Дождь моросил с самого утра, мелкий, противный, такой, что промокаешь до нитки за пять минут. Александр стоял перед черной ямой, где еще вчера был дом. Обугленные балки торчали из пепла, как ребра какого-то доисторического чудовища. Вода собиралась в лужи между обгорелыми досками, и от всего этого шел едкий, тошнотворный запах.
Он не чувствовал холода. Не чувствовал ничего.
– Выпей, сынок, горяченького.
Александр обернулся. Сосед, дед Петрович, протягивал термос. Старик жил через три дома, именно он первым заметил дым и вызвал пожарных.
– Спасибо, – Александр взял термос, но не стал открывать. Просто держал в руках, глядя на дымящиеся развалины.
– Все сгорело, говоришь?
– Дотла. Ни полена.
– А люди-то? Родители жены твои там были?
– Были. Чудом живы. Тесть с ожогами легкими, но жив.
– Господи… А как же так? – дед Петрович покачал головой. – Дом крепкий был, я помню, еще Иваныч старый строил.
– Керосин, – ответил Александр глухим, ровным голосом, в котором была пустота. – Решили прогреть. Сырые дрова не разгорались.
Старик присвистнул, отступил на шаг.
– Ты чего же здесь стоишь? Замерзнешь ведь.
– Не знаю, – Александр пожал плечами. – Не знаю.
***
Полгода назад все было по-другому. Лето только начиналось, в квартире стояла духота, и Лена вертелась на кухне, накрывая на стол. Она была в приподнятом настроении, что случалось не так часто. Обычно после работы она приходила усталая, молчаливая, наскоро разогревала что-то из холодильника и падала перед телевизором.
– Саша, ты что хочешь? Я котлеты сделала.
Александр поднял голову от ноутбука. Проектные расчеты никак не сходились, и он уже второй час пытался найти ошибку.
– Все хорошо, что ты приготовишь.
Лена села напротив, подперла подбородок рукой. У нее были темные круги под глазами, но глаза блестели.
– Слушай, я тут думала…
– О чем?
– Может, родителей на лето пригласим? – она говорила быстро, как будто боялась, что он не даст договорить. – Ну вот прямо позвать, чтобы приехали. Мама давно просится, говорит, что я совсем забыла про них. А мне и правда их не хватает. Помнишь, как мы раньше на даче все вместе проводили лето?
Александр медленно закрыл ноутбук. Он помнил. Помнил, как Валентина Степановна командовала всеми, включая его, помнил молчаливого Николая Ивановича, который таскал тяжелые ящики по ее указке, помнил, как Лена превращалась в послушную девочку рядом с матерью.
– Лен, ну квартира у нас маленькая. Две комнаты. Куда мы их?
– Можно диван разложить, – она явно уже все продумала. – Или на полу матрас постелить. Мама говорит, что им неважно. Главное, вместе будем. Я так устала одна, Саш. Работа, дом, готовка. Хочется, чтобы кто-то был рядом. Чтобы как в семье настоящей.
Он смотрел на нее и понимал, что она сейчас видит не их тесную двушку, не неизбежные конфликты из-за ванной и кухни, не бесконечные нравоучения тещи. Она видела детство, тепло, заботу. То, чего ей так не хватало в их с Александром размеренной городской жизни.
– А может, – он говорил осторожно, подбирая слова, – может, мы им домик какой-нибудь снимем? Недалеко отсюда. Они будут рядом, но у каждого свое пространство. Так и удобнее, и…
– Не вместе получается, – Лена нахмурилась.
– Зато спокойнее. Понимаешь, им свой режим нужен, нам свой. Твоя мама рано встает, мы можем поспать в выходные. У них свои привычки, у нас свои. А так будем видеться каждый день, но все останутся довольны.
Она молчала, водила пальцем по столу. Александр видел, как она взвешивает его слова, и боялся, что сейчас она снова заплачет, как плакала месяц назад, когда позвонила мать и обвинила ее в черствости.
– Ты правда так думаешь? Что лучше будет?
– Правда.
– Тогда давай. Только ты маме сам скажешь.
Александр улыбнулся. Главное, чтобы Лена была счастлива. Перетерпим как-нибудь. Лето не резиновое.
***
Дом нашли быстро. Агент по недвижимости, полная женщина с ярким маникюром, показала им три варианта. Первые два Лене не понравились сразу: слишком маленькие, обшарпанные. Третий был другим. Старенький деревянный дом на окраине города, в пятнадцати минутах езды от их квартиры. Участок небольшой, но ухоженный, яблони, грядки, даже скамейка под навесом.
– Хозяева уехали к детям, – объясняла агент. – На год минимум. Сдают недорого, потому что хотят, чтобы кто-то присматривал. Дом хороший, крепкий. Вода, газ, свет, все есть.
Лена уже бродила по комнатам, заглядывала в шкафы, трогала занавески.
– Саша, смотри, какая печка!
Александр подошел. В углу большой комнаты стояла русская печь, облицованная изразцами. Красивая, надо признать, но он сразу насторожился.
– А она рабочая?
– Ну, вроде да, – агент пожала плечами. – Хозяева говорили, что они зимой топили. Но вам-то летом она не нужна.
– Точно не нужна, – согласился Александр. – У вас в договоре есть пункт про противопожарную безопасность?
– Конечно, все по закону.
Лена смотрела на него с надеждой. Дом ей явно нравился. И цена была приемлемой, учитывая, что их бюджет и так трещал по швам после ремонта в квартире.
– Берем, – сказал он.
***
Родители приехали в начале июня. Валентина Степановна вышла из электрички первой, в ярком платке и с огромной сумкой. Лена бросилась ей навстречу.
– Мамочка!
– Доченька моя! – они обнялись, и Александр увидел, как Лена сразу как будто уменьшилась, стала меньше ростом. – Совсем исхудала, бледная вся. Вот-вот, я так и знала. Город вас съедает.
Николай Иванович шел сзади, тащил две сумки и рюкзак. Молча протянул Александру руку.
– Здравствуйте.
– Здравствуй, зять. Ну что, поможешь старику?
Они погрузили вещи в машину. Валентина Степановна всю дорогу говорила без остановки: про дорогу, про соседей, которые спрашивали, куда они уезжают, про то, что в городе воздух совсем не тот, не то что у них в деревне.
– Вот приведем вас в порядок, – обещала она Лене. – Подкормим, подлечим. А то на вас смотреть страшно.
Александр сжимал руль. Началось.
***
Дом им понравился. То есть Валентине Степановне, конечно, сначала все было не так: обои не те, мебель старомодная, в углу паутина. Но потом она обошла весь участок, заглянула в сарай, проверила скважину и объявила:
– Жить можно. Свой угол, печка есть, душа радуется. Спасибо вам, дети.
Николай Иванович молча разгружал вещи, расставлял сумки по комнатам. Лена помогала матери разобрать постель.
– Мам, тут постельное белье хозяева оставили. Чистое, я проверяла.
– Это хорошо. А ты сама-то как, доченька? Муж тебя не обижает?
– Да что ты, мама. Саша хороший.
– Хороший-то хороший, но уж больно молчаливый. И все эти его умности городские. Думает, что он один все знает.
Александр стоял в дверях и слышал этот разговор. Лена ничего не ответила, только застелила кровать быстрее.
***
Первые две недели прошли относительно спокойно. Они приезжали по выходным, привозили продукты, помогали по хозяйству. Валентина Степановна готовила огромные кастрюли супа и борща, кормила их до отвала, причитала, что они совсем не едят. Николай Иванович копался в огороде, сажал картошку, хотя Александр пытался объяснить, что хозяева вряд ли обрадуются перекопанным грядкам.
– Земля не должна пустовать, – отрезала Валентина Степановна. – Грех это, когда земля простаивает.
В конце второй недели ударила жара. В городе было душно и тяжело, но в доме, по словам тещи, стало «сыро костно».
Александр приехал в среду вечером, после работы. Лена попросила завезти родителям молоко и хлеб. Он зашел в дом и сразу почувствовал запах дыма.
– Вы что, топили?
Валентина Степановна вышла из кухни, вытирая руки.
– А то. Сырость такая, что кости ломит. Надо прогреть как следует.
– Сейчас июль! На улице тридцать градусов!
– В доме-то холодно. Ты ночью здесь не ночевал, не знаешь. Влага от земли идет, в старых домах всегда так. Печь дух живой дает, сушит. Нам-то привычнее.
Александр вышел на крыльцо. Позвонил Лене.
– Твоя мать печь топит. В такую жару.
– Ну мама всегда так, – Лена говорила виноватым тоном. – Ей кажется, что холодно.
– Лена, в договоре написано, что печью пользоваться можно только в отопительный сезон. Это противопожарная безопасность. Деревянный дом, понимаешь?
– Понимаю. Я с ней поговорю.
Но разговор не помог. На следующий день Валентина Степановна позвонила Лене и устроила сцену. Мол, приехали погостить, а их тут притесняют, даже печь нельзя затопить. Лена приехала вечером бледная, с красными глазами.
– Саша, ну может, правда, разок можно? Им же некомфортно.
– Лен, это опасно. И нарушение договора.
– Но они же не специально. Они по-другому привыкли жить.
Он посмотрел на нее и понял, что спорить бесполезно. Главное, чтобы Лена не плакала. Он уже не мог видеть ее слез.
– Хорошо. Но пусть отец трубу проверит и заслонку. Если топить, то хотя бы безопасно.
***
В пятницу вечером позвонил тесть.
– Саша, ты это, не мог бы подъехать?
– Что случилось?
– Да вот заслонку хотел проверить, как ты говорил. Думал, ее вытащить, почистить. А она не идет. Потянул посильнее, и она… ну, сломалась, короче.
Александр приехал через полчаса. Заслонка действительно отвалилась, причем так, что теперь ее нельзя было вставить обратно. Пришлось вызывать печника, который приехал только на следующий день и запросил пять тысяч за ремонт.
– Я же не специально, – бормотал Николай Иванович. – Валя сказала почистить, вот я и решил…
– Ничего, – Александр доставал деньги. – Главное, что починить можно.
Валентина Степановна смотрела на них из окна и ничего не говорила.
***
Через неделю был инцидент с ведром. Они приехали в субботу утром, привезли арбуз и пирожки, которые Лена напекла с вечера. Александр вышел из машины и поморщился. В воздухе стоял едкий химический запах.
– Что это?
Лена уже бежала к дому. Он последовал за ней. В доме было накурено, все окна распахнуты настежь. Валентина Степановна сидела на крыльце с платком, зажатым у носа.
– Мама, что случилось?
– Да вот, хотела воду подогреть для купания. Поставила ведро в печку, а оно… расплавилось.
Александр зашел в дом. Печка была открыта, внутри лежали обугленные куски пластика. Вонь стояла такая, что глаза слезились.
– Пластиковое ведро? В печку?
– Ну да. А что такого? Раньше все так делали.
– Раньше ведра были железные! – он не сдержался. – Вы же травились! Пластик при нагревании выделяет токсичные вещества! Вы могли отравиться угарным газом!
– Ой, городские страшилки, – Валентина Степановна отмахнулась. – Всю жизнь так живем и ничего. Ваша газовая отрава куда хуже, а вы на кухне дышите и не боитесь.
– Это совершенно другое! – Александр чувствовал, как кровь приливает к лицу. – Газовая плита спроектирована так, чтобы…
– Чтобы что? Чтобы людей травить медленно? Мы, деревенские, может, и необразованные, зато живем по совести, по правде. А вы тут со своей наукой, а сами болеете всякими болячками городскими.
Лена стояла между ними, растерянная, и молчала. Не поддерживала ни его, ни мать. Просто стояла.
– Включите вытяжку, если она тут есть, – Александр развернулся к двери. – И не закрывайте окна, пока запах не выветрится. И больше, прошу вас, ничего не ставьте в печь, кроме дров.
Он вышел, сел в машину. Лена догнала его через несколько минут.
– Ты чего уехал?
– Не могу. Не могу с ней разговаривать.
– Саша, ну она же не специально. Она просто по-другому привыкла.
– Лена, она могла сжечь дом! Или отравиться! Понимаешь? Могла погибнуть! И твой отец вместе с ней! А ей все равно, потому что она уверена, что знает лучше всех!
Лена села рядом, закрыла лицо руками.
– Я знаю. Я знаю, что она такая. Но что мне делать? Это же моя мама.
Он обнял ее. Она всхлипывала, уткнувшись ему в плечо, а он смотрел на дом, из окон которого все еще валил противный серый дым, и думал, что надо было отказаться. Сразу. Твердо. Но он не смог. Ради Лены.
***
Июль тянулся бесконечно. Каждые выходные они приезжали, каждый раз Александр находил что-то новое. Валентина Степановна решила «навести порядок» в сарае и выкинула старые банки с краской, которые, судя по запаху, были еще полны. Краска вытекла на землю, и пришлось вызывать службу, чтобы убрали, потому что это экологическая опасность. Еще три тысячи из бюджета.
Потом она начала учить Лену готовить. Каждый раз, когда они приезжали на ужин, Валентина Степановна комментировала:
– Ты суп неправильно варишь. Надо сначала мясо, потом овощи, а не все вместе.
– Котлеты у тебя сухие. Надо больше лука и хлеба мокрого.
– Борщ без сала, это не борщ, а помои.
Лена сжималась, кивала, переделывала. Александр видел, как она превращается в маленькую девочку, которой мама говорит, что делать. Их вечера становились короче. Приезжали, помогали по хозяйству, ужинали под комментарии тещи, уезжали. Дома Лена была молчаливая, усталая.
– Может, скажешь ей что-нибудь? – осторожно спросил Александр однажды.
– Что сказать? Она же не изменится.
– Но ты не должна терпеть, когда тебя учат, как будто ты ничего не умеешь.
– Саша, она моя мама. Она так заботится.
Забота. Он уже ненавидел это слово.
***
А еще были деньги. Аренда дома, пять тысяч за заслонку, три за краску, плюс постоянно продукты, потому что Валентина Степановна готовила на армию и половина потом выбрасывалось. Александр пересчитывал бюджет по ночам и понимал, что откладывать на отпуск, как планировали, уже не получится. Даже на море съездить на неделю.
– Лен, нам надо поговорить.
– О чем?
– О деньгах. Мы не потянем и отпуск, и аренду. Надо выбирать.
Она смотрела на него так, будто он предложил убить кого-то.
– То есть ты хочешь выгнать моих родителей?
– Я хочу, чтобы мы не влезли в долги. Аренда до сентября, хорошо. Но в августе надо сказать, что дальше не можем.
– Они мне никогда этого не простят.
– А как же мы?
Она отвернулась. Больше об этом не говорили, но напряжение повисло между ними, тяжелое, как перед грозой.
***
В начале августа погода испортилась. Дожди шли три дня подряд, холодные, осенние. Температура упала до пятнадцати градусов. Александр приехал в среду, по просьбе Лены, проверить, как там родители.
Дом встретил его холодом и сыростью. Валентина Степановна сидела в кухне, закутанная в платок.
– Ну что, видишь? Говорила я, что надо топить. Теперь вот сидим, мерзнем.
– Я привез обогреватель, – Александр внес масляный радиатор, поставил в комнате. – Включайте, когда холодно. Он безопасный, автоматически отключается.
– Эта штука электричество жрет как не в себя, – Валентина Степановна презрительно посмотрела на обогреватель. – И дух смерти от него. Печь надо протопить, как следует, чтобы на всю зиму тепла хватило.
– Какую зиму? Через три недели сентябрь, договор заканчивается.
– Вот как раз и надо протопить, чтобы сырость выгнать. А то заболеем еще.
Николай Иванович сидел в углу и молчал. Александр посмотрел на него, но тот отвел глаза.
– Пожалуйста, не топите. Используйте обогреватель.
– Мы посмотрим, – сказала Валентина Степановна таким тоном, что Александр понял, она уже все решила.
***
Это случилось в четверг. Александр был на работе, сидел над чертежами, когда позвонила Лена. Он услышал ее голос и сразу понял, что что-то не так.
– Саша…
– Что случилось?
– Дом. Дом сгорел.
Первые несколько секунд он не понял слова. Потом до него дошло, и мир качнулся.
– Как сгорел?
– Пожар. Только что позвонила соседка. Говорит, что пожарные уже приехали, но поздно. Все сгорело.
– А родители?
– Живы. Папа в больнице, у него ожоги. Мама с ним.
Он бросил все и поехал. Сначала в больницу, потом к дому. То, что он увидел, было похоже на кадры из фильма ужасов. От дома не осталось ничего. Только обугленный каркас и груды пепла. Пожарные уже уехали, стояли только их машины, шланги валялись на земле. Пахло гарью так сильно, что дышать было трудно.
Сосед, дед Петрович, сидел на своем крыльце и курил.
– Страшное дело, – сказал он, увидев Александра. – Я дым увидел, сразу позвонил. Но пока пожарные приехали, уже полыхало вовсю. Деревянный дом, он как спичка.
– Вы видели, что случилось?
– Да я слышал только. Хлопок был, сильный. Потом крик. Твой тесть выбежал, весь в огне, катался по земле. Я к нему, водой облил. Теща вроде не пострадала, но в шоке была. Все повторяла: «Я же не хотела, я же не хотела».
Александр сел на ступеньки. Ноги не держали.
***
В больнице Николай Иванович лежал в ожоговом отделении. Ожоги первой и второй степени, на руках и груди. Не критично, сказали врачи, но больно. Валентина Степановна сидела рядом, сухая, с каменным лицом.
Лена плакала в коридоре.
– Как это произошло? – спросил Александр, когда вошел в палату.
Николай Иванович отвернулся к стене. Валентина Степановна смотрела в пол.
– Мама, расскажи, – тихо попросила Лена.
– Дрова были сырые, – начала Валентина Степановна. – Не разгорались. Я сказала Коле взять керосин, брызнуть немного. Бабка Матрена всегда так делала, и ничего. А тут… – она замолчала.
– Сколько он плеснул?
– Не знаю. Я на кухне была.
– Много, – хрипло сказал Николай Иванович. – Валя сказала, чтобы хорошенько. Я и плеснул. А там огонь еще тлел. Как рванет… Я даже не понял, что случилось. Только жар почувствовал.
Александр вышел из палаты. Стоял в коридоре, опершись на стену, и пытался дышать ровно. Керосин. В печь. В деревянном доме. После того, как он сто раз предупреждал.
Лена вышла следом.
– Саша, я знаю, что ты думаешь. Но сейчас не время.
– Когда время, Лена? Когда? Я говорил. Сто раз говорил, что это опасно. Что нельзя. А они…
– Они не хотели плохого. Они просто…
– Просто что? Просто не слушают никого, кроме себя? Просто плевать хотели на любые правила? На инструкции? На здравый смысл?
Она плакала, и он знал, что сейчас не надо. Надо обнять, утешить. Но он не мог. Не мог физически.
***
На следующий день приехал страховщик. Молодой парень в костюме, с планшетом. Осмотрел пепелище, сделал фотографии, поговорил с пожарными.
– Причина пожара, использование легковоспламеняющихся жидкостей для растопки, – сказал он Александру. – Это грубое нарушение правил противопожарной безопасности. К сожалению, в таких случаях страховка покрывает ущерб только частично.
– Насколько частично?
– Процентов пятнадцать от суммы. Остальное, считается виной арендатора.
Александр сел на пепелище. Пятнадцать процентов. Дом стоил два миллиона по оценке. Пятнадцать процентов, это триста тысяч. Остается миллион семьсот. Которые он должен хозяевам.
Вечером хозяин дома позвонил сам. Пожилой мужчина, голос дрожал от ярости.
– Вы понимаете, что наделали? Это дом моего отца! Он его сорок лет назад строил! Своими руками!
– Я понимаю. Мне очень жаль.
– Жаль! Вы сожгли мой дом! Я требую полного возмещения! Если через неделю не получу деньги, подам в суд!
– Я выплачу. Все выплачу.
Он положил трубку и посмотрел на Лену. Она сидела на диване, обхватив колени руками.
– Полтора миллиона, – сказал он. – После вычета страховки.
– Откуда мы возьмем?
– Продадим машину. Возьмем кредит.
– На сколько лет?
– На пятнадцать, наверное.
Она закрыла лицо руками.
***
Родители переехали к ним на неделю, пока Николай Иванович был в больнице. Когда его выписали, деваться было некуда, пришлось забрать в квартиру. Двухкомнатная квартира на четверых, это был ад.
Валентина Степановна спала на диване в зале, Николай Иванович на раскладушке на кухне. Александр и Лена в спальне, но дверь почти не закрывали, потому что теща любила заходить без стука.
Каждое утро начиналось с того, что Валентина Степановна вставала в шесть, гремела на кухне, будила всех. Потом начинала убираться, причем по-своему, переставляла вещи, мыла то, что не надо, и возмущалась, что «молодежь совсем обленилась».
Александр просыпался, шел на кухню, видел тестя, который сидел с забинтованными руками и виновато смотрел в пол, видел тещу, которая деловито резала овощи на его, Александра, столе, и чувствовал, как внутри все сжимается от ярости.
Лена металась между мужем и родителями. Пыталась всех примирить, всем угодить. С каждым днем она становилась все более молчаливой, и под глазами залегли такие синяки, что коллеги спрашивали, не заболела ли она.
***
Через неделю они продали машину. Александр нашел покупателя за два дня, торговаться не стал, согласился на первую цену. Восемьсот тысяч. Машина стоила больше, но времени не было.
Оставалось семьсот. Пошел в банк, оформил кредит. Пятнадцать лет, ежемесячный платеж тридцать тысяч. Почти половина его зарплаты.
Когда он вернулся домой, Валентина Степановна сидела в зале и учила Лену, как правильно гладить рубашки.
– Смотри, доченька, воротник надо с двух сторон, потом плечи, потом уже спину. А ты все сразу, тут заломы остаются.
Лена кивала, переглаживала. Александр прошел в спальню, закрыл дверь. Сел на кровать и понял, что больше не может.
***
Взрыв случился вечером, через две недели после пожара. Они сидели на кухне, ужинали. Валентина Степановна что-то говорила про соседей в деревне, про то, что у одних корова отелилась, у других крышу сорвало. Николай Иванович молча ел кашу. Лена мыла посуду.
И вдруг Валентина Степановна повернулась к мужу:
– Слушай, Коль, а ты что, совсем руки-то потерял? Даже стакан себе налить не можешь?
Николай Иванович вздрогнул, потянулся за графином, но не рассчитал, стакан упал и разбился.
– Вот же руки-то кривые! – она вскочила. – Всю жизнь так! Что ни дашь, все поломаешь!
– Мама, ну хватит, – тихо сказала Лена. – Он не специально.
– А что специально? Дом спалить? Это, может, специально было?
Александр медленно поднялся из-за стола. Все посмотрели на него.
– Замолчите, – сказал он тихо.
– Ты что себе позволяешь? – Валентина Степановна повернулась к нему.
– Замолчите, – повторил он громче. – Замолчите все. Прямо сейчас.
– Саша… – начала Лена.
– Нет! Хватит! Вы понимаете, что наделали? Вы вообще понимаете?
Валентина Степановна открыла рот, но он не дал ей сказать.
– Из-за вас, – он говорил медленно, четко, чеканя каждое слово, – из-за вашей помощи мы остались без дома, без машины, в долгах на пятнадцать лет. Пятнадцать! Я буду выплачивать кредит до пятидесяти трех лет! Мы не поедем в отпуск. Мы не купим новую мебель. Мы не заведем детей, потому что не на что их содержать! Из-за того, что вы не можете просто сидеть и не лезть! Из-за вашего упрямства и уверенности, что вы одни на свете все знаете!
– Мы хотели помочь, – начала Валентина Степановна, но голос дрожал.
– Помочь? Помочь! Вы за полгода ни разу не спросили, нужна ли нам ваша помощь! Вы только ломали, портили, учили жить! Я говорил, что печью опасно пользоваться. Говорил! Сто раз! А вы что? Плеснули керосин! В деревянном доме! И теперь еще виноватых ищете?
Николай Иванович сидел, сжавшись, как побитая собака. Валентина Степановна побледнела, губы тряслись.
– Саша, успокойся, – Лена подошла к нему, но он отстранился.
– Нет. Я не успокоюсь. Пусть услышат. Уезжайте. Просто уезжайте. Пожалуйста. Я больше не могу.
В кухне стало очень тихо. Слышно было, как на улице проехала машина, как капает кран.
– Мы завтра уедем, – тихо сказала Валентина Степановна. – Раз мы тут не нужны.
Она вышла из кухни. Николай Иванович поднялся, не глядя ни на кого, пошел следом.
Лена стояла у окна и плакала.
***
Утром они собирали вещи молча. Александр не вышел из спальни, сидел на кровате, смотрел в стену. Слышал, как в зале шуршат пакеты, как Валентина Степановна что-то тихо говорит Лене, как Лена всхлипывает.
Потом хлопнула дверь, и все стихло.
Лена вошла в спальню через час. Села рядом.
– Они уехали.
– Хорошо.
– Мама сказала, что не хочет нас больше видеть.
Он ничего не ответил.
– Саша, ты правда так думаешь? Что это все из-за них?
– А из-за кого, Лена? Из-за меня, что ли? Я виноват, что согласился? Да, виноват. Но дом сжег не я. Керосин плеснул не я. Это сделали твои родители. Которых ты защищаешь до сих пор.
Она встала, вышла. Он сидел один, в пустой квартире, и думал, что вот теперь все кончено.
***
Прошла неделя. Страховая компания прислала чек, триста тысяч. Александр перевел их хозяину дома вместе с деньгами от продажи машины и кредитом. Полтора миллиона. Больше он этому человеку ничего не должен, кроме извинений, которые все равно ничего не значат.
Лена устроилась на вторую работу. По вечерам, удаленно, проверяла какие-то документы для другой фирмы. Они почти не разговаривали. Утром расходились, вечером она сидела за компьютером, он смотрел телевизор. Ложились спать в разное время.
В среду, через две недели после отъезда родителей, Лена сказала:
– Поехали на пепелище.
– Зачем?
– Не знаю. Но мне кажется, надо.
Они поехали. Шел дождь, мелкий, холодный. Пепелище уже начали расчищать, кто-то нанял трактор, сгреб обугленные балки в кучу. Осталась только черная яма и запах гари, который, казалось, въелся в землю навсегда.
Александр стоял на краю и смотрел. Вот здесь была печка. Вот здесь кухня. Вот здесь крыльцо, на котором сидела Валентина Степановна и говорила, что «все делала правильно».
К нему подошла Лена. Стояла рядом, молчала.
– Страховку все-таки немного доплатят, – сказал он без интонации. – Пересмотрели дело. Еще пятьдесят тысяч дадут.
– Это хорошо.
– Кредит на пятнадцать лет.
– Я знаю.
Они стояли молча. Дождь кончился, из-за туч выглянуло бледное солнце. Где-то каркнула ворона.
– Саша, прости меня, – Лена говорила тихо, глядя на пепел. – Я так хотела…
– Я знаю, что ты хотела, – он перебил, но голос был уже не злой, а бесконечно усталый. – Я тоже хотел, чтобы все было хорошо.
– И что теперь?
Он обвел взглядом черное поле, где был дом. Где началась катастрофа, которая разрушила их планы, их мечты, их отношения. Где благие намерения обернулись пожаром.
– Теперь – восстанавливать. По кирпичику. Только я не знаю, с чего начать, – он помолчал. – С дома… или с нас.
Лена ничего не ответила. Они стояли рядом, не касаясь друг друга, и между ними лежало пепелище, которое всегда теперь будет напоминать о цене непрошеной помощи, о хрупкости быта, о том, как одно необдуманное решение может разрушить жизнь.
Солнце скрылось за тучами. Снова начал накрапывать дождь. Александр повернулся к машине, Лена пошла следом. Они ехали домой молча, и каждый думал о своем, но оба знали, что ничего уже не будет как раньше.
Пепел не смывается дождем.
