Галина Петровна Симакова услышала голоса раньше, чем открыла глаза. Она лежала на диване в летней кухне, укрытая клетчатым пледом, и сквозь дремоту до неё доходили слова, как вода сквозь песок, медленно и неотвратимо.
— Ты видела, опять она свои торты выставила? Прямо на окне. Как в витрине.
— А что, красивые. Мне понравился тот, с цветами, на Машин день рождения.
— Да брось ты. Покупные они. Откуда у Галки руки такие? Она же раньше в бухгалтерии сидела, с бумажками.
— Ну не знаю…
— А я знаю. Людмила Васильевна сказала, что муж её в городе берёт, в оптовом магазине, а она делает вид. Цену себе набивает.
Галина открыла глаза. Голубые занавески на окне колыхались от слабого ветра, солнце лежало на деревянном подоконнике широкой золотой полосой. Она лежала тихо, боясь пошевелиться, как будто одно её движение могло подтвердить то, что говорили снаружи. За прозрачным забором из металлических прутьев стояли соседки. Двое. Галина их видела сквозь прутья, как сквозь клетку. Только непонятно было ещё, кто в клетке.
Она встала, одернула фартук и вышла на крыльцо.
— Добрый день, женщины.
Те замолчали. Переглянулись. Та, что помоложе, Нина из пятого дома, покраснела и уставилась в землю. Другая, постарше, тётка Рая с её вечной ридикюлькой под мышкой, вскинула подбородок.
— Добрый, Галин. Хорошо спишь. Уже полдень.
— Работала до трёх ночи, — сказала Галина ровно. — Заказ был срочный.
— Ну-ну, — сказала тётка Рая, и в этом «ну-ну» было столько смысла, сколько Галина не смогла бы вместить, даже если бы захотела.
Она вернулась в кухню, прикрыла дверь и встала у плиты. Руки сами нашли ковш, налили воды, поставили на огонь. Чай. Сначала чай, потом думать.
За окном металлические прутья поблёскивали на солнце. Забор поставили пять лет назад, когда переехали сюда с Андреем. Андрей хотел глухой, из профлиста, чтобы никто не видел, как они живут. А Галина сказала: незачем прятаться, нам нечего стыдиться. Теперь она иногда жалела об этом.
Андрей вошёл с огорода, вытирая руки о штаны. Высокий, немного сутулый, с вечно прищуренными от солнца глазами. Увидел её лицо и остановился.
— Опять?
— Ну да, — сказала Галина. — Рая с Ниной стояли. Говорят, что торты покупные.
— Господи, — Андрей сел на табуретку. — Ты сама только что достала из духовки. Я же видел. Стоял рядом.
— Я знаю, что я сама. Но они говорят по-другому.
— Пусть говорят.
— Андрей, они говорят это людям. Людям, которые заказывают у меня торты.
Он помолчал. Встал, подошёл к окну, посмотрел на прутья забора.
— Знаешь что, — сказал он наконец. — Я давно говорю. Нам надо было поставить глухой.
— Это ничего бы не изменило. Они бы всё равно говорили.
— Но ты бы не слышала.
Галина усмехнулась. Слабо, не сердито.
— Я бы слышала. Здесь все всё слышат.
Посёлок Заречный не был маленьким. Восемьсот дворов, два магазина, своя управа, даже что-то вроде клуба, который работал только на Новый год и на день посёлка. Но жили здесь так, как живут везде в таких местах: в чужое окно смотреть было проще, чем в своё. Галина это поняла быстро, ещё в первый год. Но тогда казалось, что это ничего. Что можно.
Они переехали из города пять лет назад. Андрей получил хорошее место на местном предприятии, что-то связанное с обслуживанием линий электропередач, Галина уволилась из бухгалтерии и решила попробовать то, о чём думала давно. Выпечку. Торты. Она всегда пекла, сколько себя помнила. Ещё мать говорила, что у неё лёгкие руки. Тесто слушалось. Сливки не падали. Мастика не трескалась.
В летней кухне она оборудовала рабочее место, купила хороший стол, подставки, специальный холодильник. Научилась работать с кремом, с шоколадом, с карамелью. По ночам смотрела ролики, читала, пробовала. Первые заказы были от знакомых. Потом пошли через сарафанное радио. Потом появился аккаунт в сети, и дело потихоньку завертелось.
Но это всё было её. Её миром, её кухней, её руками. А посёлок смотрел сквозь прутья и решал по-своему.
—
Людмила Васильевна Горина жила в десятом доме, наискосок от Симаковых. Дом у неё был с претензией: крытая веранда, крашеный штакетник, клумба с петуньями, выстриженными так ровно, что казалось, кто-то приходит ночью с ножницами. Людмила Васильевна работала секретарём в поселковом совете, и эта должность давала ей право на осведомлённость во всём, что касалось Заречного. Она знала, кто платит за свет, а кто нет. Кто получил разрешение на пристройку, а у кого она стоит самовольно. Кто пьёт, кто изменяет, у кого дети не навещают.
Про Галину она говорила так:
— Я ничего плохого не думаю. Но согласитесь, откуда это берётся? Женщина всю жизнь с цифрами, и вдруг такие торты? Я сама видела в интернете похожие. Точь-в-точь.
Это было сказано в очереди в магазине. Галина не присутствовала, но ей пересказали потом в тот же день. Рассказала молодая женщина, Тамара, жившая через два дома и иногда заходившая поболтать.
— Ты не расстраивайся, — сказала Тамара, сидя у Галины на крыльце с кружкой чая. — Горина всегда так. Ей надо, чтобы все были чуть хуже её. Ты понимаешь?
— Понимаю, — сказала Галина. — Только от этого не легче.
— А ты плюнь.
— Тамар, она же людям рассказывает. Вот Катя Мороз заказала у меня торт на свадьбу дочери. Большой, на три яруса. Я три дня работала. А потом узнаю, что она отказалась. Позвонила и говорит: извините, мы передумали. Голос виноватый. Передумала она. Её Горина передумала за неё.
Тамара помолчала.
— Может, совпадение?
— Может. Только торт был уже наполовину готов. Я материалы купила. Деньги потеряла.
— Ты Андрею говорила?
— Говорила.
— И что?
Галина посмотрела сквозь прутья на пустую улицу.
— Он хочет к Гориной пойти. Поговорить. Я не пустила.
— Почему?
— Потому что от этого станет только хуже. Она же сразу разнесёт. Симаков явился скандалить. Жена его права не имеет работать, вот он и злится.
Тамара вздохнула.
— Да. Наверное, ты права. Знаешь, я просто скажу тебе. Есть ещё кое-кто, кто видит, что происходит. Не один человек. Просто молчат.
— Я заметила, — сказала Галина тихо. — Молчат.
И это молчание давило на неё, пожалуй, тяжелее, чем слова Гориной. Оно было какое-то вязкое, непонятное. Как будто люди стоят на берегу и видят, что кто-то тонет, но не уверены, стоит ли лезть в воду.
—
Андрей пришёл домой поздно. Галина слышала, как он разувается в коридоре, как идёт на кухню, как открывает холодильник.
— Галь, — позвал он.
— Здесь, — отозвалась она из летней кухни. Она ещё работала. Перед ней стоял торт на юбилей, заказанный Светой Карповой, заказчицей надёжной и давней.
— Иди сюда, поешь.
— Сейчас, мне осталось немного.
Она вышла через полчаса. Андрей сидел за столом, перед ним стояла тарелка с разогретым борщом, а рядом лежал телефон, который он смотрел с хмурым видом.
— Что? — спросила она.
— Прочитай.
Он передал ей телефон. На экране был местный чат, один из тех, где обсуждают посёлок. Галина никогда туда не заходила, считала это зряшным делом. Но теперь она читала.
«А вы знаете, что в те торты добавляют что-то? Моя дочь съела кусок и потом весь день есть хотела. Прям не могла остановиться. Это случайно?»
Дальше шли ответы. Кто-то смеялся, кто-то серьёзно обсуждал. Одна написала: «Слышала, что есть добавки, которые вызывают привыкание, как наркотик. Надо проверить.»
Горина не писала ничего. Её имени в переписке не было. Но Галина видела её там, за каждой строчкой, невидимую и довольную.
— Это кто написал? — спросила она, хотя это было не важно.
— Вера Соколова. Но Горина лайкнула.
Галина положила телефон на стол.
— Значит, теперь я наркоторговец.
— Галь…
— Нет, я серьёзно. Андрей, что мне делать? Написать туда? Объяснять? Звать их сюда, смотреть, как я работаю?
— Не знаю, — сказал он честно. — Я не знаю, что здесь правильно.
Она взяла ложку, попробовала борщ. Борщ был хороший, Андрей умел его варить лучше её. Она поела немного, молча, думая о чём-то своём.
— Ты знаешь, что меня больше всего задевает? — сказала она наконец.
— Что?
— Не то, что они говорят. А то, что люди, которые ели мои торты, люди, которым нравилось, которые говорили «Галина, как вкусно, спасибо», эти люди берут и верят. Берут и верят сразу. Без вопросов.
Андрей не ответил.
— Это что-то про меня говорит? — продолжала она. — Про то, что я здесь чужая? Или про них?
— Про страх, наверное, — сказал он медленно. — Люди боятся выступать против Гориной. Она ведь в совете. От неё зависит, выдадут тебе какую-то бумагу или нет. Дадут детскому саду дрова или нет. Ты понимаешь?
— Понимаю. Но они же едят мои торты. Едят, когда Горина не видит. А когда видит, молчат или кивают ей. Это, Андрей, называется по-другому. Не страхом.
Он накрыл её руку своей.
— Я тебе верю. Ты это знаешь?
— Знаю, — сказала она. — Знаю.
И это было правдой. Он верил. Он всегда приходил в кухню ночью, когда она работала, и приносил чай. Он возил её в город за материалами. Он никогда не говорил «брось это», даже когда первые полтора года она работала в убыток. Его поддержка была не в словах, а в том, что он просто был рядом, плечом, молча, как стена, к которой можно прислониться.
Только стена не помогала, когда выходишь во двор и видишь, как смотрят сквозь прозрачный забор.
—
Собрание назначили на вторую субботу сентября.
Галина узнала об этом за три дня. Позвонил Коля Ветров, муж Тамары, человек немногословный и обстоятельный, работавший в местной котельной.
— Галина Петровна, — сказал он. — Горина подала жалобу. На вас. В совет. На собрании будут разбирать.
— На каком собрании?
— Жителей. Плановое, но она включила ваш вопрос в повестку. Санитарные нормы, незарегистрированная деятельность, всё такое.
Галина стояла у окна и смотрела на забор.
— Спасибо, Коля.
— Вы придёте?
— Приду.
— Тамара говорит, чтобы вы не переживали. Там будут люди, которые…
— Спасибо, — повторила она. — Я слышу.
Она не переживала. Она была пуста, как ведро, из которого вылили воду. Пока не было ни злости, ни страха, только странная лёгкость, похожая на онемение.
Андрей, когда узнал, долго молчал. Потом сказал:
— Я поеду с тобой.
— Конечно, — сказала Галина.
— Я буду там стоять и молчать, — добавил он. — Потому что если начну говорить, то потом пожалею.
Она почти улыбнулась.
— Хорошо. Стой и молчи. Мне этого хватит.
—
Клуб в Заречном открывали редко, но собрание собрало почти полный зал. Галина не ожидала столько людей. Пришли пожилые и молодые, пришли семьями, пришли с детьми, которые сразу же начали бегать между рядами. Кто-то пришёл из любопытства. Кто-то по привычке: раз собрание, надо идти. Кто-то, Галина догадывалась, из-за неё.
Она сидела в третьем ряду рядом с Андреем. Он был в чистой рубашке, чисто выбрит, руки лежали на коленях спокойно. Она знала, что он не спокоен, но он держался.
Людмила Васильевна Горина сидела за столом президиума, рядом с председателем поселкового совета Геннадием Аркадьевичем, дядькой добродушным, но слабым, любившим покой больше справедливости. Горина была в сером костюме, с брошью на лацкане, волосы уложены. Она выглядела как человек, который пришёл на работу, а не на склоку. Это было умно. Галина это отметила.
Сначала разбирали другое: дорогу, уличное освещение, вывоз мусора. Галина сидела и слушала вполуха, чувствуя, как постепенно тяжелеет что-то в груди, медленно, как тесто на расстойке.
Потом Геннадий Аркадьевич кашлянул и сказал:
— Ну и последний пункт. По жалобе о незарегистрированной торговой деятельности и возможных нарушениях санитарных норм.
Зал притих.
Горина встала. Она не спешила. Поправила брошь. Оглядела зал.
— Уважаемые жители, — начала она. — Я понимаю, что вопрос деликатный. Мы все знаем Галину Петровну, она живёт среди нас пять лет. Я ничего личного не имею. Но есть вещи, которые касаются здоровья наших детей, и здесь я молчать не могу.
Пауза. Хорошая пауза, отработанная.
— Поступают сигналы, — продолжила она, — что кондитерские изделия, которые реализует Симакова, могут содержать пищевые добавки, влияющие на аппетит. Кроме того, производство ведётся в жилом помещении, без разрешения, без проверки санитарной службы. Я предлагаю назначить проверку. Для всех нас, для спокойствия.
Зал зашелестел. Галина слышала, как кто-то сзади говорит что-то тихо. Она не оборачивалась.
— Кто хочет высказаться? — спросил Геннадий Аркадьевич.
Поднялась тётка Рая.
— Я хочу сказать, что лично покупала. Торт был вкусный, не спорю. Но потом я полночи есть хотела. Это как объяснить?
Несколько человек закивали.
Галина встала.
— Можно мне?
Геннадий Аркадьевич кивнул, чуть виновато.
Она вышла вперёд и встала так, чтобы видеть зал. Андрей остался сидеть. Она чувствовала его взгляд у себя на спине, как ладонь.
— Я слушаю вас уже двадцать минут, — сказала она. — И у меня один вопрос. Кто из вас хоть раз спросил меня лично? Позвонил, зашёл, спросил: Галина, что ты кладёшь в свои торты?
Тишина.
— Никто, — сказала она. — Потому что проще услышать от другого человека и решить, что это правда. Я занимаюсь выпечкой три года. Я прошла курсы. Я работаю с сертифицированными продуктами. У меня есть все чеки. Если санитарная служба хочет прийти с проверкой, я открою им дверь в любой день. Мне нечего скрывать.
Горина сидела спокойно, чуть наклонив голову.
— Вот именно, — сказала она мягко. — Проверка покажет.
— Пусть покажет, — ответила Галина. — Но я хочу спросить вас, Людмила Васильевна, вы когда-нибудь пробовали мои торты?
Лёгкая пауза.
— Нет, — сказала Горина. — У меня диета.
— Значит, вы судите о том, чего не пробовали. На основании чужих слов.
— Я сужу на основании поступающих сигналов.
— Поступающих от кого?
Горина не ответила. Она слегка улыбнулась, как улыбаются люди, которые знают, что им не надо отвечать.
Галина посмотрела на зал. На Раю, которая смотрела в сторону. На Нину, которая рассматривала руки. На молодую женщину в углу, чью фамилию Галина не знала, которая смотрела на неё прямо и чуть кивнула, едва заметно.
Вот этот кивок она запомнила.
— Понятно, — сказала Галина. — Спасибо. Я услышала.
Она вернулась на место. Андрей тихо взял её руку.
Собрание продолжилось ещё немного. Решили назначить проверку. Геннадий Аркадьевич сказал что-то примирительное. Горина кивала с видом человека, который добился своего. Зал расходился шумно, все говорили сразу и ни о чём.
На улице Галина остановилась. Был вечер, сентябрьский, прохладный, пахло листьями и дымом. Андрей встал рядом.
— Ну? — сказал он.
— Ничего, — сказала она.
— Галь.
— Я в порядке.
— Ты не в порядке. Я вижу.
Она помолчала. Где-то за спиной её окликнула Тамара, но она не обернулась. Не сейчас.
— Андрей, — сказала она наконец, — я хочу продать дом.
Он не удивился. Он, кажется, ждал этого.
— Когда ты решила?
— Не знаю. Наверное, давно. Но поняла вот сейчас, только что. Когда смотрела на их лица.
— И куда?
— В город. Там есть возможности. Там люди не знают, что у нас прозрачный забор.
Он кивнул. Медленно, но кивнул.
— Хорошо, — сказал он. — Хорошо.
—
Проверка санитарной службы прошла через две недели. Пришли двое, молодой парень и женщина средних лет, серьёзная, деловая. Они ходили по кухне, смотрели на полки, на холодильник, на упаковки. Записывали что-то. Галина стояла в стороне, не мешала.
— Документы на продукты есть? — спросила женщина.
— Всё вот здесь, — Галина положила папку на стол. — Чеки, сертификаты, всё по числам.
Женщина просматривала, кивала.
— Хорошо. Замечаний у нас нет, — сказала она в конце. — Чисто у вас. Аккуратно.
— Спасибо, — сказала Галина.
Молодой парень уже у выхода обернулся и сказал неожиданно:
— Это ваши торты в интернете? С розами из крема?
— Мои.
— Красивые. Мама ваши работы смотрит иногда. Говорит, класс.
Галина улыбнулась. Первый раз за несколько дней по-настоящему.
— Передайте маме спасибо.
После того, как они ушли, она долго сидела на крыльце. Солнце уходило за деревья, длинные тени тянулись по двору. Прозрачный забор светился в закатном свете, каждый прут отдельно, как золотая нитка.
Она знала, что проверка ничего не изменит. Не для Гориной и не для тех, кто за ней. Люди слышат то, что хотят услышать. Это не новость, это просто факт. Как то, что тесто поднимается в тепле, а не в холоде.
Андрей вышел с двумя чашками кофе, сел рядом.
— Ну что?
— Всё чисто, — сказала она. — Как мы и знали.
— И Горина теперь?
— Горина теперь ничего, — сказала Галина. — Мы же всё равно уезжаем.
— Да, — сказал Андрей. — Уезжаем.
Они сидели и пили кофе. Над посёлком темнело небо, зажигались первые звёзды. Где-то залаяла собака и замолчала. Тихо.
— Ты жалеешь, что мы сюда переехали? — спросила она.
— Нет, — сказал он без паузы. — Здесь была твоя кухня. Здесь ты начала. Я не жалею.
— Я тоже, — сказала она, подумав. — Но здесь и закончила. Одно без другого не бывает.
—
Они продали дом в конце ноября. Покупатели нашлись быстрее, чем Галина думала, молодая пара с ребёнком, приехавшая из соседнего района. Жена работала учительницей, муж где-то на производстве. Они ходили по комнатам, смотрели, и было видно, что им нравится. Женщина заглянула в летнюю кухню и спросила:
— А здесь что делали?
— Торты пекла, — сказала Галина.
— Торты? — удивилась женщина. — Красиво. А тут окно хорошее, светлое.
— Да, — согласилась Галина. — Светлое.
Она не сказала больше ничего. Не объясняла, не рассказывала. Просто стояла у окна ещё одну минуту, смотрела на знакомый вид, на прозрачный забор, на пустую улицу за ним.
Потом вышла.
—
Городская квартира была маленькая и пахла штукатуркой. Третий этаж, потолки невысокие, вид из окна на другой дом. Андрею было неловко первые дни. Он привык к пространству, к огороду, к тому, что можно выйти и никого не видеть. Здесь были соседи сверху, соседи сбоку, лифт, который гудел по ночам.
— Привыкнешь, — говорила Галина.
— Ты-то привыкла?
— Я по-другому устроена, — говорила она. — Мне людей не жалко рядом. Мне жалко, когда люди рядом, но смотрят сквозь тебя.
Андрей думал об этом долго, она видела.
— Здесь тоже могут смотреть, — сказал он однажды.
— Могут, — согласилась она. — Но здесь хотя бы не через забор из прутьев. Здесь я сама выбираю, кому показывать кухню.
Работу она нашла на второй месяц. Кондитерская в центральном районе, небольшая, семейная, держала её пожилая пара, Светлана Борисовна и Феликс. Феликс занимался кофе и закупками, Светлана вела заказы и расчёты. Им нужен был человек, который умеет работать руками.
Галина пришла с портфолио, которое Андрей помог ей собрать ещё в посёлке. Фотографии тортов, подробное описание, отзывы. Светлана Борисовна листала молча, долго.
— Вы это сами делали? — спросила она наконец, показывая на один торт, четырёхъярусный, с ручной лепкой из мастики.
— Сама.
— В каких условиях?
— В летней кухне, — сказала Галина. — Тридцать квадратов. Без промышленного оборудования.
Светлана Борисовна посмотрела на неё с чем-то, что не было жалостью, но было близко к уважению.
— Хорошо, — сказала она. — Попробуем.
Первые недели Галина работала осторожно, прощупывала, как работает это место, как общаются здесь, каковы правила. Здесь тоже были свои привычки и свои иерархии. Но разница была в том, что здесь смотрели на руки, а не за забор.
Постепенно её торты начали пользоваться спросом. Сначала на них обращали внимание клиенты кондитерской. Потом пошли отдельные заказы. Светлана Борисовна добавила ей часы. Феликс предложил выделить угол под её работы, с маленькой витриной.
— Вы как? — спросил он как-то, наливая ей кофе. — Осваиваетесь?
— Да, — сказала она. — Здесь хорошо.
— Мы рады, что вы пришли. Светлана говорит, что у вас особый стиль.
— Какой?
— Говорит, тёплый. Как будто в торт вложено что-то живое.
Галина подержала кружку обеими руками.
— Это потому что я долго одна работала, — сказала она. — Когда долго один, вкладываешь в работу то, что некому сказать.
Феликс кивнул, не уточняя. Хороший человек.
—
Новости из Заречного приходили через Тамару, которая время от времени писала в мессенджер. Не каждый день, иногда редко, что-то короткое и без лишних слов. Тамара умела это.
В марте она написала: «У нас тут кое-что интересное. Позвони, если хочешь.»
Галина позвонила в воскресенье вечером. Андрей смотрел телевизор, она вышла на кухню.
— Привет, — сказала Тамара. — Как вы там?
— Нормально. Работаю. Андрей привыкает помаленьку. Что случилось?
— Горину убрали из совета.
Галина помолчала секунду.
— Как убрали?
— Она поругалась с новыми жителями. Там несколько семей купили землю, строятся. Молодые, активные, у них там своя позиция по застройке. Горина пыталась их прижать, как она умеет, через документы, через бюрократию. Они оказались юридически грамотными. Подали жалобы, сделали запросы, нашли несколько нарушений. Геннадий Аркадьевич в итоге её сдал. Она вышла из совета, официально по собственному желанию, но все всё понимают.
— Понятно, — сказала Галина.
— Ты как к этому? — спросила Тамара. — Не знаю, хотела ли я вообще рассказывать.
— Правильно, что рассказала, — сказала Галина. — Я рада, что ты позвонила.
— Ты не рада, что с ней так вышло?
— Тамар, я не знаю. Наверное, мне всё равно, что с ней вышло. Правда. Мне важно, что мы уехали. Что у меня сейчас есть работа, есть место, есть… свобода, что ли. Не то чтобы я за неё борولась специально, просто получилось. А Горина, она же всегда была такой. И будет такой. Независимо от того, в совете она или нет.
— Наверное, — согласилась Тамара. — Мне просто казалось, что тебе будет приятно узнать.
— Мне было бы приятно узнать это пять лет назад, — сказала Галина. — А сейчас это просто новость. Интересная, но просто новость.
Тамара засмеялась негромко.
— Хорошо тебе.
— Не всегда. Но сегодня да.
— Как торты?
— Хорошо. Недавно делала свадебный, четыре яруса, с живыми цветами в шоколаде. Фотографии пошли по городу. Новые заказы.
— Господи, я так за тебя рада.
— Спасибо. Ты как? Коля?
— Нормально. Коля говорит, что в посёлке стало поспокойнее без некоторых.
— Передай ему привет.
— Передам. Галь…
— Что?
— Ты не скучаешь? По посёлку?
Галина посмотрела в окно. За стеклом был городской вечер, огни, чужие окна, машины внизу. Ничего из того, к чему она привыкла за пять лет. Ни забора, ни огорода, ни этих тихих закатов над крышами соседних домов.
— Иногда скучаю, — сказала она честно. — По кухне своей. По свету там. У меня было такое окно, помнишь, я тебе показывала? Утром солнце прямо на стол ложилось.
— Помню.
— Вот по этому скучаю. А по остальному не особо.
—
Летом случилось ещё одно, о чём Галина не ожидала. Пришло сообщение в её аккаунт с фотографиями работ. Написала женщина по имени Марина, из Заречного.
«Здравствуйте, Галина Петровна. Я не знаю, помните ли вы меня. Я была на том собрании. Сидела в углу. Я тогда вам кивнула, вы, может, видели. Я хотела сказать вам спасибо. Не знаю за что точно. Просто вы тогда встали и сказали то, что сказали. А я не встала. И мне до сих пор стыдно. Я хочу заказать у вас торт на день рождения дочери. Если вы делаете заказы в город.»
Галина читала это сообщение дважды. Потом ещё раз.
Потом написала: «Помню вас. Конечно, делаю. Напишите, что хотите.»
И всё. Больше ничего.
Она не сказала Андрею о том, что написала эта Марина. Не потому что скрывала, а потому что некоторые вещи не надо переводить в слова. Они живут сами по себе, тихо, как дрожжи в тёплой воде.
—
Осенью, ровно через год после того собрания, Галина сидела в кондитерской после закрытия. Светлана Борисовна ушла раньше, Феликс задержался, но потом тоже ушёл. Галина осталась, чтобы закончить одну работу, торт для выставки, которую затеяла местная арт-группа. Им нужно было что-то особенное, они дали ей полную свободу.
Она работала в тишине. На улице шёл мелкий дождь, слышно было, как он барабанит по козырьку над дверью. Внутри было тепло, пахло шоколадом и ванилью. Горели рабочие лампы над столом, мягко и ровно.
Позвонил Андрей.
— Ты ещё там?
— Да, заканчиваю.
— Поздно.
— Знаю. Ещё час, наверное.
— Ладно. Я суп сварил.
— Хорошо. Спасибо.
Пауза.
— Галь.
— Что?
— Ты довольна? В смысле, вообще. Как тебе сейчас?
Она подняла взгляд от работы. Посмотрела на свои руки, испачканные в шоколаде. На стол, на инструменты, разложенные аккуратно. На витрину перед ней, где стояли её работы, фотографии, маленькие распечатки.
— Я не знаю, как ответить, — сказала она.
— Попробуй.
— Это странно. Я думала, что когда уеду, станет легче. Что что-то пройдёт. И прошло, это правда. Но я не ожидала, что будет и что-то другое. Не то чтобы хуже или лучше. Просто другое. Я работаю, мне нравится. Заказы есть. Здесь меня не знают через забор, знают через работу. Это честнее. Но я до сих пор иногда ловлю себя на том, что смотрю, есть ли за окном забор.
— И что?
— Нет забора, — сказала она. — Просто улица. Люди ходят. Не смотрят.
— Это хорошо, — сказал Андрей. — Наверное.
— Наверное, — согласилась она. — Иди спать. Я скоро.
— Суп не остынет, я накрыл.
— Ладно.
Она положила телефон. Взяла кисточку, вернулась к работе. Дождь за окном то утихал, то снова начинался. Фонарь на улице отражался в мокром стекле размытым пятном.
Торт на выставку получался странным и красивым одновременно. Она не планировала заранее, просто делала. Три яруса, тёмный шоколад, и сверху, как будто случайно, тонкие золотые нити из карамели, уходящие в воздух и ни за что не держащиеся.
Зачем она так сделала, она и сама не знала. Наверное, это просто вышло само.
—
На следующий день Светлана Борисовна пришла рано и сразу увидела торт.
— Господи, — сказала она тихо. — Это что такое?
— Для выставки, — сказала Галина. — Вы же знаете.
— Знаю. Но я не ожидала вот этого. Откуда вы взяли идею?
— Не знаю. Само вышло.
— Само, — повторила Светлана Борисовна. — Это «само» называется мастерством.
— Или настроением, — сказала Галина.
— У вас бывают плохие настроения?
— Бывают. Тогда торты другие. Аккуратные, правильные, но без этого.
— Без чего?
Галина подумала.
— Без воздуха, наверное, — сказала она. — Иногда есть воздух, иногда нет.
Светлана Борисовна смотрела на неё с тем выражением, которое у пожилых людей иногда появляется, когда они слышат что-то, что знали всю жизнь, но сами бы не сформулировали.
— Вы знаете, — сказала она, — я очень рада, что вы к нам пришли. Мне кажется, вы долго где-то прятались.
— Не прятала, — сказала Галина. — Меня прятали.
— Есть разница?
— Большая. Когда сам прячешься, всегда можно выйти. Когда прячут другие, надо сначала понять, что это они делают. А потом разрешить себе выйти.
Светлана Борисовна кивнула. Налила себе кофе. Протянула чашку Галине.
— Разрешили?
— Разрешила, — сказала Галина. Взяла чашку. Отпила. Посмотрела в окно, на улицу, на осенний город за стеклом.
За окном не было никакого забора. Просто улица, мокрая от ночного дождя, люди в куртках, голубь на карнизе, красный автобус вдали.
— А вы знаете, — сказала Светлана Борисовна, помолчав. — Феликс говорил, что надо было раньше нанять кого-то. Что без нормального кондитера мы теряем клиентов.
— Это правда?
— Правда. Но я всегда говорила, что нужно ждать правильного человека.
— И дождались?
— Судя по тому, что стоит вон там, — она кивнула на торт, — дождались.
Галина ничего не ответила на это. Просто допила кофе и вернулась к работе. Открыла ящик, достала инструменты, поставила перед собой новую заготовку.
Работа была. Руки знали, что делать. И воздух, кажется, был тоже.
За окном шёл город. Обычный, не знающий её имени, не знающий про забор из прутьев и про собрание в клубе, и про то, что когда-то один кивок незнакомой женщины в углу зала она запомнила лучше, чем всё остальное.
Не знал. И не надо.
—
Вечером того же дня Андрей позвонил ещё раз. Просто так.
— Ты как?
— Нормально. Работаю.
— Я купил муки. Ты говорила, что дома закончилась.
— Спасибо. Какой взял?
— Высший сорт, ту же марку.
— Хорошо.
Пауза.
— Галь.
— Что?
— Ничего. Просто так позвонил.
— Я поняла, — сказала она. — Спасибо.
— За что?
— За муку.
Он засмеялся негромко.
— Приходи пораньше, если получится.
— Постараюсь.
Она убрала телефон в карман. Взяла кисточку. Работала.
В окне напротив зажгли свет, и чужое освещённое окно отразилось в стекле рядом с её отражением, два огня рядом, не мешая друг другу.
Снаружи темнело. Где-то шёл дождь, здесь или там, она не знала.
