Я записывалась, Семина Анна Петровна.
– Одну минуту. – Девушка посмотрела в компьютер, кивнула. – Да, вижу. Проходите в пятый кабинет, конец коридора.
Доктор Семёнов был молодым, лет сорока, в белом халате, с добрыми усталыми глазами. Он встал, когда она вошла, пожал руку.
– Анна Петровна, здравствуйте. Садитесь, пожалуйста.
Она села, положила сумку на колени. Руки дрожали.
– Я по поводу операции, – сказала она. – Мне сказали, что у вас делают замену сустава.
– Да, конечно, – доктор открыл её карту на компьютере. – Я вижу, вы делали рентген три месяца назад. Коксартроз третьей степени, да?
– Да.
– Боли сильные?
– Очень, – призналась Анна Петровна. – Особенно по ночам. И ходить тяжело.
Доктор кивнул, посмотрел на снимки.
– Тут вариантов нет, нужна замена. Иначе через год вы не сможете передвигаться. Операция несложная, мы делаем её часто. Реабилитация два месяца, но результат хороший. Люди возвращаются к нормальной жизни.
– Сколько стоит? – спросила Анна Петровна.
– Четыреста пятьдесят тысяч. Это всё включено, операция, протез, анестезия, палата на три дня, реабилитация.
Анна Петровна кивнула. Сумка на коленях казалась тяжёлой. В ней лежал конверт. Триста тысяч. Она сняла их со сберкнижки вчера.
– Я хочу внести аванс, – сказала она. – Когда можно сделать операцию?
Доктор посмотрел в календарь.
– Есть окно в конце марта. Двадцать седьмое число. Вам подойдёт?
– Подойдёт, – сказала Анна Петровна.
Она достала конверт, положила на стол. Доктор открыл его, пересчитал деньги, выписал квитанцию.
– Вы правильно делаете, Анна Петровна, – сказал он, подавая ей бумаги. – Здоровье, это ваша самостоятельность. Ваша свобода. Нельзя жить в боли.
Она взяла квитанцию, сложила в сумку. Внутри что-то тёплое, почти забытое. Надежда.
– Спасибо, – сказала она.
На обратном пути она ехала в метро и смотрела в окно. За стеклом мелькали огни станций, лица людей. Она сделала выбор. Первый выбор в пользу себя за много лет.
И это было страшно. И правильно одновременно.
***
Кабинет Андрея Сергеевича был маленьким, но уютным. Книжные полки до потолка, старый письменный стол, кожаное кресло. Пахло бумагой и кофе.
– Анна Петровна, – он поднялся, когда она вошла, протянул руку. – Валентина Михайловна о вас рассказывала. Садитесь, пожалуйста.
Она села напротив, сжала руки на сумке.
– Я не очень понимаю, как это всё работает, – призналась она. – Но мне сказали, что вы поможете.
– Постараюсь, – Андрей Сергеевич достал блокнот, ручку. – Расскажите ситуацию.
Анна Петровна рассказала. Про квартиру. Про дочь. Про страх, что однажды она окажется на улице.
Андрей Сергеевич слушал, кивал, записывал.
– Понятно, – сказал он, когда она замолчала. – Вариантов несколько. Первый, завещание. Но оно легко оспаривается, особенно близкими родственниками. Второй, дарение. Вы дарите квартиру дочери прямо сейчас, но это значит, она станет собственницей. Может делать что угодно, хоть продать, хоть выселить вас.
Анна Петровна побледнела.
– Это не подходит.
– Согласен, – Андрей Сергеевич перевернул страницу. – Есть третий вариант. Договор дарения с отлагательным условием. Вы дарите квартиру дочери, но право собственности переходит к ней только после вашей смерти. До этого момента вы полноправная хозяйка. Можете жить, продать, сдать, завещать другому человеку, если передумаете.
– И это законно?
– Абсолютно. Более того, это защищает вас. Дочь не сможет претендовать на квартиру при жизни. Все расходы, коммуналка, налоги, остаются на вас. Но и права все ваши.
Анна Петровна медленно кивала. В голове складывалось.
– А если я хочу отменить такой договор?
– Можете отменить в любой момент, – сказал Андрей Сергеевич. – Просто придёте ко мне, оформим отмену. Дарение с отлагательным условием, это по сути обещание. Пока вы живы, ничего не меняется.
– Сколько стоит?
– Оформление, тридцать тысяч. Нотариус, документы, регистрация.
Анна Петровна вздохнула. Тридцать тысяч. Ещё одна сумма из её запасов.
– Хорошо, – сказала она. – Давайте сделаем.
***
Она позвонила Лене вечером. Долго смотрела на телефон, потом набрала номер.
– Алло? – голос дочери был настороженным.
– Лена, это я.
– Мам! – в трубке что-то зашуршало, Лена явно отошла в другую комнату. – Ты звонишь. Я думала, ты на меня обиделась.
– Нет, – сказала Анна Петровна. – Не обиделась. Я подумала. Денег я не дам. Но я готова помочь по-другому.
– По-другому? – Лена замолчала. – Как?
– Квартиру тебе подарю, – сказала Анна Петровна. Голос её был ровным, почти безразличным. – Чтобы она в семье осталась. Оформим дарственную. После моей смерти она будет твоя.
Тишина. Потом Лена выдохнула.
– Мам, ты серьёзно?
– Серьёзно.
– То есть, ты дашь мне квартиру?
– Да. Но только после моей смерти. Пока я жива, это мой дом. Я тут живу, распоряжаюсь, как хочу. Ты просто будешь знать, что она потом твоя.
– Ну, это понятно, конечно, – Лена говорила быстро, взволнованно. – Мам, я и не думала тебя выгонять! Ты же понимаешь. Просто мне важно было знать, что ты нас поддерживаешь. Что ты на нашей стороне.
Анна Петровна молчала.
– Когда оформим? – спросила Лена.
– Завтра. Приезжай в два часа. Я юристу сказала, он нас ждёт.
– Хорошо! Мам, я так рада! Знаешь, я знала, что ты нас любишь. Знала!
– До завтра, – сказала Анна Петровна и положила трубку.
Она сидела на кухне, смотрела в окно. За стеклом темнота, редкие окна в доме напротив. Внутри было пусто. Холодно. Будто что-то важное, живое, отделилось и ушло.
***
Лена приехала ровно в два. В новом пуховике, в тех же сапогах на каблуках. Лицо раскрасневшееся, глаза блестят.
– Мам, привет! – она чмокнула её в щёку, села рядом на такси. – Как настроение?
– Нормально, – сказала Анна Петровна.
Они ехали молча. Лена смотрела в телефон, что-то строчила. Один раз фыркнула, видимо, смешное сообщение.
У юриста Лена была оживлённой. Здоровалась, улыбалась, задавала вопросы. Андрей Сергеевич объяснял спокойно, раскладывал бумаги.
– Значит, так, – сказал он. – Анна Петровна дарит вам квартиру. Но право собственности переходит к вам только после её смерти. Это называется договор с отлагательным условием. Все расходы, налоги, коммунальные платежи несёт Анна Петровна. Она остаётся полноправной хозяйкой до конца жизни.
– Понятно, – Лена кивнула. – А я потом просто вступлю в права?
– Да. Предоставите свидетельство о смерти, и квартира переоформляется на вас. Без суда, без очередей.
– Отлично, – Лена взяла ручку. – Где подписывать?
Андрей Сергеевич показал. Лена размашисто расписалась, потом Анна Петровна. Медленно, старательно. Рука дрожала.
– Всё, – сказал юрист. – Теперь на регистрацию. Две недели, и готово.
Они вышли на улицу. Лена остановила такси, обняла мать.
– Спасибо, мам, – сказала она. – Правда. Ты не представляешь, как мне легче стало. Теперь я знаю, что у нас есть подушка. Что мы не останемся ни с чем.
Анна Петровна кивнула. Не могла говорить.
– Ты не обижайся на меня, – Лена погладила её по плечу. – Я просто иногда слишком эмоциональная. Игорь говорит, надо спокойнее быть. Ладно, мне бежать, у Маши танцы в четыре. Созвонимся, да?
– Да, – сказала Анна Петровна.
Лена села в такси, помахала рукой. Машина уехала.
Анна Петровна стояла на тротуаре, смотрела вслед. Холодный ветер трепал полы её старого пальто. Внутри было пусто. Так пусто, что хотелось согнуться пополам.
Она подарила дочери свой дом. Свою защиту. Но сделала это так, чтобы защититься от неё.
Ирония была горькой.
Вечером того же дня Анна Петровна сидела на диване в большой комнате. На коленях лежал тяжёлый картонный альбом. Старый, с потёртыми углами, с фотографиями под целлофаном.
Она открыла первую страницу. Чёрно-белая фотография. Свадьба. Она и Виктор, молодые, счастливые. Он в костюме, она в белом платье, которое шила сама. Смеются.
Следующая страница. Виктор держит младенца на руках. Лена, три месяца. Крошечная, в вязаной шапочке. Виктор смотрит на неё так, будто держит весь мир.
Дальше. Лена в первом классе. Огромные белые банты, букет гладиолусов. Серьёзное лицо, немного испуганное.
Анна Петровна медленно листала. Вот Лена на велосипеде. Вот на даче, с клубникой в руках. Вот на выпускном, в бордовом платье.
Она остановилась на одной фотографии. Море. Крым. Лене десять лет. Они стоят на берегу, обнявшись. Анна Петровна худая, загорелая, в выцветшем купальнике. Лена прижимается к ней, улыбается. Счастливая.
Это была их последняя поездка вдвоём. Потом Виктор умер, и денег не стало. Потом Лена выросла, уехала учиться, вышла замуж.
Анна Петровна провела пальцем по фотографии. Та любовь, которая была тогда, была настоящей. Безусловной. Лена любила её не за квартиру, не за деньги. Просто любила. Потому что она, мама.
Когда это кончилось? Когда дочь превратилась в человека, который смотрит на неё как на кошелёк?
Или это она, Анна Петровна, что-то сделала не так? Слишком много давала? Слишком мало требовала?
Она закрыла альбом. Тяжёлый, с металлическими застёжками. Положила на стол.
За окном стемнело. В квартире было тихо. Часы тикали. Холодильник гудел на кухне.
Телефон лежал рядом, молчал. Лена не звонила. Не писала. Получила своё и уехала.
Анна Петровна встала, пошла на кухню. Поставила чайник. Достала чашку с незабудками. Заварила мелиссу.
Села у окна, смотрела во двор. Снег шёл крупными хлопьями, укрывал машины, скамейки, детскую площадку.
Она защитила себя. Квартира осталась её. Деньги на операцию, тоже её. Здоровье будет. Самостоятельность будет.
Но любви больше нет.
Та любовь, что была на фотографии, осталась там. В прошлом. В Крыму, на берегу моря, где десятилетняя Лена прижималась к ней и была счастлива просто оттого, что мама рядом.
Сейчас другая любовь. Условная. С расчётом. «Я тебе звоню, если мне что-то нужно».
Анна Петровна отпила чай. Горячий, с привкусом мелиссы и мёда.
Она больше не будет ждать звонков с прежней надеждой. Не будет радоваться каждому визиту, как празднику. Она знает правду. И правда тяжёлая.
Но она будет жить. В своей квартире. На свои деньги. Самостоятельно.
В тишине.
***
Март выдался холодным. Снег шёл почти каждый день, город утопал в сугробах. Анна Петровна ходила медленно, опираясь на палку, каждый шаг отдавался болью в бедре.
Двадцать седьмого числа она легла в клинику. Операция прошла хорошо. Доктор Семёнов сказал, что протез встал идеально.
Два дня она лежала в палате, смотрела в окно, пила таблетки от боли. Валентина Михайловна приезжала, привозила фрукты, сидела рядом, болтала о соседях.
– Лена звонила? – спросила она как-то.
Анна Петровна покачала головой.
– Не звонила.
Валентина поджала губы, но ничего не сказала.
На третий день Анну Петровну выписали. Она ехала домой в такси, смотрела в окно. Город был весенним, хотя снег ещё лежал. Солнце светило ярко, на крышах капало.
Дома было чисто. Валентина приходила, убиралась, оставила в холодильнике суп и котлеты.
Анна Петровна легла на диван, укрылась пледом. Нога болела, но уже по-другому. Не тупо, безнадёжно, а остро, с надеждой на заживление.
Телефон лежал на столе. Молчал.
Она взяла его, посмотрела на экран. Два пропущенных от неизвестного номера. Ни одного от Лены.
Анна Петровна положила телефон обратно. Закрыла глаза.
Ей было грустно. Так грустно, что хотелось плакать. Но слёз не было.
Она сделала выбор. Выбрала себя. Своё здоровье, своё достоинство, свою жизнь.
И это правильно.
Но цена, эта цена, была высокой. Окончательное понимание, что дочь её больше не любит. Не так, как раньше. Не безусловно.
Есть новые отношения. Условные. С договорами, с бумагами, с расчётом.
Анна Петровна открыла глаза, посмотрела в потолок.
Она будет жить. Выздоровеет, будет ходить без палки, может быть, даже поедет куда-нибудь. На море. Как в тот раз, с Леной.
Только теперь одна.
В тишине.
В своей защищённой, оплаченной, одинокой квартире.
Она встала, пошла на кухню. Поставила чайник. Достала чашку с незабудками.
Заварила мелиссу.
И это было её. Только её. Никто не скажет теперь «странный привкус».
Она села у окна. Пила чай. Смотрела, как за стеклом тает снег.
Жизнь продолжалась.
