Анна вытерла руки о фартук и отступила на шаг, глядя на противень с мясом. Говядина лежала румяная, в пряных травах – точь-в-точь как на картинке в журнале. Она готовила с утра: мариновала, резала, терла на мелкой терке имбирь, который никак не хотел поддаваться. Пальцы саднило, на указательном красовалась свежая царапина. Но результат того стоил.
Сегодня приезжали её родители. Первый раз с тех пор, как Анна вышла замуж и переехала жить к Михаилу. В квартиру его матери. К Элеоноре Сергеевне.
– Мясо нужно было отбить, – донеслось из-за спины. – А не просто мариновать.
Анна вздрогнула. Обернулась. Свекровь стояла в дверном проеме, сложив руки на груди. На лице – та самая едва заметная усмешка, от которой Анна каждый раз чувствовала себя неловкой студенткой на экзамене.
– Я думала, так будет нежнее, – осторожно сказала Анна.
– Думала, – эхом повторила Элеонора Сергеевна и прошла к холодильнику, не глядя больше ни на мясо, ни на Анну.
Анна сглотнула комок в горле и снова уставилась на противень. *Всё будет хорошо*, – повторила она про себя. – *Родители придут, все сядут за стол, похвалят ужин. И она увидит. Увидит, что я не маленькая девочка, которая путается под ногами на чужой территории. Я умею. Я взрослая. Я хорошая хозяйка.*
Стол получился красивый. Анна расставила тарелки, постелила скатерть – ту самую, с вышитыми васильками, что подарила им на свадьбу тетя Лида. Михаил помогал носить стулья из комнаты, улыбался, целовал её в макушку:
– Пахнет волшебно, Анюта. Мама твоя обалдеет.
Элеонора Сергеевна накрывала в полном молчании. Выставила хрустальные рюмки, которые доставались только по особым случаям, нарезала лимон тонкими, почти прозрачными ломтиками. Всё делала быстро, точно, без лишних движений. Как всегда. Как привыкла за тридцать лет работы шеф-поваром в «Ла Перле» – том самом ресторане, куда водили жен министры и где каждое блюдо должно было быть безупречным.
Когда приехали Ольга и Игорь, дом наполнился теплом. Мама обняла Аню крепко, пахла знакомыми духами и домашним пирогом. Папа пожал руку Мише, неловко поцеловал Элеонору Сергеевну в щеку.
За столом говорили обо всем: о погоде, о новостях, о том, как у Игоря наконец-то починили машину. Ольга хвалила салат, отец – мясо.
– Анечка, золотце, до чего вкусно! – мама прижала руку к сердцу. – Прямо тает во рту!
Анина душа пела. Она украдкой бросала взгляды на свекровь. Та ела молча, размеренно. Лицо непроницаемое.
– Элеонора Сергеевна, а вы как, довольны? – рискнула спросить Ольга, улыбаясь. – Анечка так старалась.
Свекровь подняла глаза. Помолчала. Потом кивнула:
– Съедобно.
И снова уткнулась в тарелку.
Михаил поспешно подхватил разговор, стал рассказывать про работу. Анина улыбка стала чуть деревянной. *Съедобно.* Это слово крутилось в голове весь оставшийся вечер.
После ужина родители засобирались. Обнимались в прихожей, благодарили. Когда за ними закрылась дверь, Михаил пошел курить на балкон, а Анна – убирать со стола.
На кухне горел верхний свет. Посуда громоздилась в раковине. Анна начала складывать остатки еды в контейнеры. Открыла холодильник – и замерла.
На плите стояла кастрюля. Большая, чугунная. Крышка чуть приоткрыта, из-под нее вился пар. Анна сняла крышку. Там томился гуляш. Густой, темный, пахнущий лавровым листом и тмином. Идеальный. Такой, каким его готовят только профессионалы.
Сердце ухнуло вниз.
Она резко обернулась – и увидела Элеонору Сергеевну у мусорного ведра. Та держала в руках фольгу, в которой лежали остатки Аниной говядины. Остатки её ужина. Её старания. Её надежды.
Свекровь, не моргнув, опрокинула всё в ведро.
– Что вы сделали? – выдохнула Анна.
Элеонора Сергеевна выпрямилась, вытерла руки о полотенце.
– Вынесла мусор, – холодно ответила она. – Твоя подошва всех могла отравить. Я приготовила нормальную еду.
Анна почувствовала, как внутри что-то обрывается. Не сразу. Медленно. Как натянутая струна, которую тянули, тянули – и вот она лопнула.
– Это была моя еда! Для моих родителей! Вы не имели права!
Элеонора Сергеевна смотрела на нее ровно. Без злости. Без насмешки. Просто – как на факт.
– На моей кухне имеет право только тот, кто умеет. Чтобы не было позора.
– Что тут происходит? – В дверях появился Михаил. Волосы растрепаны, лицо обеспокоенное.
– Спроси у своей матери! – Анин голос сорвался. – Она выбросила мой ужин! Весь! Как будто его вообще не было!
Михаил перевел взгляд с нее на мать. Элеонора Сергеевна пожала плечами:
– Мясо было жесткое. Я не хотела, чтобы гости ушли с тяжестью в желудке.
– Мам, зачем так? – Михаил потер переносицу. – Ань, ну подумай, какая разница? Гости довольны, вечер удался. Все же хорошо.
Анна смотрела на мужа. На его примирительную улыбку. На то, как он уже готов закрыть тему. Задвинуть её обратно в угол. Как обычно.
– Хорошо? – медленно повторила она. – Хорошо, когда мне врут в лицо? Когда мои родители хвалят еду, которую приготовила не я?
– Аня, не надо раздувать из мухи слона, – Михаил шагнул к ней, хотел обнять.
Она отстранилась.
– Это не муха. Это моя жизнь. И в ней нет места для меня.
Развернулась и вышла из кухни, не оглядываясь.
—
Ночь была долгой. Анна лежала в темноте, уставившись в потолок. Рядом сопел Михаил. Он пытался говорить, объяснять: «Мам просто такая, ты же знаешь. Она всю жизнь привыкла к идеальному порядку. Это не со зла. Ты привыкнешь».
*Привыкнешь.*
Это слово стучало в висках. Привыкнуть к тому, что тебя стирают? К тому, что ты – гостья в собственной жизни?
Утром Анна встала рано. На кухне, как всегда, безупречно убрано. Элеонора Сергеевна стояла у плиты, взбивала яйца для омлета. Движения отточенные, лицо сосредоточенное. Идеальная картинка.
Анна налила себе воды. Стояла у окна, глядя на серый двор. И вдруг поняла с ледяной ясностью: так будет всегда. Она может стараться, вкладывать душу, учиться – но на этой кухне, в этом доме всегда будет только одна королева. И это не она.
– Я уезжаю, – сказала Анна.
Элеонора Сергеевна не обернулась.
– Надолго?
– Не знаю. К родителям. На время.
– Истерика, – свекровь перевернула омлет на тарелку. – В наше время жены не сбегали из-за пересоленного супа.
– Это не про суп, – Анна поставила стакан в раковину. – Это про то, что в этом доме для меня нет места.
Когда Михаил проснулся, чемодан уже стоял в прихожей.
– Аня, давай поговорим нормально! – Он хватал её за руки, заглядывал в глаза. – Ты всё драматизируешь! Ну поругались, ну бывает! Мы же взрослые люди!
Анна высвободила руки.
– Это не про ссору, Миша. Это про то, что ты не видишь меня. Ты видишь картинку: жена, мать, дом. Всё работает, всё тихо. А что я чувствую – тебе неважно. Потому что, если начать разбираться, придется выбирать. А ты не хочешь.
– Я люблю вас обеих! – в его голосе была искренняя боль.
– Знаю, – Анна взяла чемодан. – Но любить мало. Нужно ещё слышать.
Дверь за ней закрылась тихо.
—
Дом родителей встретил её запахом борща и маминым взволнованным голосом:
– Анечка! Господи, что случилось?
Они сидели на кухне допоздна. Отец молчал, гладил её по плечу. Мама слушала, качала головой:
– Детка, он между двух огней. Это же его мама. Ему тяжело.
– А мне легко? – Анина спросила тихо.
– Нет, – Ольга вздохнула. – Тебе тяжелее. Потому что ты – не его кровь. А значит, всегда будешь доказывать, что достойна быть рядом.
– И что, так и жить? Доказывать?
– Или научить его видеть тебя. Не картинку. А тебя настоящую, – мама налила чаю. – Но это долго. И больно.
Анна обхватила кружку руками. Горячо.
– Не знаю, хватит ли у меня сил.
– Хватит, – отец заговорил впервые за вечер. – Ты моя дочь. У тебя железо в характере. Просто ты сама этого пока не знаешь.
Дни текли медленно. Анна работала удаленно, гуляла по старым улицам, спала в своей детской комнате. Михаил звонил каждый день. Сначала уговаривал вернуться, потом просто спрашивал, как дела. Голос становился всё тише.
– Я скучаю, – сказал он однажды.
– Я тоже, – честно ответила Анна. – Но скучать мало.
Прошла неделя. Потом ещё три дня.
В субботу Михаил приехал. Без звонка. Постучал в дверь, стоял на пороге с красными глазами.
– Что-то случилось? – Анина сердце сжалось.
– Мама заболела, – он прошел в прихожую, стянул куртку. – Грипп был. Тяжелый. Теперь она… она не встает. Врачи говорят, временная потеря обоняния и вкуса. Но для неё это…
Он не закончил. Не нужно было.
Анна представила Элеонору Сергеевну – железную, несгибаемую – лежащей в кровати. Без своего главного оружия. Без вкуса. Без запаха. Без того, что составляло всю её жизнь.
И вместо злорадства почувствовала что-то другое. Острое. Щемящее.
Жалость.
—
Анна вернулась через два дня.
Квартира встретила её тишиной. На кухне – немытая посуда. В раковине – кастрюля с пригоревшей кашей. Михаил сидел за столом, уткнувшись в телефон.
– Она в комнате, – сказал он, не поднимая глаз. – Ничего не ест. Я пытался готовить, но она говорит, что всё как бумага.
Анна прошла по коридору. Дверь в спальню приоткрыта. На кровати, укрывшись пледом, лежала Элеонора Сергеевна. Седые волосы растрепаны, лицо осунувшееся. Она смотрела в окно. Просто смотрела.
– Элеонора Сергеевна, – позвала Анна тихо.
Свекровь медленно повернула голову. Посмотрела – и снова отвернулась к окну.
– Уехала и вернулась. Чего хотела доказать?
– Ничего, – Анна присела на край кровати. – Вам нужно есть.
– Зачем? – голос был ровный. Пустой. – Всё равно ничего не чувствую. Как жевать вату.
Анна встала. Пошла на кухню. Михаил проводил её взглядом, но ничего не сказал.
Она сварила простой куриный бульон. Без изысков. Просто курица, морковь, лук, лавровый лист. Налила в пиалу, понесла в комнату.
– Попробуйте.
Элеонора Сергеевна скосила взгляд на пиалу. Поморщилась.
– Бумага. Всё бумага.
Анна поставила пиалу на тумбочку. Села рядом. Долго молчала. Потом сказала:
– А вы расскажите. Как он должен быть на вкус? Этот бульон. Я сделаю, как вы скажете.
Свекровь замерла. Повернула голову. Смотрела долго. В глазах – недоверие. Потом что-то другое. Что-то похожее на надежду.
– Сначала нужно обжарить косточки, – медленно начала она. – До румяной корочки. Потом холодная вода. Лук не резать. Опалить на конфорке, чтобы шелуха обуглилась. Тогда бульон будет золотой.
Анна слушала. Запоминала.
Они пошли на кухню.
Элеонора Сергеевна сидела на стуле, закутанная в халат. Анна делала всё, что та говорила. Обжаривала косточки. Опаливала лук. Снимала пену. Морковь не натирала, а резала крупно. Перец – горошком, не молотый.
– Теперь помешивай. Сильнее пожарь морковь.
Голос свекрови был сухой, как всегда. Но в нем появилось что-то живое. Интерес. Цель.
Они работали молча. Анина руки двигались, Элеонориных Сергеевниных слова направляли. Два человека. Один процесс.
Когда бульон был готов, Анна налила две пиалы. Подала одну свекрови.
Та взяла ложку. Попробовала. Лицо не изменилось.
– Почти, – сказала она. – Соли не хватает. Две крупинки. Не больше.
Анна добавила. Попробовала сама. Вкус стал ярче.
– Теперь правильно?
– Правильно.
Они доели в тишине.
Так прошло несколько дней. Анна готовила под диктовку Элеоноры Сергеевны. Свекровь не пробовала – не чувствовала. Но помнила. Каждый рецепт, каждую тонкость. И передавала это Ане. Не как приказы. Как знание.
Между ними больше не было той напряженности. Скорее – усталое перемирие.
Однажды вечером Анна готовила овощной суп. Элеонора Сергеевна сидела у окна, смотрела на улицу.
– Тот ужин, – вдруг сказала она. – С говядиной. Он пах… домашним. Теплым. Как у моей матери, когда я была маленькой. У меня так никогда не получалось.
Анна замерла, держа в руках половник.
Свекровь продолжала, глядя в окно:
– Я всегда боялась, что если позволю хоть крошку неидеального, всё развалится. Останется одна. И тогда Миша будет любить твои неидеальные, но теплые пироги больше, чем мои идеальные. И я стану не нужна. На своей же кухне.
Голос был ровный. Без драмы. Просто факт.
Анна опустила половник. Подошла. Села напротив.
– Вы думали, что я заберу у вас Мишу?
– Не думала. Знала. Потому что ты – живая. А я всю жизнь была правильной. Живых любят больше.
Анина глаза защипало.
– Я не хотела забирать. Я просто хотела быть. Рядом. Не вместо.
Элеонора Сергеевна кивнула.
– Знаю. Теперь знаю.
Они сидели молча. За окном темнело. Суп на плите тихо булькал.
– И что, – тихо спросила Анна, – теперь я вам нужна?
Элеонора Сергеевна наконец подняла на нее взгляд. В ее глазах не было ни прежней холодности, ни покорности. Была усталая ясность.
– Сегодня ты пересолила суп, – сказала она отрывисто. – Ровно на две крупинки. Завтра покажу, как сбивать соус «бешамель», чтобы не было комков. Если, конечно, у тебя есть время.
Анна посмотрела на нее, потом на варившийся на плите суп, в котором было ровно на две крупинки соли больше, чем нужно. И вдруг почувствовала, что это не поражение. И не победа. Это что-то третье. Только начинающееся.
– Время есть, – просто сказала она. – Показывайте.
Элеонора Сергеевна встала. Подошла к плите. Сняла крышку с кастрюли, вдохнула пар – по привычке, хотя ничего не чувствовала.
– Тогда слушай внимательно, – сказала она. – И записывай. Потому что «бешамель» – дело тонкое.
Анна достала блокнот.
И они начали.
