Елена поставила тарелки ровно, как по линеечке, отступила на шаг и осмотрела стол. Скатерть белая, с вышитыми по краям маленькими красными сердечками. Игорь когда–то подшучивал над этой скатертью, мол, китч и безвкусица, но сегодня, четырнадцатого февраля, она лежала на столе как раз кстати. Две тарелки, два бокала, свечи в простых стеклянных подсвечниках, которые Елена купила ещё в прошлом году в магазине «Уют» и всё не решалась достать. Вот и дождались своего часа.
В духовке томилась курица. Не просто курица, а фаршированная грибами и сыром, по рецепту, который Елена нашла в старом журнале «Хозяюшка» и который сто лет не готовила, потому что возни много. Но сегодня она встала в половину восьмого утра, замариновала птицу, потом поехала на работу, потом заехала в магазин «Северный», купила сыр, грибы и бутылку хорошего красного вина. На всё это ушло половину январской премии, и Елена ни капли не жалела.
Игорь позвонил ещё в обед.
– Лен, я сегодня пораньше отпрошусь. В семь буду, не позже.
– Хорошо, я жду, – сказала она, и в голосе у неё было что–то такое, от чего Игорь на той стороне провода немного помолчал, а потом добавил:
– Ты там не натворила ничего?
– Не натворила, – засмеялась она. – Просто приходи.
Сейчас было без двадцати семь. Курица была почти готова. Вино стояло открытым, чтобы подышало. Елена причесалась, надела то самое тёмно–бордовое платье, которое купила три года назад на корпоратив, один раз поносила и с тех пор всё ждала случая. Посмотрела на себя в зеркало в прихожей. Пятьдесят шесть лет, это всё–таки не двадцать пять. Но платье сидело хорошо, и глаза блестели, и Елена подумала, что выглядит, в общем–то, неплохо. Даже хорошо выглядит.
Она поправила свечи, зажгла их, выключила верхний свет и включила торшер. Комната сразу стала тихой и немного золотистой. Курица пахла так, что в животе заурчало. Елена улыбнулась, поставила телефон на беззвучный режим и пошла на кухню проверить гарнир.
Именно в этот момент в дверь позвонили.
Елена посмотрела на часы. Без пятнадцати семь. Рановато для Игоря, он же сказал в семь. Хотя, может, повезло с маршрутом, отпустили пораньше. Она почти побежала в прихожую, поправила волосы на ходу, взялась за ручку замка.
За дверью стояла Нина.
С чемоданом. Большим, тёмно–синим, на колёсиках. С лицом, на котором было написано столько всего сразу, что Елена не успела разобраться. Тушь потекла. Нос красный. Куртка застёгнута криво, на два крючка вперёд.
– Лен, я, наверное, не вовремя? – сказала Нина и шмыгнула носом.
Елена смотрела на неё, потом на чемодан, потом снова на неё.
– Нина, ты что…
– Я от Саши ушла.
Сказала это просто, без надрыва, и именно от этой простоты Елене стало не по себе. Нина обычно кричала, плакала, размахивала руками, когда было плохо. А тут стояла тихо, только ресницы дёргались.
– Заходи, – сказала Елена.
Что ещё говорить в таких случаях? Не захлопывать же дверь.
Нина затащила чемодан в прихожую. Огляделась. Увидела свет торшера из комнаты, почувствовала запах из кухни и, кажется, только тогда обратила внимание на платье.
– Ой, – сказала она. – Ты… вы с Игорем…
– Он должен прийти в семь.
– Я уйду. Нет, правда, ты не беспокойся, я сейчас к Тане позвоню, она же на Уральской живёт, я у неё…
– Куда ты пойдёшь с чемоданом, Нина. Не выдумывай.
Елена сказала это голосом, который у неё получался, когда она хотела поставить точку, не поднимая голоса. Тридцать лет замужества и двадцать лет работы бухгалтером в ЖЭКе выработали в ней эту способность.
– Раздевайся. Иди вымой руки. Я сейчас поставлю чайник.
Нина посмотрела на неё, снова шмыгнула носом и начала расстёгивать куртку. Руки у неё слегка дрожали.
Елена ушла на кухню, включила чайник и несколько секунд постояла, глядя в стену над плитой. На стене висел старый календарь с видом Уральских гор, который Игорь принёс с работы ещё в прошлом феврале и до сих пор не снял. Январь, февраль, март. Страница давно не перевёрнута.
Она закрыла глаза на три секунды. Потом открыла и пошла обратно в прихожую.
– Что случилось?
Нина стояла перед зеркалом и смотрела на своё лицо с видом человека, который видит его впервые.
– Он сказал, что я дура.
Елена подождала. Обычно за первым предложением шло ещё двадцать.
– Точнее, он не сказал «дура». Он сказал, что я рассуждаю как дура. Это, по–твоему, разница?
– Расскажи с начала.
Они прошли на кухню. Нина села на табуретку у окна, подтянула колени к груди, как она делала это ещё в детстве на их кухне в родительском доме в Нижнем Тагиле. Елена разлила чай, поставила перед сестрой чашку.
– Мы поругались из–за холодильника, – сказала Нина.
– Из–за холодильника?
– Ну, из–за денег на холодильник. Наш старый, «Снежок», уже третий раз морозит неравномерно. Я говорю, надо брать новый. Он говорит, ещё послужит, незачем тратиться. Я говорю, Лен, мы уже три раза его чинили, сколько можно. А он говорит…
Нина остановилась, потому что голос всё–таки сорвался.
– Он говорит, что я деньги считать не умею. Что я рассуждаю как… ну, вот как я сказала. И что у него на работе сейчас задержки по выплатам, и вообще не время для холодильника. А я говорю, так давно же не время, у нас никогда не время! Вот и всё. Слово за слово.
Елена слушала, обхватив свою чашку двумя руками. На улице за окном было уже совсем темно. Где–то внизу гудел троллейбус. Елена невольно подумала: а вдруг это Игорь едет?
– Нин, вы что, до чемодана из–за холодильника?
– Лена, это не из–за холодильника.
– Я понимаю, что не из–за холодильника.
– Это из–за того, что он так всегда. Вот так вот, слово скажи, сразу я виновата, сразу я дура. Двадцать лет, понимаешь? Двадцать лет я слышу, что я что–то делаю неправильно. Или рассуждаю неправильно. Или трачу неправильно. Или молчу не так.
Елена посмотрела на сестру. Нине сорок восемь, но сейчас она выглядела моложе и одновременно как–то потерянней. Волосы выбились из заколки, один каблук у сапога был испачкан снегом. Она сидела, сжав руки вокруг кружки, и в глазах у неё стояло что–то такое, что Елена уже видела однажды, лет пятнадцать назад, когда у Нины была другая история и другой повод для слёз.
– Ты Саше позвонила? – спросила Елена.
– Нет.
– Он знает, где ты?
– Не знаю. Наверное, догадывается. У него телефон на столе остался, когда я уходила, он на меня не смотрел.
– Нина…
– Лена, не надо сейчас про то, что надо… – Нина запнулась, поправила сама себя: – Не надо сейчас про Сашу. Пожалуйста. Дай мне просто посидеть немного.
Елена кивнула. Встала, подошла к духовке, приоткрыла. Курица стояла там золотисто–румяная, идеальная. Надо было выключить или убавить, чтобы не пересохла. Она убавила до минимума, закрыла дверцу.
Из комнаты пахло свечами. Там стоял накрытый стол на двоих, и бокалы ждали вина, и скатерть с сердечками лежала ровно. Елена не пошла туда, чтобы потушить свечи. Пусть горят.
Она вернулась к столу, налила себе чай и присела напротив Нины.
– Расскажи подробнее, – сказала она.
Нина рассказывала долго. Про холодильник, конечно, это был повод, но не причина. За последний год накопилось много: и что Саша взял кредит, не посоветовавшись, на машину, мол, сам разберусь, а потом ругался, что банковская карта у Нины почти пустая, и она виновата. И что прошлым летом они так и не съездили в отпуск, потому что Саша сказал «не сезон», а на самом деле не хотел никуда ехать. И что на Новый год пришли его сестра с мужем и сидели до трёх ночи, и Нина потом три дня убирала, а Саша даже спасибо не сказал.
Елена слушала всё это и понимала: в каждой из этих историй был Саша, который, скорее всего, ничего специально плохого не делал, а просто не думал. Просто не замечал. Просто говорил, не думая. Простой мужик, пятьдесят лет, работает на стройке, пришёл домой усталый, сказал что–то не то, и вот пожалуйста, жена с чемоданом уехала к сестре в День святого Валентина.
В половину восьмого в дверь снова позвонили.
Елена пошла открывать. Игорь стоял на пороге в рабочей куртке, с пакетом в руках, румяный от мороза. Увидел Елену в бордовом платье, увидел что–то в её глазах и чуть замедлился.
– Лен, всё в порядке?
– Заходи, – сказала она вполголоса. – Нина у нас.
Игорь посмотрел вглубь прихожей, где стоял синий чемодан.
– С вещами?
– С вещами.
Пауза была короткой.
– Понял, – сказал Игорь. Сказал спокойно, без вздохов и закатывания глаз, и Елена в этот момент его за это очень любила.
Он разулся, повесил куртку, протянул Елене пакет.
– Я тут конфеты взял. «Уральские», в жёлтой коробке. И вот…
Он достал из кармана маленький свёрток в красной бумаге.
– Игорь, ну зачем ты…
– Потом. Иди, я руки помою.
Елена взяла свёрток и пошла на кухню с таким чувством, что не знала, плакать ей или смеяться. В свёртке оказались серёжки. Простые, серебряные, с красным камушком. Не дорогие, но красивые, и главное, он помнил, что Елена давно хотела что–то такое, небольшое, к бордовому.
Нина, которая увидела серёжки, тихо сказала:
– Ой.
И это «ой» было такое, что Елена поняла: сестра думает о своём. О том, что Саша ей никогда не покупал серёжек. Ну или давно не покупал.
Игорь вошёл на кухню, поздоровался с Ниной, погладил её по плечу коротко, по–мужски, ни о чём не спросил. Посмотрел на чайник.
– Есть что поесть? Я с обеда ничего не ел.
– В духовке курица, – сказала Елена. – Сейчас накрою.
– Лена, я помогу, – встала Нина.
– Сиди ты.
Они втроём оказались за кухонным столом четверть часа спустя. Елена вынула курицу, она была немного суше, чем хотелось бы, но всё равно пахла хорошо. Нарезала хлеб, поставила огурцы солёные, которые делала сама, картошку, что варилась как гарнир. Вино она не принесла, не стала, как–то не к месту показалось.
Игорь ел и слушал. Нина начала рассказывать всё сначала, теперь уже и ему тоже, про холодильник, про Сашу, про то, как накопилось. Игорь ел курицу и кивал. Ни разу не перебил.
– Вкусная курица, Лен, – сказал он в какой–то момент просто так, между Ниниными словами.
– Грибы внутри, – сказала Елена.
– Чувствую. Хорошо получилось.
Нина остановилась на полуслове и посмотрела на них обоих.
– Вы из–за меня праздник пропустили, – сказала она. – Господи, я же совсем…
– Нина, ешь, – сказал Игорь.
– Игорь, я серьёзно. Вы, наверное, хотели…
– Нина. Ешь курицу.
Нина помолчала, ткнула вилкой в картошку.
– Вкусная, – признала она.
За окном продолжало темнеть, хотя темнее уже некуда. Март ещё не пришёл, февраль держался, снег лежал на подоконнике плотно. Елена смотрела на сестру и думала о том, что вот ведь, затеяла целый вечер, платье, свечи, скатерть с сердечками. А сидит теперь на кухне в этом самом платье, ест курицу с сестрой, которая приехала с чемоданом. И Игорь тут же, ест и молчит, и от него пахнет морозом и немного машинным маслом, потому что на работе что–то чинили сегодня.
И вроде бы должно быть обидно. Вроде бы весь день готовилась. А обиды как–то не было. Была другая вещь, которую Елена не сразу нашла, как назвать. Что–то вроде: вот оно и есть, жизнь. Вот так оно и бывает.
– Нин, – сказала она. – А ты Саше написала хоть?
– Нет.
– Он не знает, где ты.
– Пусть думает.
– Он будет переживать.
– Хорошо, пусть переживает немного. Полезно.
Игорь поднял взгляд от тарелки.
– Саша сейчас небось сидит и не знает, куда деться, – сказал он.
Нина насупилась.
– Это его проблемы.
– Его, конечно. Только ты бы черкнула ему, что жива–здорова. Не ради него. Просто чтоб не звонил по всем подряд и не поднимал панику.
Нина молчала. Потом взяла телефон, написала что–то коротко и положила обратно на стол лицом вниз.
– Написала, – сказала она. – Что у сестры. Всё.
Игорь кивнул и снова занялся курицей. Елена встала, убрала тарелки, поставила чайник. За этими простыми движениями было что–то хорошее, обычное. Вот плита, вот чайник, вот кран с водой. Всё на месте.
Нина взяла в руки красную обёртку от серёжек, которую Елена оставила на столе, и повертела.
– Игорь, ты ей каждый год что–то дариш на четырнадцатое?
– Не каждый, – сказал Игорь. – Иногда забываю.
– А когда не забываешь?
– Когда хочу.
Нина помолчала.
– Саша никогда особо не дарил ничего на этот день. Говорит, коммерческий праздник.
– Ну, – сказал Игорь, – у каждого своё.
– Ты не считаешь его коммерческим?
– Считаю, – сказал Игорь. – Но Лена любит, когда я помню. Вот и помню.
Елена стояла спиной к ним обоим и смотрела на чайник. Не плакала. Но что–то в горле чуть–чуть сжалось.
Потом они пили чай уже по второму кругу. Нина немного успокоилась, тушь с лица смыла, причесалась. Выглядела уже не такой потрёпанной. Рассказала ещё про работу, что в магазине нового директора поставили, молодого, и он теперь хочет всё переделать, и она боится, что её переведут на другой отдел.
Елена слушала, подперев щёку рукой. Игорь ушёл в комнату, включил тихонько телевизор, не мешал.
– Лен, а у вас с Игорем бывало, что вы так вот орали друг на друга? – вдруг спросила Нина.
– Бывало, – сказала Елена.
– И что делали потом?
– Потом успокаивались. Потом разговаривали.
– А если разговор не получался?
– Ну, тогда помолчим день, потом снова разговаривали. По–другому уже.
Нина покрутила кружку.
– Мы с Сашей разговаривать не умеем. Он или молчит, или сразу в крик. А я тогда тоже. И потом уже ни о чём нормально не скажешь, потому что всё на нервах.
– Это у многих так, – сказала Елена.
– У вас не так.
– У нас тоже так бывало. Просто мы уже тридцать лет вместе, Нин. Мы научились. Не сразу.
Нина смотрела на неё.
– Ты думаешь, у нас с Сашей тоже… научится само?
– Не знаю. Само не бывает. Надо…
Елена остановилась, потому что слова «надо» ей не хотелось.
– Надо что? – подтолкнула Нина.
– Надо хотеть, – сказала Елена другими словами. – Обоим. Если хотите, значит получится.
Нина вздохнула.
Телефон на столе, лицом вниз, завибрировал. Нина покосилась на него. Потом взяла.
Посмотрела на экран. Не ответила. Положила обратно.
– Саша? – догадалась Елена.
– Пишет, чтобы возвращалась. Говорит, что холодильник мы купим, какой хочу.
– И?
– И что он дурак. Сам написал. «Я дурак, прости».
Нина сказала это с таким выражением, что Елена не поняла сначала, смеётся она или злится.
– Это хорошо или плохо?
– Лена, он мне такое пишет каждый раз. Каждый! «Я дурак, прости». И потом всё снова по–прежнему.
– Ну, значит, плохо.
– Плохо. Но я ему верю. Каждый раз верю, представляешь? Сорок восемь лет, а верю, как в первый раз.
Елена смотрела на сестру. Нина смотрела в телефон. На лице у неё было такое выражение, когда человек ругает себя за то, что не может перестать любить кого–то, кто его огорчает.
– Нин, ты ему ответила?
– Нет пока.
– Ложись спать, – сказала Елена. – Утром ответишь. С утра всё по–другому смотрится.
– У тебя же Игорь…
– Что Игорь? У нас диван раскладывается. Не в первый раз гости ночуют.
– Лена…
– Нина, стелить иди.
Нина встала, потянулась. Ростом она была чуть ниже Елены, в отца, темноволосая, с такими же, как у Елены, руками. Рабочими, простыми руками. На правой руке у неё был шрам, который она получила в детстве, когда они с Еленой лазили на гараж соседа, и Нина поскользнулась и вцепилась в ржавый край. Елена тогда очень испугалась, плакала. Нина не плакала, только смотрела на руку с удивлением.
Сейчас она тоже смотрела на свою руку.
– Позвонить ему, что ли, – сказала она.
– Это уже ты сама решай, – сказала Елена.
Нина взяла телефон и вышла в прихожую. Елена слышала, как она говорит там вполголоса, слов не разобрать было. Говорила долго, минут десять. Потом вернулась.
– Поговорили, – сказала она.
– И?
– И ничего. Поговорили. Он завтра приедет, заберёт меня, поговорим нормально, дома.
– Хорошо.
– Хорошо, – согласилась Нина и зевнула. – Господи, я устала. Я так устала, Лен, ты не представляешь.
– Представляю.
– Это не от сегодня только. Это от всего вместе. Понимаешь?
– Понимаю.
Нина обняла её коротко, по–сестрински, крепко.
– Ты лучшая сестра, – сказала она в плечо Елене. – Я серьёзно.
– Я знаю, – сказала Елена. – Иди спать.
Нина засмеялась, всхлипнула немного, пошла в комнату, где стоял диван.
Елена осталась на кухне одна. Убрала чашки. Вытерла стол. Посмотрела на духовку. Курицы там уже не было, всю съели. Осталась только пустая форма для запекания.
Она вышла в комнату. Игорь сидел в кресле, телевизор приглушил, смотрел что–то без звука. Увидел Елену, подвинулся.
– Ну как она?
– Договорились. Саша завтра приедет.
– Ну и хорошо.
Елена прошла к столу, посмотрела на свечи. Они уже почти догорели. Скатерть лежала ровно, бокалы стояли нетронутыми. Она взяла бутылку вина.
– Игорь, выпьешь?
– Давай.
Она налила им обоим. Взяла свой бокал, он взял свой. Сели рядом на диване.
– Ужин у тебя отличный получился, – сказал Игорь.
– На кухне съели, в халатах.
– Ну и что. Курица была очень вкусная.
– Немного пересохла.
– Нормальная была курица, Лена. Серьёзно.
Она прислонилась к его плечу. Он был тёплый, пахло от него знакомо. Игорь, пятьдесят восемь лет, водитель троллейбуса, тридцать лет замужем. Пришёл с работы, поел курицы, выслушал чужие семейные истории, не ворчал, не пыхтел, даже серёжки принёс в красной бумаге.
– Серёжки красивые, – сказала она.
– Видел в ювелирном на Ленина, когда за хлебом заходил. Подумал, тебе понравятся.
– Понравились.
Они сидели молча. За окном всё тот же снег. Где–то далеко шёл троллейбус, Елена слышала характерный звук, который за тридцать лет стал для неё привычным, как звук чайника или скрип паркета в прихожей.
– Игорь, – сказала она.
– М?
– Ты не обиделся? Что так получилось.
Он немного помолчал.
– Нет. Нина же не специально прибежала.
– Я весь день готовила. Хотела красиво.
– Красиво и было, – сказал он. – Свечи, скатерть. Ты в платье. Я заметил, между прочим.
– Ага.
– Красивое платье.
Елена улыбнулась. Немного устало, но улыбнулась.
– Слушай, а курица с грибами была очень хорошей, – сказал Игорь ещё раз. – Ты давно такую не делала.
– С прошлого года не делала. Или с позапрошлого.
– Делай чаще.
– Буду делать.
Бокал у неё был почти пустой. Она не торопилась допивать. Из дальней комнаты, где лёг спать Нина, уже не было слышно ни звука. Заснула, наверное, быстро, как обычно засыпают, когда всё уже отплакано и выговорено и остаётся только тело, которое хочет отдыха.
Елена думала о Нине и Саше. О том, как завтра он приедет. Как они будут смотреть друг на друга, и как это бывает, когда поссорился и потом встретился снова, что ли, первые пять минут самые трудные, а потом что–то отпускает. Она помнила это по себе. По тому, как сама когда–то, давно, собирала мысленно чемодан. Не реальный, но мысленный. И тоже думала: всё, хватит, не могу так больше. И потом оставалась. Не потому что некуда идти, а потому что это её жизнь, и этот человек её жизнь, и вот этот диван, и запах его куртки, и голос, который говорит «нормальная была курица».
– Игорь, – сказала она.
– М?
– Ничего.
Он погладил её руку, не глядя, продолжая смотреть в выключенный почти телевизор.
– Ляжем спать скоро? – спросил он.
– Давай ещё немного посидим.
– Ладно, – согласился он. – Сидим.
Они сидели. Свечи на столе догорели, одна за другой. В комнате стало темнее, только торшер горел в углу тихим жёлтым светом.
Елена думала, что всё–таки что–то в этом вечере получилось не так, как она хотела. Не было тихого ужина вдвоём, не было разговора под музыку, не было того романтического настроения, которое она себе представляла. Был холодильник Нины и Саши, была размазанная тушь, был чемодан в прихожей. Была курица, съеденная на кухне в три горла.
И одновременно, как–то странно, было именно то, что она любила в своей жизни. Вот это всё. Сестра за стеной, которая засыпает. Игорь рядом. Серёжки в красной бумаге. Пустая форма от курицы в раковине. Тридцать лет. Всё это вместе и было, наверное, то, что называется семьёй.
Не праздник ради праздника, а что–то настоящее, немного помятое, немного не по плану, но настоящее.
Хотя скатерть с сердечками так и не побыла в деле. И бокалы на том столе простояли нетронутыми добрых два часа. Это всё–таки немного жаль.
Она допила вино.
– Игорь, – сказала она.
– А?
– Ты помнишь, как мы первый раз отмечали четырнадцатое февраля?
Он подумал.
– Не помню. Мы вообще отмечали?
– Ты принёс шоколадку. Одну на двоих. И написал записку.
– Что написал?
– «Ты мне нравишься». Вот и всё.
Игорь засмеялся тихо.
– Это же правда была.
– Ага. Смешная записка.
– Ну а что, не так написать надо было?
– Нормально написал.
Он снова взял её руку. Потом посмотрел на неё, серьёзно, как он умел смотреть.
– Лен, ты не расстраивайся из–за вечера. Всё хорошо получилось.
– Я и не расстраиваюсь, – сказала она. И это была почти правда.
Почти, потому что маленькое что–то всё–таки осталось. Так бывает. Вечер был другим. Не плохим, а другим. А она хотела конкретного вечера, того, который придумала. И этого конкретного вечера не получилось. Это немного грустно. Не сильно, но немного.
Зато была курица с грибами. И серёжки. И Нина, которая завтра помирится с Сашей или не помирится, это ещё неизвестно, хотя Елена верила, что помирится. У них ведь двадцать лет. Это не выбрасывают из–за холодильника.
Они ещё посидели немного, потом встали, прибрали со стола в комнате. Елена сняла скатерть, сложила аккуратно. Отнесла бокалы на кухню, вылила остатки вина. Потушила торшер.
Прошли в спальню. Елена сняла бордовое платье, повесила на плечики, убрала в шкаф. В следующий раз, может, и получится тот самый вечер. А может, снова что–нибудь случится. Так уж оно бывает.
Игорь уже лежал в кровати, смотрел в потолок.
– Лена, – сказал он, когда она легла рядом.
– Ну?
Пауза. Небольшая, но такая, что Елена даже не поняла сначала, что сейчас будет.
– Слушай, а назовём нашу внучку Валентиной? – спросил Игорь. – Если будет внучка.
Елена полежала секунду.
– Игорь, у нас же ещё невестки нет.
– Ну, будет когда–нибудь.
– До этого лет десять минимум.
– Ну и что. Заранее придумаем.
– Ты серьёзно?
– А что, красивое имя. Валентина. В честь праздника.
Елена смотрела в темноту. Потом засмеялась. Тихо, чтобы не разбудить Нину.
– Пусть будет Валентина, – сказала она.
– Вот и договорились, – сказал Игорь.
И замолчали.
За окном тихо, только снег идёт. Четырнадцатое февраля заканчивается. Где–то на другом конце города Саша смотрит в телефон и ждёт утра. В прихожей стоит синий чемодан. На полке лежит красная бумага от серёжек. В раковине ждёт своего часа пустая форма от курицы с грибами.
Всё на месте. Всё в порядке.
