Андрей Петрович стоял у окна своего кабинета и смотрел на меня так, будто я предала не только его лично, но и всю фирму разом, и еще какие-то светлые идеалы, о которых я даже не знала. Голос у него был низкий, хриплый, он явно курил много, и сейчас этот голос звучал почти шепотом, хотя я знала, что через секунду он сорвется на крик.
– Ты сорвала всю поставку, Соколова. Три машины простаивают. Клиент в ярости. Я не понимаю, как это вообще могло произойти. Ты же старший менеджер. Двенадцать лет работаешь. Двенадцать!
Я молчала. Сжала губы. Руки лежали на коленях, пальцы сплелись так крепко, что костяшки побелели. Объяснять не хотелось. Да и что объяснять? Что мама упала в ванной и лежит в больнице с переломом шейки бедра? Что я уехала, бросив все, потому что врач сказал срочно приезжайте? Что я не думала тогда ни о каких машинах, ни о клиентах?
– Говори же что-нибудь! – Андрей Петрович развернулся ко мне, и лицо у него было красное, вены на шее вздулись. – Ты хоть понимаешь, какие убытки?
Я подняла глаза. Посмотрела на него. Он был моложе меня на пять лет, пришел в фирму год назад, до этого работал где-то в Москве, приехал с амбициями, с планами. Нормальный мужик, в общем-то. Но сейчас он смотрел на меня как на чужую.
– Понимаю, – сказала я тихо.
– Понимаешь? – Он усмехнулся. – Если бы понимала, не уехала бы в самый ответственный момент. Без предупреждения. Без замены. Даже телефон не брала!
– Мама упала, – выдавила я. – В больнице.
Он замолчал. Отвернулся к окну. За окном шел мелкий дождь, серый, противный. Октябрь был в этом году холодный, ранний. Деревья почти голые.
– Сочувствую, – сказал он наконец. – Но это не отменяет того, что случилось. Ты подвела команду. Подвела меня. Я не могу такое просто так оставить.
Я кивнула. Встала. Взяла со стола свою сумку. Черную, старую, ручка потертая.
– Я понимаю, – повторила. – Увольте меня. Я не буду спорить.
Он обернулся. Глаза широко раскрыты, будто не ожидал, что я сама так скажу.
– Соколова, погоди, я не это имел в виду…
– Нет, вы правы. Я подвела. Мне нужно быть с мамой сейчас. Долго. Я все равно не смогу работать нормально. Увольте меня без выходного пособия, я не претендую.
Он открыл рот, закрыл. Потом кивнул.
– Хорошо. Как скажешь. Иди к Людмиле Васильевне, она оформит.
Я вышла из кабинета. В коридоре стояла тишина, только слышно было, как где-то внизу гудел принтер. Коллеги сидели по своим местам, делали вид, что заняты, но я чувствовала их взгляды на себе. Наташа из соседнего отдела шепталась с Олей. Олег, программист, отвернулся к монитору. Никто не подошел. Никто не спросил, что случилось.
Я собрала вещи в коробку. Фотография мамы в рамке, кружка с надписью «Лучший менеджер», календарь, ручки. Все поместилось. Мало оказалось. Двенадцать лет работы, а вещей на одну коробку.
Людмила Васильевна, кадровик, женщина лет шестидесяти, с седыми волосами и добрыми глазами, молча протянула мне бумаги. Подписала, поставила печать. Посмотрела на меня сочувственно.
– Держись, Лена, – сказала тихо. – Мамы у нас одни.
Я кивнула. Горло сжалось. Вышла на улицу. Дождь усилился. Я забыла зонт дома. Пошла к метро, коробка промокала, картон размягчался.
В метро зазвонил телефон. Незнакомый номер. Я ответила.
– Елена Ивановна? – голос женский, усталый. – Это медсестра Ирина из городской больницы номер семь. Ваша мама, Валентина Петровна, упала в ванной. У нее перелом шейки бедра, два ребра сломаны. Срочно приезжайте.
Я замерла. Вокруг люди толкались, спешили, музыка из чьих-то наушников, объявления по громкой связи. А у меня в голове звенело.
– Когда это случилось? – спросила я.
– Сегодня утром. Ее нашла соседка, вызвала скорую. Операцию уже сделали. Приезжайте, пожалуйста.
Я не стала задавать больше вопросов. Побежала к выходу. Поймала такси. Отдала водителю последние восемьсот рублей.
В больнице пахло лекарствами и чем-то кислым, больничным. Коридоры длинные, стены желтые, краска облупилась кое-где. Я нашла нужное отделение. Врач, молодой мужчина в очках, объяснил мне, что операция прошла успешно, но восстановление будет долгим. Минимум полгода лежачего режима. Может, дольше. В ее возрасте кости срастаются медленно.
– Она сильная? – спросил он.
– Да, – ответила я. – Очень.
– Хорошо. Ей понадобится уход. Постоянный. Сиделка или кто-то из родных.
Я кивнула. Прошла в палату. Мама лежала на кровати у окна, бледная, худая. Волосы седые, растрепанные. Глаза закрыты. Я подошла, села на стул рядом. Взяла ее руку. Она открыла глаза, посмотрела на меня.
– Леночка, – прошептала. – Ты приехала.
– Конечно, мам.
– Не бросай работу из-за меня. Я справлюсь. Соседка поможет.
Я ничего не ответила. Просто сидела, держала ее руку. За окном шумели деревья. Ветер поднялся.
Через три недели я выписала маму из больницы. Вызвала такси, сама несла сумки. Мама не могла ходить, я помогла ей сесть на заднее сиденье, аккуратно, чтобы не причинить боль. Она морщилась, но не жаловалась.
Квартира на улице Лесной, дом четырнадцатый, квартира пятьдесят шестая. Трехкомнатная, старая. Ремонт не делали с две тысячи третьего года. Обои выцвели, местами отклеились. Пол скрипел. Но чистая была всегда, мама следила. А сейчас пыль лежала везде. Три недели никто не убирал. Продукты в холодильнике испортились, я все выбросила. Помыла посуду, вынесла мусор. Постирала белье.
Кровать я поставила в зале, у окна. Так мама могла видеть улицу, деревья, небо. Она лежала, смотрела в окно, молчала. Я готовила обед, кашу на воде, мама плохо ела. Потом кормила ее с ложки. Она отворачивалась.
– Я сама, – говорила.
– Мам, ты не можешь пока. Потерпи.
Она вздыхала. Открывала рот. Я кормила ее, как ребенка.
Начались дни, похожие один на другой. Каждые два часа переворачивать маму, чтобы не было пролежней. Умывать, менять памперсы. Готовить, кормить. Стирать. Я спала на раскладушке рядом с ее кроватью, просыпалась по ночам от каждого ее вздоха. Боялась, что ей станет хуже.
Деньги закончились быстро. Я сняла со счета последние двенадцать тысяч. Купила лекарства: обезболивающее «Нурофен Плюс», мазь от пролежней «Бепантен», подгузники «МирДетства» размер элька. Еще памперсы, влажные салфетки, крем для рук. Продукты: крупы, молоко, хлеб, масло. На все ушло почти все.
Я искала работу. Звонила по объявлениям. Везде отказывали.
– Нужен полный день, – говорили. – Вы сможете?
– Нет, – отвечала я. – У меня мама больная.
– Тогда извините.
Позвонила Андрею Петровичу. Попросила взять обратно хотя бы на полставки. Он замялся, потом сказал:
– Соколова, я понимаю твою ситуацию. Но мы уже наняли нового человека. Мест нет. Извини.
Я положила трубку. Села на кухне, уткнулась лицом в ладони. Плакать не хотелось. Просто сидела.
Мама позвала меня из зала:
– Леночка, ты где?
– Иду, мам.
Я встала, пошла к ней. Она лежала, смотрела на меня.
– Ты устала, – сказала. – Вижу. Может, наймем сиделку?
– Подождем, – ответила я. – Пока справляюсь.
Она не стала настаивать. Закрыла глаза.
На самом деле денег на сиделку не было. Совсем. Я еще не знала, что буду делать дальше.
Через две недели позвонил Дмитрий. Брат. Мы с ним виделись редко, может, пару раз в год. На день рождения мамы, на Новый год. Он жил своей жизнью, я своей. У него семья, дети. У меня никого.
– Лена? – голос у него был бодрый, громкий. – Слышал про маму. Как она?
– Лежит. Восстанавливается.
– Тяжело тебе, наверное?
– Справляюсь.
– Я сейчас приеду. Привезу продуктов.
Он приехал через час. С двумя пакетами. Хлеб, молоко, творог, пачка масла, печенье. Я обрадовалась, если честно. Помощь любая была кстати.
Он вошел в зал, подошел к маме, поцеловал ее в лоб.
– Как ты, мам?
– Живу, Дима. Спасибо, что приехал.
– Конечно. Ты же моя мама. – Он улыбнулся. Повернулся ко мне. – Как с деньгами?
Я промолчала. Не хотелось жаловаться.
– Нормально, – сказала. – Пока хватает.
Он кивнул. Сел на диван, оглядел комнату.
– Ремонт надо бы сделать когда-нибудь, – заметил.
– Потом, – ответила мама. – Когда встану.
Дмитрий посидел еще немного, поговорил о детях. Маша хорошо учится, Саша в футбольную секцию записался. Обычные разговоры. Потом уехал.
На следующий день он приехал снова. Но уже не с продуктами, а с газетой. Развернул ее на столе.
– Смотрите, – сказал. – Хороший пансионат «Рассвет» на окраине. Там сиделки круглосуточно, врачи. Мама будет под присмотром.
Мама посмотрела на газету, отвернулась.
– Не надо, – сказала тихо.
– Мам, ну почему? Там же профессионалы. Тебе будет легче.
– Не хочу. Я дома хочу быть.
Дмитрий вздохнул. Посмотрел на меня.
– Лена, ты же сама с ног валишься. Посмотри на себя. Круги под глазами, похудела. Это для ее же блага.
– Мама не хочет, – ответила я. – Значит, не хочет.
Он нахмурился. Сложил газету, положил на стол.
– Подумайте. Я завтра зайду. – Ушел.
Я убрала газету в ящик. Мама молчала. Смотрела в окно. Я подошла, села рядом.
– Мам, ты правда не хочешь?
– Не хочу, Леночка. Там чужие люди. Я здесь родилась, здесь прожила всю жизнь. Здесь твой отец умер. Как я могу уехать?
Я кивнула. Взяла ее руку. Больше ничего не говорили.
Дмитрий приезжал чаще. Сначала через день, потом почти каждый день. Приносил хлеб, молоко. Но однажды, когда я открыла холодильник, увидела, что он принес те же продукты, что и вчера. Спросила:
– Дим, зачем столько? У нас еще есть.
Он пожал плечами.
– Пригодится. – Помолчал. – Кстати, я же не богатый. Может, скинешься?
Я растерялась. Достала из кошелька триста рублей, отдала ему. Он взял, кивнул.
– Спасибо.
С того дня он каждый раз просил деньги. Сначала за продукты, потом за бензин. «Езжу же к вам, бензин дорогой». Я отдавала, что могла. Остатки от своих накоплений таяли.
Однажды он пришел злой. Сел на диван, уткнулся в телефон. Мама спала. Я мыла посуду на кухне. Он вдруг сказал громко:
– Ты эгоистка, Лена.
Я обернулась.
– Что?
– Эгоистка. Думаешь только о себе. Маме там будет лучше, а ты упираешься.
– Я не упираюсь. Мама сама не хочет.
– Она старая, не понимает, что для нее лучше. Ты должна решить за нее.
Я почувствовала, как внутри что-то сжалось. Поставила тарелку, вытерла руки.
– Дима, я не хочу ссориться. Просто оставь это.
Он встал, подошел ко мне.
– Ты не понимаешь, Лена. Ты сама себя убиваешь. Посмотри на себя. Сколько ты весишь? Пятьдесят килограммов? Меньше? Ты спишь вообще?
Я молчала. Он смягчился, положил руку мне на плечо.
– Прости. Нервы сдают. Просто я волнуюсь за тебя. И за маму. Подумай еще раз, ладно?
Я кивнула. Он ушел.
Ночью я не спала. Лежала, смотрела в потолок. Думала о пансионате. Может, он прав? Может, мне действительно не справиться? Но потом вспомнила, как мама сказала: «Я здесь родилась, здесь прожила всю жизнь». И поняла, что не могу ее отправить туда.
Деньги закончились совсем. В кошельке осталось двести рублей. Я купила хлеб и молоко, больше ничего. На следующий день нечем было кормить маму. Пришлось сварить кашу на воде без масла. Мама ела молча, не жаловалась.
Я нашла объявление в интернете: требуется уборщица в торговый центр «Аркада». Ночная смена, с десяти вечера до шести утра. Зарплата двадцать пять тысяч рублей в месяц наличными. Позвонила. Меня взяли сразу. Наниматель, Раиса Ивановна, женщина лет шестидесяти двух, сказала:
– Приходи сегодня. Покажу, что делать.
Я не сказала маме. Уложила ее спать в девять вечера, дала обезболивающее. Она заснула. Я оделась, вышла тихо. В метро было пусто, только редкие пассажиры. Я добралась до «Аркады», торговый центр огромный, пустой, свет приглушенный. Раиса Ивановна выдала мне швабру, ведро, тряпки.
– Полы мыть, мусор выносить. До шести утра управишься?
– Управлюсь.
Я мыла полы, выносила мусор из магазинов. Руки болели, спина ломило. Но я работала. К шести утра закончила. Раиса Ивановна выдала мне деньги, тысячу рублей за ночь.
– Завтра приходи.
Я вернулась домой в половине седьмого. Мама еще спала. Я приготовила завтрак, разбудила ее. Она открыла глаза, посмотрела на меня.
– Ты куда-то ходила?
– Нет, мам. Спала.
Она не поверила, я видела, но не стала спрашивать.
Так продолжалось две недели. Каждую ночь я уходила, работала, возвращалась утром. Спала днем урывками, пока мама дремала. Похудела еще больше. Под глазами темные круги, руки дрожали. Но деньги появились. Я покупала продукты, лекарства. Мама замечала мое состояние, молчала.
Дмитрий приехал в обед. Увидел меня, присвистнул.
– Лена, ты на себя смотрела? Ты же живой труп.
Я не ответила. Налила ему чай.
– Вот видишь! – продолжал он. – Ты сама себя убиваешь. Соглашайся на пансионат. Хватит мучиться.
– Нет, – сказала я.
Он хлопнул ладонью по столу.
– Ты упрямая! Как баран!
Мама из зала позвала:
– Дима, не кричи.
Он замолчал. Допил чай, ушел.
Через несколько дней он приехал снова. Я была на балконе, развешивала белье. Форточка в зале была открыта, я слышала все, что происходило внутри. Дмитрий достал телефон, позвонил кому-то. Говорил громко, нервно.
– Еще три недели, – сказал он. – Как освободлю квартиру, сразу сдам. Месяц тридцать пять тысяч, за полгода наберу. Хватит?
Голос на том конце был неразборчивым. Дмитрий продолжал:
– Дом престарелых «Рассвет» дешевый, там мест много. Быстро оформлю. Сестра упрямая, но мать слабая, подпишет.
Я замерла. Белье в руках. Ветер трепал простыню. Я слушала дальше.
– Восемьсот пятьдесят тысяч, да, помню. Погашу. Обещаю.
Он положил трубку. Я стояла, не двигалась. Внутри все похолодело. Поняла: он хочет отправить маму в дом престарелых, чтобы сдать квартиру в аренду. Чтобы погасить долги. Восемьсот пятьдесят тысяч рублей. Игровые долги, наверное. Или кредиты.
Я вернулась в квартиру, сделала вид, что ничего не слышала. Дмитрий сидел на диване, улыбался.
– Мам, – сказал он. – Давай завтра подпишем документы? Я все оформил. Тебе там понравится.
Мама качала головой.
– Нет, Дима. Сколько раз говорить?
Он встал, лицо стало злым.
– Ты не понимаешь! Это нужно!
– Кому нужно? – спросила я.
Он обернулся ко мне.
– Всем. Тебе, ей, мне.
– Нет, – сказала я тихо. – Только тебе.
Он побледнел. Понял, что я слышала разговор. Молча ушел, хлопнул дверью.
Мама посмотрела на меня.
– Что случилось?
– Ничего, мам. Спи.
Она закрыла глаза.
Я села на кухне, обхватила голову руками. Думала, что делать. Понимала: он не остановится. Приедет снова. Будет давить. На маму, на меня. И мама рано или поздно сдастся. Она слабая сейчас, больная. Подпишет что угодно, лишь бы не было скандала.
Прошло два дня. Дмитрий не приезжал, не звонил. Я начала надеяться, что он отступился. Но на третий день он появился рано утром. Я еще спала на раскладушке у кровати мамы. Услышала звук ключа в замке. Он вошел, у него был ключ от маминой квартиры, отец ему дал когда-то.
Он подошел к маме, тронул ее за плечо.
– Валентина Петровна, вставайте. Едем в «Рассвет». Там все готово.
Мама открыла глаза, испуганно посмотрела на него.
– Дима, что ты говоришь?
– Вставайте. Я машину вызвал.
Я вскочила с раскладушки.
– Дима, прекрати!
Он не обратил внимания. Схватил маму за руку, попытался поднять. Она закричала от боли.
– Больно! Дима, отпусти!
Я бросилась к ним, оттолкнула его.
– Отпусти ее!
Он толкнул меня в сторону. Я упала на пол, ударилась коленом о край кровати. Встала, снова кинулась к нему. Он схватил меня за плечи, тряхнул.
– Ты мешаешь! Мне деньги нужны! Понимаешь? Деньги!
– Уходи! – закричала я. – Уходи отсюда!
Мама приподнялась на локте, лицо бледное.
– Дима, – сказала она твердо. – Уходи. Больше не приходи.
Он отпустил меня, обернулся к ней.
– Что?
– Уходи. Я не подпишу ничего. Уходи из моего дома.
Он засмеялся. Злобно, резко.
– Без денег не проживете. Вы же нищие. Лена работы не найдет, а ты даже встать не можешь. Умрете с голоду.
Я подошла к шкафу, открыла верхний ящик. Достала шкатулку, деревянную, старую. Открыла. Там лежали украшения мамы и мои. Золотая цепочка с кулоном в виде сердца, моя. Обручальное кольцо мамы, золотое, с мелкими узорами. Отец подарил ей в тысяча девятьсот семьдесят пятом году. Мама носила его после смерти отца на цепочке на шее, но потом сняла, положила в шкатулку.
Я взяла цепочку и кольцо. Протянула Дмитрию.
– Возьми. Продашь. И уходи навсегда.
Он посмотрел на украшения. Глаза блеснули. Схватил их, сжал в кулаке.
– Это мало, – сказал.
– Больше нет. Уходи.
Он постоял, потом развернулся, пошел к двери. Обернулся на пороге.
– Пожалеете, – бросил. – Еще пожалеете.
Дверь захлопнулась.
Я стояла посреди комнаты. Руки дрожали. Мама тихо плакала. Я подошла, села рядом. Обняла ее.
– Все хорошо, мам. Все хорошо.
Она прижалась ко мне, всхлипывала. Я гладила ее по голове, качала, как ребенка.
Потом встала. Посмотрела на комнату. Стул был опрокинут, бумаги разбросаны по полу. Я подняла стул, собрала бумаги. Взяла швабру, помыла пол. Вытерла пыль со стола. Мама лежала, смотрела на меня.
– Леночка, – позвала она тихо.
– Да, мам?
– Чайку бы ромашкового.
Я кивнула. Пошла на кухню. Достала заварник, старый, треснувший сбоку, но мама не хотела новый. Любила этот. Я насыпала ромашку, залила кипятком. Подождала, пока заварится. Налила в две чашки. Взяла сахар, ложку. Принесла в зал.
Мама приподнялась, я помогла ей сесть, подложила подушки под спину. Поставила чашку на тумбочку рядом. Сама села на стул рядом с кроватью. Взяла свою чашку. Мы пили чай молча.
За окном шумели деревья. Ветер поднялся, листья кружились. Небо серое, низкое. Может, дождь пойдет. Скоро зима.
Мама допила чай, поставила чашку. Взяла меня за руку.
– Хорошо, что ты вернулась домой, доченька, – сказала тихо.
Я посмотрела на нее. Глаза у нее были усталые, но теплые. Я сжала ее руку.
– Да, мама. Я дома.
Она улыбнулась. Закрыла глаза, откинулась на подушки. Дыхание стало ровным. Задремала.
Я сидела, держала ее руку. Смотрела в окно. Дождь начался. Капли стучали по стеклу. Я встала осторожно, взяла плед с дивана, укрыла маму. Она не проснулась.
Взяла тряпку, подошла к подоконнику. Начала вытирать пыль. Медленно, аккуратно. Тряпка скрипела по дереву. Я вытирала, смотрела на улицу. Дождь усиливался.
Мама вздохнула во сне. Повернулась на бок. Я подошла, поправила плед. Села обратно на стул. Взяла ее руку. Сидела так, молча. Дождь шумел за окном. Комната была теплая, тихая.
Мама открыла глаза. Посмотрела на меня.
– Ты здесь, – прошептала.
– Я здесь, мам.
Она улыбнулась. Снова закрыла глаза.
Я сидела, не двигалась. Держала ее руку. Время шло медленно, тихо. За окном дождь, деревья качались. Комната пахла ромашкой и чем-то домашним, уютным.
Мама спала. Я смотрела на нее. Лицо у нее было спокойное, морщинки разгладились. Дышала ровно.
Я встала, подошла к окну. Прижалась лбом к холодному стеклу. Дождь лил сильнее. Улица пустая. Машины проезжали редко, фары размытые в сумерках.
Повернулась. Мама спала. Я подошла, поправила одеяло. Села рядом.
Тихо было. Только дождь шумел. И дыхание мамы. Ровное, спокойное.
Я закрыла глаза. Положила голову на край кровати. Рука мамы лежала рядом, я взяла ее. Теплая.
– Ты вернулась домой, доченька, – прошептала мама, не открывая глаз.
– Да, мама. Я дома.
