– Мама, как ты всё это вынесла? Я бы не смогла.
Оля стояла у окна, обхватив себя руками, словно мёрзла, хотя в квартире было тепло. За стеклом моросил октябрьский дождь, размывая огни вечернего города. Я смотрела на свою дочь – уже за сорок, успешного врача, мать двоих детей – и видела в ней ту же девочку, что когда-то прижималась ко мне в холодной съёмной комнате, спрашивая, почему папа не приходит.
– Олечка, – я отложила вязание, – что случилось?
Она обернулась, и я увидела слёзы на её щеках.
– Игорь сегодня сказал Мише, что тот жадный, как твой дед. Миша спросил, какой дед, а Игорь… Мама, он сказал: «Тот, про которого бабушка никогда не рассказывает». И мне стало так страшно. Я вдруг подумала: а вдруг я повторяю твои ошибки? Вдруг Игорь…
– Сядь, – я похлопала по дивану рядом с собой. – Твой Игорь – хороший человек. Просто устал после смены, сорвался. Такое бывает. А про деда… Может, правда пора рассказать.
Оля села, положила голову мне на плечо, как в детстве.
– Расскажи. Я готова.
Я закрыла глаза, и память понесла меня туда, где всё начиналось.
***
Жили мы с мамой в двухкомнатной квартире на окраине Рязани, в доме, где зимой промерзали углы, а летом нечем было дышать от духоты. Папа погиб, когда мне было три года – упал с лесов на стройке. Помню только его большие тёплые руки и запах табака. Мама, Татьяна Степановна, работала швеёй на фабрике имени Первого мая. Домой приносила куски ткани – то ситец в мелкий цветочек, то сатин синий, то вельвет. Из этих кусочков мы с ней по вечерам мастерили мне платья, фартуки для школы, а иногда – куклам наряды.
– Верочка, смотри, – мама раскладывала на столе лоскутки, – если взять вот это и вот это, и вышить тут васильки, получится нарядное платье к первому сентября. Как думаешь?
– Мамочка, а можно ещё кружево по вороту?
– Можно, доченька. Всё можно, если руки есть и желание.
У мамы всегда было желание. И руки – золотые. Она могла из ничего сделать красоту. Помню, как соседка тётя Клава принесла свой старый плащ, выцветший и затёртый на локтях.
– Таня, выкинуть жалко, а носить нельзя. Может, что придумаешь?
Через неделю мама вернула ей модное пальто с новыми пуговицами, перешитыми рукавами и вышитым поясом. Тётя Клава ахнула:
– Да это ж чудо какое! Сколько я тебе должна?
– Ничего, Клавдия. Ты мне молоко от своей Зорьки носишь, вот и квиты.
Так и жили – меняясь, помогая друг другу. У нас никогда не было много денег. Мама получала сто двадцать рублей в месяц, из которых сорок уходило на коммуналку, тридцать – на еду, остальное – на одежду, обувь, лекарства. Но я не помню, чтобы мы когда-нибудь голодали или мёрзли. Помню борщ с мясом по воскресеньям, пирожки с капустой, которые мама пекла по субботам, горячий чай с вареньем долгими зимними вечерами.
– Мам, а Ленка Соколова сказала, что у них телевизор новый, цветной. А у нас почему чёрно-белый?
– А у нас зато совесть цветная, – мама улыбалась и гладила меня по голове. – Верочка, запомни: самое главное в жизни не то, что у тебя есть, а то, какая ты сама. Можно жить во дворце и быть нищей душой. А можно в хрущёвке и быть богаче всех царей.
– Не понимаю, мам.
– Поймёшь. Вырастешь – поймёшь.
Она учила меня не завидовать, не брать чужого, держать слово, помогать слабым. Когда мне было двенадцать, я нашла на улице кошелёк с деньгами – целых пятьдесят рублей. Полмесячной маминой зарплаты! Я прибежала домой, сияя:
– Мам, смотри! Теперь мы богатые! Можем себе что-то купить!
Мама даже не взяла кошелёк в руки.
– Вера, это не наше. Пойдём в милицию, сдадим находку.
– Но мам!..
– Никаких «но». Представь, что кто-то потерял эти деньги. Может, это пенсия какой-нибудь бабушки. Или зарплата, которую человек нёс семье. Мы с тобой не воры.
Мы пошли в отделение милиции. Через неделю объявился владелец – пожилой мужчина, потерявший деньги, отложенные на лекарства для больной жены. Он плакал от благодарности, пытался дать мне десять рублей в награду. Мама не взяла.
– Нам награда не нужна. Мы просто сделали то, что должны были сделать.
Я тогда дулась весь вечер, обижалась на маму. А утром она села рядом со мной, обняла и сказала:
– Доченька, деньги приходят и уходят. А совесть остаётся с тобой навсегда. Если ты один раз поступишь нечестно, тебе будет легче сделать это во второй раз. И в третий. И однажды ты проснёшься и не узнаешь себя в зеркале. Понимаешь?
Я кивнула, уткнувшись ей в плечо.
– Я хочу быть похожей на тебя, мам.
– Будь похожей на себя. Только на лучшую версию себя.
Школу я закончила с золотой медалью. Мама мечтала, чтобы я поступила в институт, стала инженером или учителем. Но я пошла в медучилище – хотела быстрее начать работать, помогать маме, которая к тому времени уже начала прихрамывать из-за артроза. Четыре года учёбы пролетели быстро. Практику я проходила в городской больнице, в хирургическом отделении.
Именно там я и встретила Андрея.
***
Он был заведующим отделением – высокий, подтянутый, с седеющими висками и уверенным взглядом. Андрею Петровичу Соколову было сорок два года, он был вдовцом – жена умерла от рака два года назад. Мне – двадцать три. Он казался мне воплощением стабильности, той самой надёжной стеной, о которой я мечтала для мамы и для себя.
Первый раз он обратил на меня внимание, когда я задержалась после смены, помогая санитарке мыть полы в палатах. Он вышел из ординаторской, остановился:
– Медсестра Котова? Ваша смена закончилась два часа назад.
– Знаю, Андрей Петрович. Просто тётя Маша одна не справляется, решила помочь.
Он посмотрел на меня долгим взглядом, кивнул:
– Похвально. Но не забывайте отдыхать. Уставший медработник – опасность для пациентов.
Через неделю он пригласил меня в кино. Потом – в театр. Потом – на прогулку по набережной. Говорил он мало, больше слушал. Расспрашивал про маму, про мои планы, про то, чем я живу. И я говорила, говорила, открывалась ему, как цветок солнцу.
– Андрей Петрович, а вы почему стали хирургом?
– Андрей. Без отчества, Вера. Мы же не на работе.
– Хорошо. Андрей.
– Хирургом стал, потому что это рационально. Востребованная профессия, стабильный доход, уважение в обществе. Да и нравится мне эта работа. Она конкретная, понимаешь? Есть проблема – ты её решаешь. Вырезал аппендицит – человек здоров. Всё просто.
Мне нравилась эта простота. После маминых вечных переживаний, страхов, нехватки денег – мне хотелось простоты. И стабильности.
Через полгода знакомства Андрей сделал мне предложение. Без романтики, без музыки и роз. Просто сказал однажды вечером, провожая меня до подъезда:
– Вера, я думаю, нам стоит пожениться. Ты хорошая девушка, работящая, не глупая. Я могу обеспечить тебе и твоей матери достойную жизнь. Что скажешь?
Я стояла и молчала. Внутри что-то кольнуло – где-то в районе сердца. Он не сказал, что любит меня. Не сказал, что жить без меня не может. Просто – «я могу обеспечить».
– Мне нужно подумать, – выдавила я.
– Конечно. Подумай. Но не слишком долго. Мне уже за сорок, хочется определённости.
Дома мама сразу заметила моё состояние.
– Что случилось, Верочка?
Я рассказала. Мама слушала молча, потом вздохнула:
– Доченька, я не могу решать за тебя. Ты уже взрослая. Но скажу одно: замуж выходят не за квартиру и не за стабильность. Замуж выходят за человека, которого любишь и который любит тебя. С которым тебе хорошо и легко. А стабильность… Она приходит и уходит. Заводы закрываются, должности сокращают, деньги кончаются. А любовь остаётся.
– Но мам, нам же так тяжело. Ты работаешь на износ, ноги болят, а денег всё равно не хватает. Андрей Петрович может…
– Вера, – мама взяла меня за руки, – я не хочу, чтобы ты выходила замуж из жалости ко мне. Ты слышишь? Я справлюсь. Я всю жизнь справлялась и дальше справлюсь. А ты должна быть счастлива. По-настоящему счастлива.
Но я не послушалась. Мне казалось, что любовь – это роскошь, которую мы не можем себе позволить. Мне казалось, что Андрей – это надёжность, защита, та самая каменная стена, за которой можно спрятаться от всех бурь.
Как же я ошибалась.
***
Свадьба была скромная – расписались в загсе, потом накрыли стол в маминой квартире. Андрей пришёл с двумя коллегами и бутылкой шампанского. Подарил мне золотое кольцо – простое, без камней.
– Практичное, – объяснил он. – Не зацепится ни за что, удобно в работе.
Мама подарила нам вышитую скатерть и икону. Андрей поблагодарил вежливо, но я видела, как он скептически посмотрел на икону.
– Татьяна Степановна, мы люди современные, не верующие. Но спасибо, конечно.
Мама побледнела, но промолчала. А я почувствовала первый холодок. Но быстро отогнала это чувство. Наверное, он просто устал.
Мы переехали в его трёхкомнатную квартиру в центре города. После нашей хрущёвки она казалась дворцом – высокие потолки, паркет, хрустальная люстра в гостиной. Но почему-то не было уюта. Всё было правильно, красиво, но холодно.
– Вера, обувь ставь в шкаф, а не бросай где попало, – говорил Андрей.
– Вера, я не люблю, когда на кухне беспорядок. После готовки сразу убирай.
– Вера, зачем ты купила эти цветы? Деньги на ветер.
Я старалась. Убирала, готовила, всё делала так, как он хотел. Но теплее не становилось. В постели он был холоден и функционален – как будто выполнял супружеский долг, не более. Обнять меня просто так, без повода, поцеловать на прощанье – этого не было.
– Андрей, пойдём сегодня погуляем? Погода хорошая.
– Зачем? Устал после работы. Лучше дома посидим.
– Может, в кино сходим? «Москва слезам не верит» идёт, все хвалят.
– Вера, на сеансы деньги тратить незачем. По телевизору потом покажут.
Деньги. Всё упиралось в деньги. Он давал мне на хозяйство строго определённую сумму – триста рублей в месяц. Я должна была из этого купить еду, бытовую химию, заплатить за коммуналку. Если оставались копейки – откладывала в банку, чтобы маме помочь. Андрей об этом знал и не одобрял.
– Твоя мать получает пенсию. Пусть живёт на неё. У нас свои расходы.
– Но Андрей, у неё девяносто рублей пенсия. Это же почти ничего.
– Пусть экономит. Я не обязан содержать твою родню.
Слова как пощёчина. Но я молчала. Потому что боялась. Боялась скандала, боялась остаться одна, боялась признаться себе, что совершила ошибку.
А потом я забеременела.
***
Когда я сообщила Андрею о беременности, он молчал целую минуту. Потом сказал:
– Ты уверена, что это вовремя?
– Как это – вовремя? Мы же муж и жена.
– Вера, я думал, ты предохраняешься.
– Мы не обсуждали это. Я думала, ты хочешь детей.
Он встал из-за стола, подошёл к окну.
– Дети – это большие расходы. Коляска, кроватка, одежда, памперсы, потом детский сад, школа… Я не рассчитывал на это в ближайшие годы.
Я почувствовала, как внутри всё похолодело.
– То есть ты… не хочешь ребёнка?
– Я говорю о том, что это финансово нецелесообразно. Но раз уж так вышло, придётся терпеть.
Терпеть. Он сказал «терпеть», говоря о нашем будущем ребёнке.
Беременность была тяжёлой. Токсикоз замучил с первых недель – не могла смотреть на еду, постоянно тошнило. Врач сказала, что нужен покой, хорошее питание, витамины. Андрей на это ответил:
– Женщины веками рожали и ничего. Не надо устраивать из беременности болезнь.
Я продолжала работать до седьмого месяца. Приходила домой без сил, падала на кровать. Андрей ужинал один, потом уходил в кабинет – читать медицинские журналы. Помочь мне, спросить, как я себя чувствую – не приходило ему в голову.
Мама, узнав о беременности, плакала от радости.
– Верочка, доченька моя! Я буду бабушкой!
Она начала вязать пинетки, шить распашонки, откладывала каждую копейку, чтобы купить внуку или внучке что-то красивое. Приходила к нам с гостинцами – то яблоки принесёт, то мёд, то курицу домашнюю от тёти Клавы. Андрей принимал всё это молча, но я видела презрение в его глазах.
Однажды, когда мама ушла, он сказал:
– Попроси её не таскать эту деревенщину. У нас есть магазин.
– Андрей, она от чистого сердца! Она хочет помочь!
– Она хочет показать, какая она заботливая. А на деле просто навязывается.
Я заплакала. Он поморщился:
– Господи, опять слёзы. Беременные – невыносимые создания.
И вышел из комнаты.
***
Оля родилась в январе, в самые морозы. Роды были долгие, тяжёлые – почти сутки. Когда мне положили на грудь тёплый, пищащий комочек, я забыла обо всём – об усталости, о боли, о разочарованиях. Моя дочка. Моё счастье.
Андрей пришёл в роддом на следующий день. Посмотрел на Олю через стекло бокса, кивнул:
– Здоровая вроде. Хорошо.
Не «красивая», не «похожа на тебя», не «как я рад». Просто – «здоровая».
Дома начался ад. Оля оказалась беспокойным ребёнком – плохо спала, часто плакала, требовала постоянного внимания. Я не высыпалась, ходила как зомби. Грудное вскармливание не наладилось – молока было мало, приходилось докармливать смесью. Смесь стоила дорого.
– Вера, ты можешь объяснить, почему расход на еду увеличился вдвое? – Андрей держал в руках чек из магазина.
– Смесь для Оли. И подгузники. И крем от опрелостей.
– Подгузники? Раньше обходились пелёнками и ничего, выросли.
– Андрей, сейчас другое время. С подгузниками проще, гигиеничнее.
– Проще – значит дороже. Переходи на пелёнки. И смесь эту дорогую не покупай. Есть дешёвые аналоги.
– Но врач сказала, что на дешёвую смесь у Оли аллергия!
– Врачи всё скажут. Попробуй дешёвую, увидишь – никакой аллергии.
Я попробовала. На следующий день Оля покрылась красной сыпью, плакала не переставая, чесалась до крови. Пришлось вызывать скорую. Врач, молодая женщина, отругала меня:
– Как можно было давать ребёнку с атопией эту смесь? Вы что, издеваетесь над ребёнком?
Андрей стоял в стороне, молчал. Когда врач ушла, он сказал:
– Ну вот, опять расходы на лекарства. Могла бы и более аккуратной быть.
Я не выдержала. Закричала:
– Это ты заставил меня дать ей дешёвую смесь! Ты!
– Не ори. Разбудишь ребёнка. И вообще, не надо из мухи делать слона. Подумаешь, сыпь. Пройдёт.
Я схватила Олю на руки и заперлась с ней в спальне. Плакала долго, прижимая к себе дочку. А она смотрела на меня большими серыми глазами и словно понимала всё.
***
Когда Оле было полгода, мама сильно заболела. Воспаление лёгких, больница, капельницы. Я металась между домом, ребёнком и больницей, где лежала мама. Андрей не помогал.
– У меня работа, Вера. Я не могу сидеть с младенцем.
– Но я тоже не могу разорваться на части!
– Тогда реши, что для тебя важнее – мать или дочь.
Мама пролежала в больнице месяц. Я приходила к ней каждый день, привозила Олю. Мама, бледная, осунувшаяся, улыбалась, целовала внучку:
– Как моя красавица? Растёт небось?
– Растёт, мамочка. Уже лепечет что-то.
– Вера, доченька, как у тебя дела? С Андреем всё хорошо?
Я врала. Говорила, что всё прекрасно, что муж заботливый, что мы счастливы. Не хотела её расстраивать. Но мама видела. Материнское сердце не обманешь.
– Верочка, если что – ты всегда можешь ко мне вернуться. Слышишь? Всегда.
– Мам, не говори глупости. У нас всё хорошо.
Но в глубине души я уже понимала: хорошо не будет. Никогда.
***
Оле был год, когда случилось то, что окончательно открыло мне глаза на Андрея.
Дочка начала ходить. Первые неуверенные шаги, падения, снова подъёмы. Я радовалась каждому её достижению, снимала на камеру, показывала маме. Андрей смотрел равнодушно.
– Ну ходит и ходит. Все дети ходят.
А потом Оля заболела. Началось с насморка и кашля. Я не придала значения – думала, обычная простуда. Но через три дня поднялась температура – сорок. Жаропонижающие не помогали. Оля хрипела, задыхалась. Я позвонила Андрею на работу:
– Приезжай, пожалуйста! С Олей что-то не то, мне страшно!
– Вера, не паникуй. Дай ей парацетамол и уксусные обтирания. Приеду – посмотрю.
Он приехал через четыре часа. Посмотрел на Олю, послушал лёгкие.
– Бронхит. Нужны антибиотики.
– Давай вызовем врача, пусть назначит лечение.
– Зачем? Я сам врач. Пойдёшь в аптеку, купишь ампициллин, будешь давать по схеме.
На следующий день Оле стало хуже. Она почти не дышала, посинели губы. Я вызвала скорую, не дожидаясь Андрея. Нас положили в больницу с двусторонней пневмонией. Врач, пожилая женщина, отвела меня в сторону:
– Вы что же, мать, в последний момент ребёнка привели? Ещё день – и могли не спасти!
– Муж сказал, что бронхит…
– Какой муж? Врач что ли?
– Да, хирург.
Она покачала головой:
– Своих детей лечить нельзя. Теряется объективность. Запомните это.
Оля пролежала в больнице две недели. Я не отходила от неё ни на шаг – спала на раскладушке рядом с её кроваткой, кормила, переодевала, читала сказки. Андрей приехал один раз – принёс пакет с фруктами и сразу ушёл. Мама приходила каждый день, помогала, сидела с Олей, когда мне нужно было отлучиться.
Однажды вечером, когда Оля заснула, мама взяла меня за руку:
– Вера, хватит. Уходи от него.
– Мам…
– Не перебивай. Я вижу, как ты мучаешься. Он не любит ни тебя, ни ребёнка. Для него вы – обуза. Зачем тебе такая жизнь?
– Но куда я пойду? С ребёнком, без денег?
– Ко мне. Вдвоём мы справимся. Как раньше справлялись.
– Мам, у тебя однокомнатная квартира. И здоровье не то.
– Здоровье – железное. А квартира… Ну и что, что однокомнатная? Потеснимся. Главное, чтобы вы были в безопасности и счастливы.
Я смотрела на свою маму – уже немолодую, уставшую, больную – и видела в ней силу, которой мне так не хватало.
– Я подумаю, мам. Обещаю.
***
Когда мы выписались из больницы, я надеялась, что Андрей изменится. Что он испугался за дочь, осознал что-то. Но нет.
– Сколько стоило лечение? – это был первый его вопрос.
– Две тысячи рублей. Антибиотики дорогие, капельницы, анализы…
– Две тысячи?! Вера, это же половина моей зарплаты!
– Андрей, речь о жизни нашего ребёнка!
– Не драматизируй. Обычная пневмония, переболела бы и дома.
– Врач сказала, что ещё день – и могла умереть!
Он махнул рукой:
– Врачи всегда нагнетают. Чтобы потом заслугу себе приписать.
Я смотрела на него и не узнавала. Или он всегда был таким, а я просто не видела?
После больницы Оля долго восстанавливалась. Была слабая, капризная, плохо ела. Врач прописала ей витамины, усиленное питание, покой. Андрей на это отреагировал так:
– Разбаловали ребёнка в больнице. Теперь привыкла к повышенному вниманию.
– Ей годик всего! Она болела! Ей нужна забота!
– Забота – это не потакание капризам. Пусть учится спать одна, не на руках.
Но Оля спала только на руках, прижавшись ко мне. Стоило положить её в кроватку – сразу просыпалась и плакала. А её плач раздражал Андрея.
– Вера, сделай что-нибудь с ребёнком! Невозможно же!
– Она маленькая, она не понимает!
– Тогда ты не понимаешь. Такими темпами вырастет избалованная эгоистка.
Эгоистка. Он назвал годовалого ребёнка эгоисткой.
Я начала замечать, как Андрей смотрит на Олю. С каким-то холодным изучением, словно она не дочь ему, а досадная помеха. Он никогда не брал её на руки просто так, не играл с ней, не разговаривал. Приходил с работы, ужинал, уходил в кабинет. А если Оля плакала – злился.
– На кого она такая капризная? У меня в роду все спокойные были.
Это «на кого она такая» резало слух. Как будто Оля – не его дочь.
***
Когда Оле было два года, она заговорила. Первые слова – «мама», «баба» (бабушка), «ам» (есть). Папой она его не называла. Просто смотрела на него настороженно, как на чужого человека.
Однажды я застала такую картину: Оля играла на полу с кубиками, строила башенку. Андрей сидел в кресле с газетой. Башенка получалась кривая, Оля расстраивалась, разрушала, начинала заново. Наконец, она построила что-то похожее на башню и с гордостью обернулась к Андрею:
– Смотли! (смотри)
Он даже не поднял глаз от газеты.
– Угу.
Олино личико потускнело. Она взяла кубик, подошла к Андрею, потянула его за рукав:
– Смотли!
Он резко отдёрнул руку:
– Вера, забери ребёнка. Мне отдохнуть некогда что ли?
Я взяла Олю на руки. Она обняла меня за шею и прошептала:
– Он злой.
Мне стало так больно, что захотелось плакать. Но я улыбнулась дочке:
– Нет, солнышко. Он просто устал. Пойдём, мы с тобой почитаем сказку.
Но Оля была права. Он был злым. Не на всех – на работе его уважали, коллеги считали отличным специалистом, внимательным и терпеливым. Но дома, с нами, он был другим. Холодным, расчётливым, жестоким.
Помню, как в Олин день рождения – ей исполнялось три года – я испекла торт, украсила комнату шариками, пригласила маму и двух детей из соседнего подъезда. Андрей пришёл с работы, увидел накрытый стол, шарики, детей.
– Это что за цирк?
– Андрей, у дочки день рождения!
– И что? Она об этом даже не помнит. Зачем транжирить деньги на торты и шарики?
– Дети любят праздники!
– Разбалуешь её так. Вырастет и будет каждый день праздник требовать.
Он ушёл в кабинет, демонстративно хлопнув дверью. Оля заплакала. Мама обняла её:
– Не плачь, солнышко. Смотри, какой у мамы торт красивый! И подарки сейчас будем открывать!
Мама подарила Оле куклу – большую, красивую, с закрывающимися глазами. Оля прижала её к себе, улыбнулась сквозь слёзы. А я поняла: так жить нельзя. Нельзя растить ребёнка в атмосфере холода и отвержения. Нельзя приносить себя в жертву ради призрачной стабильности.
Но я всё откладывала решение. Боялась. Боялась остаться одна, боялась, что не справлюсь. А Андрей тем временем становился всё хуже.
***
Оле было четыре года, когда случился переломный момент.
Она пошла в садик – обычный районный садик, куда ходили дети из нашего квартала. Воспитательница, Марья Ивановна, сразу отметила Олю – умная девочка, любознательная, но очень застенчивая. Боялась отвечать на занятиях, хотя всё знала. При любом повышении голоса пряталась в угол.
Марья Ивановна пригласила меня поговорить:
– Вера Андреевна, у вас дома всё в порядке? Просто Оля… Она как будто ждёт подвоха постоянно. На занятиях молчит, а потом, когда все уходят, подходит ко мне и тихонько рассказывает, что знает ответ, но боялась сказать.
– Почему боялась?
– Говорит, что если ошибётся, папа будет злиться.
Меня словно ударили. Марья Ивановна положила мне руку на плечо:
– Я не хочу лезть в чужую жизнь. Но дети не должны бояться ошибаться. Это важно для их развития.
Вечером я поговорила с Олей:
– Солнышко, почему ты молчишь на занятиях? Марья Ивановна сказала, что ты всё знаешь.
Оля посмотрела на меня своими серыми глазами – такими взрослыми и грустными:
– Мама, а если я скажу неправильно? Папа будет ругаться?
– Оля, папа на занятиях не присутствует. Он не узнает.
– А вдруг узнает? Он ведь злится, когда я что-то неправильно делаю. Помнишь, я пролила сок, и он сказал, что я неряха?
Я обняла дочку, прижала к себе. Да, я помнила. Помнила, как Андрей орал на четырёхлетнего ребёнка за разлитый сок. Помнила, как он обозвал её неряхой. Как я потом долго успокаивала Олю, объясняла, что все иногда что-то роняют, что это нормально.
– Оленька, ты можешь ошибаться. Это не страшно. Все ошибаются. И я, и бабушка, и даже папа.
– Папа не ошибается. Он всегда злится, когда кто-то ошибается.
Тогда я решила: хватит.
***
Я начала копить деньги. По десять рублей, по двадцать – что оставалось от хозяйственных. Прятала в книге, которую Андрей точно не открыл бы – томик стихов Цветаевой, подаренный мамой. Одновременно начала искать работу. Обзванивала больницы, поликлиники. Нашла место медсестры в детской поликлинике – зарплата небольшая, сто восемьдесят рублей, но стабильная. И, главное, со мной были готовы заключить договор сразу, как только я буду свободна.
Я собиралась уходить. Но медлила. Всё ждала какого-то знака, что пора. И этот знак пришёл.
Оле было почти пять лет. Она уже хорошо говорила, много читала – мама научила её читать в четыре года. Любила рисовать – рисовала принцесс, цветы, дома с садами. Однажды нарисовала семью: мама, Оля, бабушка. Папы на рисунке не было.
Андрей увидел этот рисунок на холодильнике, снял его.
– Вера, это что?
– Олин рисунок. Она так гордилась им, хотела повесить.
– И где я?
– Не знаю. Спроси у неё.
Он подозвал Олю:
– Где папа на рисунке?
Оля насторожилась, замерла.
– Не нарисовала.
– Почему?
Молчание. Оля смотрела в пол.
– Я спрашиваю, почему ты не нарисовала папу?
Она подняла глаза – и в них была такая печаль, что сердце сжалось.
– Потому что ты нас не любишь.
Тишина. Андрей побелел. Потом медленно разорвал рисунок пополам и бросил на пол.
– Избаловали ребёнка. Абсолютно.
Оля заплакала и побежала в свою комнату. Я подняла куски рисунка, аккуратно склеила их скотчем. Потом зашла к дочке. Она лежала на кровати, уткнувшись лицом в подушку.
– Оленька, не плачь.
– Мама, почему папа такой? Почему он не такой, как дедушки у других детей?
– Не знаю, солнышко.
– Мама, а мы можем жить без папы? Как Катя из садика с мамой живёт?
Я погладила её по голове.
– Можем, Оля. Можем.
И в тот момент я поняла: всё. Решение принято.
***
На следующий день я поговорила с мамой.
– Мам, я ухожу от Андрея.
Мама кивнула:
– Наконец-то. Собирайся, переезжайте ко мне.
– Но у тебя же…
– У меня есть квартира, есть я. Этого хватит. Веруня, доченька, я не хочу, чтобы моя внучка росла в страхе. Слышишь? Пусть лучше живёт бедно, но счастливо.
– Мам, как я тебя люблю.
– И я тебя, доченька. Идите к маме. Всё будет хорошо.
Я не стала устраивать разговоров с Андреем, объяснений, выяснений. Просто дождалась, когда он уедет на конференцию в Москву на неделю, и съехала. Взяла свои вещи, Олины игрушки, книги, документы. Оставила на столе записку: «Андрей, я ухожу. Не ищи нас. Развод оформлю через суд. Вера».
Мы переехали к маме. Её однокомнатная квартирка стала для нас дворцом. Мама отдала нам с Олей комнату, сама устроилась спать на кухне на раскладушке.
– Мам, так нельзя! Ты же еле помещаешься!
– Ничего, дочка. Мне мало надо. Главное, вы рядом.
Первую ночь в маминой квартире Оля проспала спокойно, не просыпаясь. А утром сказала:
– Мам, а здесь хорошо. Тут не страшно.
***
Андрей вернулся из Москвы через неделю. Позвонил мне на работу:
– Вера, это что за выходка?
– Никакая не выходка. Я приняла решение. Подам на развод.
– Ты понимаешь, на что идёшь? У тебя ничего нет. Квартира моя, деньги мои. Чем жить будешь?
– Это моя проблема.
– А алименты не жди. Я докажу, что ты неадекватная мать, лишу тебя родительских прав.
– Попробуй, – я повесила трубку.
Руки дрожали. Но внутри была уверенность: я всё делаю правильно.
Развод оформили через три месяца. Андрей не явился на заседание, прислал адвоката. Я не стала требовать алименты – не хотела иметь с ним ничего общего. Суд установил, что брак распался, развёл нас. Я вышла из здания суда свободной. И счастливой.
***
Дальше началась новая жизнь. Трудная, но светлая.
Я работала медсестрой в поликлинике. Зарплаты хватало впритык – на еду, одежду для Оли, коммуналку. Мама помогала, как могла: сидела с внучкой, пока я на работе, готовила, штопала, чинила, экономила на всём. Но мы не жаловались. Наоборот – радовались каждому дню.
Оля расцвела. Стала улыбчивой, весёлой, открытой. В садике её полюбили – и воспитатели, и дети. Она рисовала, пела, танцевала. Приходила домой и рассказывала обо всём, что узнала за день. А мама слушала, ахала, радовалась.
– Бабуля, а мы сегодня про космос говорили! И Марья Ивановна сказала, что там звёзды миллионы! А ты знала?
– Знала, внученька. Звёзд много-много. И одна из них – для тебя.
– Для меня? Правда?
– Правда. Каждый человек рождается под своей звездой. И она светит ему всю жизнь.
Оля мечтательно смотрела в окно:
– А моя звезда какая?
– Яркая. Добрая. Красивая. Как ты.
Я слушала их разговоры и понимала: вот оно, счастье. Не в большой квартире, не в дорогих вещах. А в этих тихих вечерах, в смехе дочки, в мудрых словах мамы.
Когда Оле исполнилось семь лет, пришла пора школы. Я волновалась – как она справится, как примут, не будут ли дразнить за отсутствие отца. Но Оля оказалась сильнее, чем я думала.
В первый учебный день она пришла домой и сказала:
– Мам, учительница спросила, есть ли у меня папа. Я сказала – нет. И знаешь, что она ответила? Что это неважно. Что главное – есть ли любовь в семье. А у нас есть любовь, правда?
– Правда, солнышко. У нас любви – океан целый.
– Вот и хорошо.
Оля училась отлично. На одни пятёрки. Учителя хвалили – способная девочка, старательная, воспитанная. Мама гордилась внучкой, ходила на все родительские собрания, записывала каждое достижение в блокнот.
– Веруня, смотри, какая у нашей Оленьки грамота за олимпиаду по математике! Второе место!
– Мам, она у нас умница.
– В мать пошла. Ты тоже в школе хорошо училась.
– И в бабушку. Ты самая умная на свете.
Мама смеялась:
– Ну уж нет. Я просто много трудилась. А ум – он от Бога даётся.
Бог. Мама верила в Бога всю жизнь. Тихо, без демонстраций. Молилась по утрам, ходила в церковь по праздникам, учила меня и Олю главным заповедям – не убий, не укради, почитай родителей, помогай ближнему. И мы слушали, впитывали, учились.
***
Когда Оле было десять лет, мама тяжело заболела. Инсульт. Её увезли в больницу, она провела там месяц. Я не отходила от неё – работала в ночные смены, чтобы днём сидеть с мамой. Оля оставалась с соседкой тётей Ниной, которая взяла её под крыло.
Мама выжила, но левая сторона осталась парализованной. Врачи сказали – инвалидность, реабилитация, постоянный уход. Я взяла маму домой. Теперь я ухаживала за ней – кормила, умывала, переодевала, делала массаж. Работу пришлось сменить на ночные дежурства – днём нужно было быть с мамой.
Оля помогала, как могла. Делала уроки сама, готовила простую еду, убиралась в квартире. Она ни разу не пожаловалась, не сказала, что ей тяжело. Просто делала. А вечером садилась к бабушке, читала ей вслух сказки, стихи, рассказы. Мама слушала, слабой рукой гладила внучку по голове, шептала:
– Оленька, внученька, какая ты у меня… умница…
– Бабуля, ты скоро поправишься. Вот увидишь. Мы с мамой тебя вылечим.
Мама улыбалась. Но мы обе понимали – она не поправится. Инсульт был слишком тяжёлый.
Однажды вечером, когда Оля уснула, мама позвала меня:
– Вера… иди сюда…
Я села рядом, взяла её слабую руку в свои.
– Что, мамочка?
– Слушай… я хочу сказать… Ты молодец. Ты справилась. Ты вырастила прекрасного ребёнка. Я горжусь тобой.
– Мам, не надо так говорить. Ты ещё с нами долго будешь.
– Не буду, доченька. Я чувствую. Но я не боюсь. Я знаю, что вы справитесь. Ты и Оля. Вы сильные. Вы – семья.
– Мам…
– Обещай мне… что не вернёшься к нему. Никогда. Что бы ни случилось.
– Обещаю.
– И научи Олю… ценить себя. Не продавать себя за стабильность. Понимаешь?
– Понимаю, мамочка.
Мама закрыла глаза. Слёзы катились по её щекам.
– Я так вас люблю… обеих… больше жизни…
– И мы тебя, мамочка. Больше всего на свете.
Мама умерла через неделю. Тихо, во сне. Я проснулась утром, зашла к ней в комнату – а она не дышит. Лежит спокойная, светлая, с лёгкой улыбкой на губах.
Я опустилась на колени рядом с её кроватью и плакала. Плакала так, как никогда в жизни. Потому что потеряла не просто маму. Потеряла опору, стержень, смысл. Человека, который всегда верил в меня, поддерживал, любил.
Оля вошла в комнату, увидела меня, поняла всё. Села рядом, обняла.
– Мама, не плачь. Бабуля теперь на небе. Со своей звездой. И она смотрит на нас и улыбается.
Мы похоронили маму на городском кладбище, рядом с папой. Простые похороны, без помпы. Пришли соседи, мамины бывшие коллеги, Олины учителя. Все говорили, какая мама была замечательная, добрая, светлая. А я стояла у могилы и давала себе клятву: я не подведу её. Я оправдаю её веру в меня.
***
После маминой смерти стало тяжело. Очень тяжело. Я работала на двух работах – днём в поликлинике, вечерами подрабатывала уборщицей в офисе. Спала по четыре часа в сутки. Но денег всё равно не хватало. Квартплата, еда, одежда для растущей Оли, школьные принадлежности, лекарства для меня – у меня началась гипертония от перенапряжения.
Оля видела, как я мучаюсь. И однажды сказала:
– Мам, я хочу работать. Помогать тебе.
– Оля, ты ещё ребёнок. Тебе тринадцать лет.
– Ну и что? Я могу газеты разносить или в магазине помогать после школы.
– Нет. Ты должна учиться. Получить образование. Это самое важное.
– Но мам…
– Никаких «но». Оля, послушай меня. Я не хочу, чтобы ты тратила детство на работу. Я хочу, чтобы ты училась, развивалась, мечтала. Я справлюсь. Слышишь? Я справлюсь.
И я справлялась. Из последних сил, но справлялась.
Оля поступила в медицинский училище – хотела стать врачом. Я гордилась ей безмерно. Моя дочка, которая прошла через столько, не сломалась, не озлобилась. Наоборот – выросла сильной, доброй, целеустремлённой.
Во время учёбы она подрабатывала – давала уроки младшим школьникам, помогала в библиотеке. Приносила домой деньги, отдавала мне.
– Мам, вот. На продукты.
– Оля, это твои деньги. Потрать на себя.
– Мам, мы же семья. У нас всё общее.
Я обнимала дочь, прижимала к себе. И благодарила судьбу за то, что подарила мне такого ребёнка.
Оля закончила училище с красным дипломом. Поступила в медицинский институт. Опять красный диплом. Потом ординатура, работа в больнице, защита диссертации. В тридцать пять лет она стала заведующей отделением кардиологии. Уважаемый врач, специалист, к которому приезжали пациенты со всей области.
Она вышла замуж за хорошего человека – Игоря, инженера, доброго и спокойного. Родила двоих детей – Мишу и Катю. Купила квартиру, забрала меня к себе.
– Мам, хватит тебе одной жить. Переезжай к нам.
– Оля, у вас своя семья. Не хочу мешать.
– Мама, ты никогда не мешаешь. Ты – наша опора. Пожалуйста.
Я переехала. И впервые за много лет почувствовала покой. Я жила в тёплой квартире, окружённая любящими людьми. Помогала Оле с внуками, готовила, гуляла. И была счастлива.
***
А потом случилась та встреча.
Мы с Олей гуляли в парке – она хотела поговорить, сказала, что нужен совет. Мы сидели на скамейке, пили кофе из термоса. И вдруг я увидела его.
Андрей шёл по аллее – медленно, опираясь на трость. Постарел, сгорбился, волосы совсем поседели. Одет неряшливо – потёртая куртка, стоптанные ботинки. Он был один.
Наши взгляды встретились. Он узнал меня. Остановился. Я тоже встала со скамейки.
– Вера?
– Здравствуй, Андрей.
Молчание. Оля рядом со мной застыла – она не видела отца с пяти лет, не узнала его. Но поняла, кто это.
– Это… ты хорошо выглядишь, – сказал он наконец.
– Спасибо. Ты тоже.
Я солгала. Он выглядел плохо. Больным, уставшим, одиноким.
– Слышал, твоя дочь стала врачом. Молодец.
– Да. Наша дочь. Она стала замечательным врачом и замечательным человеком.
Он кивнул. Посмотрел на Олю.
– Ольга?
Оля молча смотрела на него. Потом сказала ровным голосом:
– Здравствуйте.
«Здравствуйте», а не «здравствуй, папа». Он понял. Опустил глаза.
– Я рад, что у вас всё хорошо.
– У нас всё хорошо. А у тебя?
Он пожал плечами:
– Пенсия. Живу один. Здоровье не то.
Мне стало жалко его. Но не той жалостью, что заставляет вернуться, простить, забыть. А жалостью, что испытываешь к чужому несчастному человеку.
– Поправляйся. Береги себя.
– Вера… я хотел сказать… Извини.
Я посмотрела на него. В его глазах была боль. Раскаяние. Но слишком позднее.
– Андрей, я давно тебя простила. Но не для того, чтобы вернуться или возобновить отношения. А для себя. Чтобы отпустить обиду и жить дальше. Спасибо тебе за урок. Ты научил меня ценить по-настоящему важное.
Он кивнул. Развернулся и пошёл дальше по аллее. Медленно, сгорбившись, опираясь на трость. Я смотрела ему вслед и не чувствовала ни злости, ни торжества, ни удовлетворения. Только спокойствие.
Оля взяла меня за руку:
– Мам, пойдём.
Мы пошли дальше. И я поняла: круг замкнулся. История закончилась. Не так, как в романах – со счастливым воссоединением или яркой местью. А тихо, спокойно, по-взрослому. Мы разошлись разными дорогами. И это нормально.
***
Вечером, когда Оля укладывала детей спать, мы сидели на кухне с чаем. Она спросила:
– Мам, ты жалеешь о чём-нибудь?
Я подумала.
– Жалею, что не ушла раньше. Что потратила пять лет на человека, который не ценил ни меня, ни тебя. Но не жалею о том, что ушла. Это было лучшее решение в моей жизни.
– А про бабулю… Ты думаешь, она гордилась бы мной?
– Оля, она гордится тобой. Где бы она ни была, она смотрит на тебя и гордится. Ты стала именно такой, какой она хотела тебя видеть. Сильной, доброй, честной. Ты не предала наши ценности.
Оля заплакала. Я обняла её, прижала к себе.
– Мама, я так боюсь иногда. Боюсь повторить твои ошибки. Боюсь, что Игорь…
– Игорь – не Андрей. Он любит тебя. Любит детей. Да, он иногда бывает резким, уставшим. Но он никогда не унижает тебя, не обесценивает твой труд, не отвергает детей. Видишь разницу?
– Вижу. Но всё равно страшно.
– Страх – это нормально. Главное – не дать ему управлять твоей жизнью. Помнишь, что бабушка говорила? «Главное не то, что у тебя есть, а то, какая ты сама».
– Помню. Мам, спасибо тебе. За всё. За то, что не сломалась. За то, что вырастила меня. За то, что научила не бояться быть собой.
Я гладила её по голове, как в детстве.
– Это я должна благодарить тебя. Ты – мой смысл. Моя радость. Моя победа.
***
Ночью я долго не могла уснуть. Лежала, смотрела в потолок и думала. Думала о том, какой путь мы прошли. О том, сколько было боли, страха, лишений. Но и сколько было любви, поддержки, тепла.
Я вспоминала маму – её золотые руки, мудрые слова, бесконечное терпение. Она научила меня главному: счастье не в деньгах, не в большой квартире, не в стабильной работе. Счастье – в том, чтобы быть честным перед собой. Не предавать свои ценности. Не продавать душу за призрачную безопасность.
Я вспоминала Андрея – и удивлялась, как мало я чувствую. Ни ненависти, ни любви, ни жалости. Просто – ничего. Он стал частью прошлого, уроком, который нужно было пройти. Болезненным, но необходимым.
Я вспоминала Олю – маленькую, испуганную девочку, которая боялась ошибиться. И Олю сегодняшнюю – сильную, успешную женщину, мать, врача. Она прошла свой путь. Не сломалась, не озлобилась, не потеряла себя. И это была моя победа. Наша с мамой победа.
Утром я проснулась спокойной. Впервые за много лет – по-настоящему спокойной. Будто что-то отпустило, отболело, зажило. Я вышла на кухню. Оля уже сидела за столом с чашкой кофе, просматривала какие-то документы.
– Доброе утро, мам. Как спалось?
– Хорошо, доченька. Очень хорошо.
Она улыбнулась:
– Знаешь, мам, я тут подумала. Хочу записать бабулины рецепты. И советы её. Чтобы передать Мише и Кате. Чтобы они знали, какая у них была прабабушка.
– Отличная мысль.
– Поможешь мне вспомнить? Расскажешь о ней?
Я кивнула:
– Конечно. Расскажу всё, что помню.
И я рассказывала. О маме, о нашей жизни, о том, чему она меня учила. Оля записывала, иногда вытирала слёзы. А я говорила и чувствовала, как с каждым словом становлюсь легче. Будто передаю эстафету дальше – следующему поколению.
***
Прошло несколько месяцев после той встречи в парке. Жизнь шла своим чередом – Оля работала, Игорь строил очередной объект, дети ходили в школу и садик. Я помогала по хозяйству, гуляла с внуками, читала им сказки.
Однажды вечером Миша, Олин старший сын, подошёл ко мне:
– Бабушка, а расскажи про прабабушку.
– Что рассказать, Мишенька?
– Мама сказала, что она была очень умная и добрая. И что ты на неё похожа.
Я улыбнулась:
– Твоя прабабушка была самым мудрым человеком, которого я знала. Она научила меня всему важному.
– А чему?
– Тому, что главное в жизни – не вещи, а люди. Что нужно всегда оставаться собой, даже если это трудно. Что любовь и честность важнее денег. Что семья – это не просто люди, живущие вместе. Это те, кто поддерживает тебя, верит в тебя, любит тебя просто за то, что ты есть.
Миша задумался:
– А ты этому меня научишь?
– Обязательно, солнышко. Обязательно.
Он обнял меня, уткнулся в плечо. И я поняла: всё, через что мы прошли, было не зря. Боль, страх, лишения – всё это закалило нас, сделало сильнее. Мы выжили. Мы победили. Не Андрея – себя. Свои страхи, слабости, сомнения.
Победили и стали теми, кем гордилась бы мама.
***
Сейчас, когда я сижу с Олей на кухне и пью чай, я думаю о том, что жизнь – странная штука. Она не даёт того, что ты хочешь. Она даёт то, что тебе нужно. Мне нужен был Андрей – чтобы понять, чего я не хочу. Мне нужны были трудности – чтобы научиться быть сильной. Мне нужна была мама – чтобы знать, что такое настоящая любовь.
И мне нужна была Оля – чтобы найти смысл в жизни.
Я смотрю на дочь и вижу в ней всё лучшее – от меня, от мамы, от жизни. Она состоялась. Не благодаря каменным стенам и стабильности. А вопреки. Благодаря любви, труду, вере в себя.
– Мама, – Оля берёт меня за руку, – ты так и не ответила тогда. Как ты всё это вынесла?
Я улыбаюсь:
– А я и не выносила, Оленька. Я просто жила. День за днём. Делала то, что должна была делать. Любила тебя. Работала. Верила, что всё будет хорошо. И знаешь что? Всё действительно стало хорошо.
– Но тебе же было так тяжело…
– Было. Но я не была одна. Со мной была твоя бабушка. Потом – ты. Мы держались друг за друга. И это спасло нас.
Оля кивает. Потом говорит тихо:
– Мам, я хочу, чтобы ты знала. Всё, что у меня есть сейчас – работа, семья, дети, уверенность в себе – это благодаря тебе. Ты показала мне, что можно падать и вставать. Что можно бояться и всё равно идти вперёд. Что женщина может быть сильной, не теряя доброты.
Я обнимаю её:
– Доченька, это не только я. Это мы. Мы с тобой. И с бабушкой. Мы – команда. Сквозь годы, расстояния, даже смерть.
Мы сидим молча, обнявшись. За окном темнеет, загораются огни города. Где-то там, в этом большом мире, живут люди со своими историями, болью, радостями. Кто-то сейчас мучается в несчастливом браке, боясь уйти. Кто-то борется с обстоятельствами, думая, что не справится. Кто-то теряет близких и думает, что жизнь кончена.
Если бы я могла им что-то сказать, я бы сказала: держитесь. Вы сильнее, чем думаете. Любовь и достоинство побеждают всё – страх, нужду, одиночество. Главное – не предавать себя. Не соглашаться на меньшее, чем вы заслуживаете. И помнить, что истинная опора – не каменные стены снаружи, а стержень внутри.
Тот самый стержень, который мне дала мама. Который я передала Оле. И который она передаст дальше – своим детям, внукам, правнукам.
Это и есть настоящая победа. Тихая, без фанфар и оваций. Но самая важная.
– Мама, – Оля поднимает голову, – спасибо.
– За что, доченька?
– За то, что не сдалась. За то, что показала, как нужно жить. За то, что научила меня быть собой.
Я целую её в лоб:
– Это я должна тебе спасибо. Ты – мой подарок. Моё счастье. Моя жизнь.
Мы сидим, прижавшись друг к другу, и молчим. Нам не нужны слова. Мы и так всё понимаем.
