Телефон лежал на подоконнике, и Андрей смотрел на него, не беря в руки.
— Ну? — Марина вытирала руки о полотенце, стоя в дверях кухни. — Чего молчишь?
— Он говорит, на три дня всего. По работе приехал, гостиница дорогая.
— Нет.
— Марин…
— Нет, Андрей.
Он поднял телефон, положил обратно. Поднял снова.
— Это же брат.
— Я слышу. — Она перебросила полотенце на плечо. — А ты помнишь Саратов?
Андрей ничего не ответил. Потер лоб.
— Напомнить? — Марина прислонилась к косяку. — Сентябрь, Кирилл девять месяцев, у него температура тридцать восемь и два, мы на вокзале в полночь, потому что поезд задержали. Я тебе звоню твоему брату, говорю, пустите нас до утра, шесть часов, мы в машине посидим если что. Что он сказал?
— Марин, у него тогда…
— Что он сказал?
Андрей смотрел в окно. За стеклом ходил сосед Петрович, что-то тащил в сторону гаража.
— Он сказал, что у Галки голова болит и они уже спать легли.
— Вот. Галка с головной болью важнее твоего девятимесячного ребенка с температурой. Мы три часа в машине сидели, я Кирилла грела как могла. — Она убрала полотенце с плеча, сложила его. — Поэтому нет.
Андрей нашел на столе спичечный коробок, покрутил в пальцах.
— Я понимаю. Ты права.
— Я знаю, что права.
— Позвоню ему.
— Позвони.
Он вышел на крыльцо. Марина слышала через приоткрытое окно обрывки разговора. «Не получится… нет, не потому что… Дим, ну так вышло… Понимаю». Потом долгая пауза. Потом гудки.
Андрей вернулся, поставил телефон на зарядку.
— Обиделся?
— Само собой.
Марина кивнула. Взяла нож, начала резать лук для супа. Луковица попалась злая, глаза сразу защипало, и она отвернулась к окну, смаргивая.
— Андрей, — сказала она, не оборачиваясь.
— Что.
— Мы правильно сделали.
— Да, — сказал он. Голос был ровный, без интонации. — Правильно.
Кирилл топал по коридору, волок за собой пластмассовый самосвал. Колесо у самосвала отломалось три дня назад, он таскал его так, на трех колесах, и тот скребся по полу с противным звуком. Марина сто раз говорила выбросить. Кирилл не соглашался.
— Папа, смотри, он едет!
— Едет, — сказал Андрей и поднял его вместе с самосвалом. Кирилл засмеялся, попробовал вырваться. — Стой ты.
— Пусти, я сам!
Андрей поставил его на пол. Кирилл немедленно рванул обратно в комнату. Самосвал скрежетал.
Марина дорезала лук, смахнула со стола шелуху.
Через два дня позвонила свекровь.
Андрей взял трубку, и Марина по тому, как он распрямил плечи и слегка отошел в угол комнаты, сразу поняла кто.
— Да, мам… Да… Нет, я не рассорился… Мам, подожди…
Марина ушла в огород. У нее там стояли помидоры, уже пора было подвязывать, и она возилась с кольями, с веревкой, слушала, как гудят где-то над головой провода.
Андрей вышел через двадцать минут.
— Она приедет в пятницу.
— Ладно.
— Ты не против?
Марина посмотрела на него.
— А ты спрашивал, когда ты против чего-то, что она делает?
Он промолчал.
— Пусть приезжает, — сказала Марина. — Я не против.
Пятница пришла раньше, чем Марина успела выспаться нормально. Кирилл ночью два раза просыпался, один раз с плачем, один раз просто сидел в кровати и смотрел в темноту, и она лежала рядом, пока он снова не уснул. В семь утра он уже скакал на ней как на лошади.
Нина Сергеевна приехала в час дня на автобусе. Андрей поехал встречать на остановку. Марина убрала в доме, сварила борщ, почистила картошку на второе.
Они вошли в половине второго.
Нина Сергеевна была невысокая, широкая в плечах, с хозяйской походкой. Она всегда входила так, будто входила в свое. Оглядывалась. Чуть поджимала губы.
— Марина, здравствуй.
— Здравствуйте, Нина Сергеевна.
Они обнялись. Сухо, в воздух возле щеки.
Свекровь прошла в прихожую, не снимая пальто, огляделась.
— Дует тут у вас.
— Где дует? — спросил Андрей.
— Вот, от двери. Чувствуешь?
— Нет.
— А я чувствую. Надо уплотнитель. — Она прошла дальше, заглянула в кухню. — О, большая. Зачем такая большая?
— Нам нравится, — сказала Марина.
— Ну нравится. — Нина Сергеевна прошла в зал. Посмотрела на пол. — Это плитка?
— Ламинат, — сказал Андрей.
— Почему не плитка?
— Мам, нам так удобнее.
— Плитка теплее. Под плитку подогрев кладут. — Она прошла к окну, посмотрела в него. — До остановки далеко. Я пока шла…
— Мы на машине вас привезли, — сказал Андрей.
— Ну привезли. А если без машины? Сколько тут, полкилометра?
— Четыреста метров.
— Я говорю полкилометра.
Марина пошла на кухню. Помешала борщ. За стеной слышалось, как Нина Сергеевна что-то говорит Андрею, тот отвечает коротко, мать опять говорит, и голос у нее становился громче.
— Ты бы объяснил ей, — донеслось до Марины.
— Что объяснил, мам?
— Что брат же. Родная кровь. Его теперь и принять нельзя?
— Мам, тут другая история.
— Какая история? Ты мне объясни, что за история. Я не понимаю.
Кирилл прибежал на кухню, потянул Марину за джинсы.
— Мам, там баба Нина пришла.
— Я знаю, иди поздоровайся.
— Я боюсь.
— Чего боишься, ну-ка.
— Она громко говорит.
Марина присела перед ним.
— Ничего страшного. Иди скажи «здравствуйте», и можешь идти играть.
Кирилл потоптался, потом всё-таки пошел. Марина слышала, как он пробубнил «здрасте», как Нина Сергеевна сказала «ой, вымахал», как Кирилл немедленно убежал.
Обедали на кухне. Нина Сергеевна попробовала борщ, поставила ложку.
— Свекла разварилась.
— Мне так нравится, — сказала Марина.
— Разваренная свекла цвет теряет. Борщ должен быть красный.
— У нас бордовый.
— Вот я и говорю.
Андрей нашел хлеб, начал резать, хотя уже лежал нарезанный. Просто чтобы что-то делать.
— Сынок, — сказала Нина Сергеевна, — ты Диме позвони всё-таки. Объясни, что так получилось. Он же обиделся.
— Я знаю, что обиделся.
— Ну вот. Позвони.
— Мам, мы взрослые люди.
— Взрослые. А ведете себя как… — Она не договорила. Взяла хлеб. — Дима бы нашел место.
Марина подняла голову.
— Нина Сергеевна, а вы у него спрашивали, нашел бы он?
— Что?
— Когда мы с Кириллом на вокзале ночевали. Вы потом спрашивали у Димы, почему он нас не пустил?
Нина Сергеевна посмотрела на нее.
— Что значит «не пустил»? Там, насколько я помню, у Гали были гости.
— Не было никаких гостей. Он сказал, что они спят.
— Марина…
— Кириллу было девять месяцев. У него была температура. Мы три часа в машине сидели.
— Три часа. — Нина Сергеевна отложила ложку. — Ну три часа же, не три дня.
Андрей перестал резать хлеб.
Марина подвинула от себя тарелку.
— Вы правы. Всего три часа.
Она встала, взяла Кириллову тарелку, понесла в комнату кормить его там. Просто чтобы не сказать лишнего.
Нина Сергеевна прожила два дня. Она ходила по дому как по музею, трогала стены, смотрела в углы, иногда качала головой. Один раз залезла в шкаф в коридоре и сказала, что полки надо было делать пошире. Другой раз вышла из ванной и сообщила, что плитка там «дешевая». Марина спросила откуда она знает, та сказала «видно же». Андрей в этот момент вышел в огород.
На второй день вечером Нина Сергеевна сидела в зале, смотрела телевизор. Андрей был рядом. Марина мыла посуду.
— Сынок, — сказала Нина Сергеевна, — вот вы дом построили. Хорошо. Я рада. Только он же большой. Вы вдвоем с Кириллом.
— Втроем, мам.
— Ну втроем. А всё равно. Диме с Галей тоже надо, у них квартирка маленькая, ребеночек скоро. Может, дали бы комнату одну пожить. Временно.
Марина перестала тереть кастрюлю.
— Пока они встанут на ноги, — продолжала Нина Сергеевна. — Полгода, ну год.
— Мам, — сказал Андрей, — это не обсуждается.
— Почему не обсуждается? Я к тебе как к сыну…
— Мам.
Она помолчала. Взяла с подлокотника пульт, прибавила звук.
— Марина на тебя влияет, — сказала она через минуту. — Раньше ты такой не был.
— Каким не был?
— Таким. Закрытым.
— Я не закрытый. Я просто взрослый.
Нина Сергеевна уехала на следующий день. Андрей отвез ее на остановку, вернулся, прошел в дом, сел на табуретку в прихожей.
Марина стояла рядом.
— Ты как? — спросила она.
— Нормально.
Он снял куртку, повесил на крючок. Промазал, куртка упала. Поднял, повесил снова.
— Она сказала, что Дима ждет извинений.
— За что?
— Не знаю.
Марина подняла с пола Кириллов носок, который почему-то лежал у порога.
— Андрей, ты ничего ему не должен.
Он кивнул.
Суббота выдалась серая, без дождя, но небо такое низкое, что казалось, можно рукой достать. Андрей возился во дворе с забором, одна доска совсем прогнила, он ее выдрал и теперь подгонял новую. Марина красила раму у сараюшки, Кирилл крутился рядом, пару раз приложился пальцем к свежей краске, получил по рукам, ушел обиженный.
Калитка скрипнула в половине двенадцатого.
Марина обернулась.
Дима шел первым. Галя за ним, с сумкой. Следом, и вот это уже было неожиданно, тетка Зоя и ее муж Виктор Палыч. Виктора Палыча Марина видела раза три в жизни.
— О, хозяева! — сказал Дима громко, широко. — Принимайте гостей.
Он был высокий, шире Андрея в плечах, с той особой уверенностью в движениях, которая бывает у людей, привыкших, что их везде рады видеть.
Андрей воткнул гвоздь в доску. Медленно. Обернулся.
— Дим. Ты предупреждал?
— А что, надо предупреждать? Родственники, не чужие люди. — Дима уже шел по двору, смотрел по сторонам. — О, забор новый. Сам?
— Сам.
— Молоток. — Он хлопнул Андрея по плечу. — Дом покажешь?
Марина поставила кисть в банку с растворителем.
Галя подошла, неловко поцеловала ее куда-то в висок.
— Мы тут ненадолго, — сказала она. — Просто посмотреть.
— Угу, — сказала Марина.
Тетка Зоя уже шла к крыльцу. Виктор Палыч за ней. Дима с Андреем впереди.
Марина пошла за всеми.
В доме Дима сразу расширился. Он ходил из комнаты в комнату, открывал двери, смотрел в окна. Руки у него были везде. Он потрогал стену в зале, постучал по ней костяшками. Открыл дверцу встроенного шкафа в коридоре, заглянул внутрь.
— Мало полок.
— Нам хватает, — сказал Андрей.
— Нам хватает, — повторил Дима с такой интонацией, будто это было смешно. — Ну хватает так хватает.
Тетка Зоя зашла в кухню, огляделась.
— Большая, — сказала она.
— Специально делали, — сказал Андрей.
— Да. Ну большая. Нам бы столько, мы бы… — Она покачала головой. — Дорого, наверное?
— Не дешево.
— Ага. — Зоя подошла к плите, потрогала ручку. — Это что, встроенная?
— Встроенная.
— А. Ну. Мы бы такую не поставили. Нас простая устраивает.
Виктор Палыч стоял в дверях и молчал. Он вообще всегда молчал.
Галя сидела на краю табуретки у стола, смотрела на пол. У нее был живот уже заметный, она держала руки на нем, как держат что-то хрупкое.
Дима вернулся с осмотра второго этажа.
— Там комнаты неплохие, — сказал он Андрею, как будто делал замечание по объекту. — Только лестница скрипит.
— Знаю.
— Поправить надо.
— Знаю, Дим.
— Я бы сделал по-другому. У вас ступени крутые.
— Нам нормально.
— Ну вам нормально. — Дима сел на стул, который никто ему не предлагал. — Слушай, а плитка в ванной откуда? Польская?
— Отечественная.
— Видно. — Он не смотрел на Марину, говорил как бы в воздух. — Польская всё же лучше держит цвет. Эта пожелтеет через лет пять.
Марина взяла кисть из банки с растворителем. Поставила обратно.
Тетка Зоя начала открывать кухонные шкафчики. Просто так, без спроса. Посмотрела на полки.
— Хорошо, — сказала она. — Аккуратно. — И закрыла.
Она открыла второй шкаф. Марина наблюдала за ней.
— Зоя Ивановна, — сказала Марина.
— Что, дочка?
— Не надо в шкафы.
Тетка удивленно посмотрела на нее.
— Я ж просто смотрю.
— Не надо смотреть.
В кухне стало тихо. Виктор Палыч у стены кашлянул в кулак.
Дима повернулся к Марине.
— Ты чего?
— Ничего. Не надо в шкафы лазить.
— Она же родственница.
— Я понимаю, — сказала Марина. — Всё равно не надо.
Дима посмотрел на Андрея. Андрей смотрел в стол.
— Ладно, — сказал Дима. Голос у него стал другой. — Ладно.
Минута прошла. Галя что-то сказала про погоду. Зоя подхватила про какой-то огород. Виктор Палыч переставил ногу. Андрей встал, нашел на подоконнике какую-то бумажку, начал ее складывать.
— Слушай, Андрюх, — сказал Дима, — ты значит мать уже накрутил, что я тебя обидел?
— Никого я не накручивал.
— А она мне звонила, говорит, Андрей обиделся. Ты обиделся?
— Нет.
— Ну хорошо. Потому что я не понимаю, с чего обижаться. Я приехал в гости к брату, это нормально.
— Ты приехал без звонка, — сказал Андрей.
— Ну без звонка. И что? Мы же свои.
— Свои предупреждают.
Дима хмыкнул.
— Вот это правильно, — сказала Марина.
Дима посмотрел на нее.
— Что правильно?
— Что свои предупреждают. — Марина взяла губку, смахнула со стола крошки. — Свои вообще ведут себя по-другому.
— Это ты к чему?
— К Саратову.
Тетка Зоя зашуршала сумкой. Галя подняла голову.
— Причем тут Саратов, — сказал Дима. У него появилась легкая улыбка, которая должна была означать «мы серьезно об этом?»
— При том. — Марина повернулась к нему. — Мы позвонили тебе в полночь. Кириллу девять месяцев, температура, поезд задержали. Попросили пустить до утра.
— Слушай, тогда было…
— Ты сказал, что Галя нездорова и вы спите.
— Она и правда…
— Дима. — Марина остановила его. Не громко. Просто остановила. — Ты нас не пустил. Мы сидели в машине три часа с больным ребенком. Это было. И я это помню.
Дима перестал улыбаться.
— Ты три года это помнишь и теперь решила высказать?
— Я три года молчала. Теперь не молчу.
— Марина, — сказал он, и голос стал жестче, — ты мою семью рассорила. Брата против меня настроила. Мать расстроила. И теперь ты мне тут…
— Стоп, — сказал Андрей.
Все посмотрели на него.
Андрей сложил бумажку, которую крутил в руках. Положил на стол.
— Марина ничего не рассорила, — сказал он. — Не было никакого рассора. Ты приехал без предупреждения. Тебе не обязаны были открывать дверь. Мы свой дом строили четыре года. Сами. Без чьей-либо помощи.
— Это я знаю, — сказал Дима.
— Нет. Не знаешь. — Андрей говорил ровно, без крика. — Ты не знаешь, потому что не видел. Ты ни разу не приехал помочь. Ни разу. Зато приехать посмотреть — это пожалуйста. И шкафы открыть. И плитку покритиковать.
— Я просто говорю, что польская…
— Дим. — Андрей снова положил на него взгляд. — Уходите.
Пауза.
Тетка Зоя выдохнула. Виктор Палыч убрал руки в карманы.
— Ты серьезно? — спросил Дима.
— Да.
— Это ты нас выгоняешь?
— Прошу уйти.
Дима встал. Медленно, с тем видом, каким встают, когда хотят показать, что им всё равно, что это их выбор.
— Ладно, — сказал он. — Ладно, Андрей.
Галя поднялась тяжело, придерживая живот. Она ни разу за весь разговор не произнесла ни слова. Она и сейчас ничего не сказала, только поправила сумку на плече.
Тетка Зоя на выходе оглянулась.
— Зря вы так, — сказала она, ни к кому конкретно не обращаясь. — Зря.
Виктор Палыч промолчал.
Дима уже был у калитки. Он ее не придержал, она стукнула.
Андрей стоял в дверях и смотрел, как они идут по улице. Дима не оглянулся.
Марина мыла руки у раковины. Долго. Потом вытерла насухо.
Из комнаты прибежал Кирилл.
— Они уехали?
— Ушли.
— А обедать не будут?
— Нет.
— А мы будем?
— Будем, — сказала Марина. — Иди руки мой.
Он убежал. Зашумела вода в ванной.
Андрей зашел в кухню, сел на тот же стул, где только что сидел Дима. Посмотрел на стол. Бумажка, сложенная им, лежала на углу. Он взял ее, сложил еще раз, она не складывалась уже, и он просто смял ее и положил в карман.
Марина стояла у плиты.
— Ты как? — спросила она.
— Нормально.
Она кивнула. Поставила кастрюлю.
— Паша с Ленкой в пять приедут, — сказала она. — Ленка пирог обещала.
— Помню.
— Надо картошку отварить.
— Давай помогу.
Он встал, взял нож, начал чистить картошку. Кирилл вернулся с мокрыми руками, вытер их о штаны, потому что полотенце не нашел, и был пойман с поличным.
— Вот полотенце.
— Я уже вытер.
— О штаны — это не «вытер».
Кирилл засопел. Взял полотенце, потер руки, повесил криво.
— Иди, — сказала Марина.
Он убежал.
Картошка чистилась. Кастрюля начала подходить к кипению. В доме пахло едой и деревом, и ещё чем-то, что бывает в домах, где живут.
В начале пятого залаяла Жулька со двора. Марина посмотрела в окно.
Паша шел через двор. Длинный, нескладный, в рабочей куртке, которую он так и не сменил на нормальную за все годы. Следом Ленка, с сумкой и с чем-то завернутым в полотенце. Следом Серёга, холостой, всегда без предупреждения, но всегда вовремя, с пакетом в каждой руке.
Паша толкнул дверь.
— Жив?
— Жив, — сказал Андрей из кухни.
— Картошку чистишь? — Паша заглянул. — Уважаю.
— Заходите, заходите. — Марина уже принимала у Ленки полотенце с горячим.
— Пирог с капустой, — сказала Ленка. — Только из печи, осторожно.
— Ты прелесть.
— Я знаю.
Серёга поставил пакеты.
— Там колбаска, огурцы, хлеб. И мороженое Кириллу, пусть сам прячет, а то съедите.
— Мы не съедим! — крикнул Кирилл из комнаты. Он всё слышал.
— Ты слышишь, — сказал Серёга. — Уже бежит.
Кирилл прибежал действительно через пять секунд. Серёга торжественно вынул мороженое. Начался ритуал с «куда прячем» и «это мое».
Андрей домыл руки, вышел. Паша уже сидел на табуретке, закинув ногу на ногу, смотрел на потолок.
— Балку в кухне перекрасить надо, — сказал он.
— Вижу.
— Облезла немного. Снизу вон, видишь?
— Вижу, Паш.
— У меня краска осталась от сарая. Та же или нет?
— Та же, я у тебя и брал.
— Ну вот. На следующих выходных приеду, подкрашу.
— Да я сам.
— Ну сам так сам. — Паша опустил взгляд с потолка. — Что-то у тебя рожа такая.
— Какая?
— Как будто нервный был.
Андрей сел напротив.
— Родня приезжала.
Паша понимающе кивнул. Ничего не сказал.
— Дима с женой. Тетка Зоя с мужем. Без предупреждения.
— Весело.
— Не очень.
За стеной Ленка и Марина разговаривали, перебивая друг друга, смеялись над чем-то. Кирилл отстаивал права на мороженое. Серёга притворялся, что хочет его отнять.
— Они по шкафам лазили, — сказал Андрей.
Паша поднял бровь.
— По шкафам?
— Зоя открывала, смотрела что там. Плитку покритиковали. Ламинат покритиковали. Дима сказал, что лестница скрипит и он бы сделал по-другому.
Паша посмотрел на него.
— А ты что?
— Попросил уйти.
Пауза.
— Хорошо, — сказал Паша.
— Мать расстроится.
— Расстроится, — согласился Паша. — И что?
Андрей потер переносицу.
— И ничего. Просто расстроится.
— Слушай, — сказал Паша, — я тут год назад лестницу тебе помогал. Помнишь, мы с Серёгой ступени подгоняли?
— Помню.
— Жарко было. Серёга себе молотком по пальцу зарядил, матерился как… — Паша оборвал себя. — Ну, громко. Мы там часов пять были.
— Я помню.
— И плитку в ванной Серёга клал. Он же ж плиточник, ты забыл? Он её ровнее никакой польской не положит.
— Я помню, Паш.
— Ну и. — Паша встал, потянулся. — Кто лазит по шкафам, тот не строил. Кто строил, тот не лазит по шкафам. Логика простая.
Он пошел на кухню.
Андрей сидел еще минуту. Потом встал тоже.
На кухне уже накрывали. Ленка командовала, Марина подавала, Серёга резал колбасу широкими кусками, и Марина говорила ему, что можно потоньше, и он говорил, что толще вкуснее. Кирилл сидел на высоком стуле с мороженым и смотрел за всем этим с видом человека, у которого всё хорошо.
Паша сел, закинул руку на спинку стула.
— Серёг, там у тебя пальцы срослись нормально?
— Какие пальцы?
— Ну, когда ты тут ступени прибивал.
Серёга посмотрел на левую руку.
— А, ноготь до сих пор кривой. Видишь? — Он показал. — Вот этот. Вырос криво.
— Производственная травма, — сказал Паша серьезно.
— Медаль мне за это.
— Медаль, — согласился Паша. — Или хотя бы компот.
— Компот есть? — спросил Серёга у Марины.
— Есть.
— Тогда я согласен.
Ленка поставила пирог на середину стола. Корочка была золотая, плотная.
— Ну, — сказала она. — Налетайте.
Кирилл сполз со стула, мороженое осталось на тарелке.
— Ты же мороженое ел, — сказал Серёга.
— И пирог тоже буду.
— Логика, — сказал Паша.
Андрей взял нож, отрезал Кириллу кусок. Тот схватил, немедленно откусил половину.
— Горячо!
— А ты не торопись.
— Горячо же!
— Я говорю, не торопись.
Ленка смеялась. Серёга потянулся за колбасой. Паша рассказывал что-то про соседа, который покрасил забор в синий и теперь улица выглядит как кино про море.
— Про какое море? — спросила Марина.
— Ну, про такое. Где синее всё.
— Может, человеку нравится.
— Может, нравится. Синий забор. — Паша взял кусок пирога. — Нет, ну правда синий.
— И что?
— И ничего. Синий.
Андрей налил себе компот. Отпил.
— Паш, — сказал он, — а ты когда крышу крыли, в тот дождь. Ты чего приехал? Я же говорил, перенесем.
Паша пожал плечами.
— Ну мы уже собрались.
— Промокли все.
— Ну промокли. — Паша снова пожал плечами. — Крышу перекрыли.
— Я говорю, зачем в дождь.
— Андрей, — сказал Паша, — мы двадцать лет знакомы. Когда ты последний раз выбирал, ехать или не ехать, когда у меня что-то было?
— Ну.
— Вот. Поэтому в дождь.
Серёга кивнул, не прерывая жевания.
Кирилл уже доел пирог, слез со стула, притащил самосвал на трех колесах. Поставил на колени к Серёге.
— Он сломан, — сообщил Кирилл.
— Вижу.
— Его надо починить.
— Можно попробовать. — Серёга взял самосвал, посмотрел. — Колесо потерял?
— Да. Где-то.
— Найдем. Поищем.
— Оно маленькое.
— Маленькое найдем.
