– Оленька, ну прости меня, дочка, – голос матери в трубке звучал виновато и устало. – Я понимаю, что прошу о многом, но она так растерялась, когда узнала, что в той гостинице ремонт начался. Всего на неделю, ну максимум десять дней.
Ольга прижала телефон к уху плечом, продолжая нарезать овощи для салата. За окном кухни сгущались майские сумерки, где-то внизу хлопнула дверь подъезда, послышались голоса соседей.
– Мама, я не против помочь, но ты же знаешь, у нас квартира небольшая. Двушка всего. И Андрей работает дома по вечерам, ему тишина нужна.
– Валя очень тихая, скромная женщина. Она в больницу ходит на процедуры, остальное время будет где-то гулять или сидеть, читать. Ей же нужно только переночевать. Оля, я бы сама её к себе взяла, но я же в Калуге, а ей здесь, в Москве, лечиться надо. У неё спина совсем плохая, грыжи, знаешь ли.
Ольга вздохнула. Она хорошо знала эту интонацию матери, когда та чувствовала себя в долгу перед кем-то. Людмила Петровна всю жизнь помогала всем подряд, часто в ущерб себе. Дочь унаследовала эту черту, хотя и пыталась с ней бороться.
– Хорошо, мам. Пусть приезжает. Только предупреди её, что у нас действительно тесновато. Диван в гостиной освободим.
– Спасибо тебе, солнышко! Я так благодарна! Валя тоже очень признательна, она обещала не доставлять хлопот. Вы её даже не заметите!
После разговора Ольга долго стояла у окна, глядя на огни вечернего города. Тридцать два года она прожила на свете, из них последние три, в браке с Андреем. Эта квартира была их первым общим гнёздышком, купленным в ипотеку, каждый квадратный метр которого они обустраивали с любовью. Гостиная с раскладным диваном, спальня, крохотная кухня и совмещённый санузел. Конечно, можно было потесниться на неделю.
– Кто это звонил? – Андрей вышел из спальни, потягиваясь. Он работал программистом, и последние дни засиживался за компьютером допоздна, доделывая проект.
– Мама. Помнишь, она говорила про свою дальнюю родственницу, которая должна была в Москву на лечение приехать?
– Ту, что в гостинице должна была остановиться?
– Ну да. Там ремонт начался, и мама попросила нас приютить её на неделю.
Андрей нахмурился, почесал затылок.
– Оль, ты же знаешь, я сейчас проект сдаю. Мне сосредоточиться надо. А тут чужой человек в квартире.
– Мама сказала, она тихая, скромная. Будет целыми днями в больнице. Только переночевать. Андрюш, ну нельзя же отказать. Женщина больная, одна в чужом городе.
Он обнял жену за плечи, прижал к себе.
– Ладно. Раз обещала, значит, обещала. Только предупреди, чтобы после девяти вечера тишина была. Мне в наушниках работать неудобно.
Валентина Семёновна приехала в субботу утром. Ольга открыла дверь и увидела на пороге невысокую полноватую женщину лет пятидесяти восьми, с усталым лицом и потухшим взглядом. В руках у неё был потёртый чемодан на колёсиках и большая сумка с продуктами.
– Здравствуйте, Оленька, – проговорила гостья тихим, каким-то заискивающим голосом. – Простите, что вторгаюсь. Людмила Петровна так настаивала, а у меня просто не было выбора.
– Проходите, пожалуйста, – Ольга посторонилась, пропуская её в прихожую. – Раздевайтесь, сейчас чаю попьём.
Валентина Семёновна сняла потёртое пальто, под которым оказалась мятая серая кофта и тёмная юбка. Она виновато улыбнулась, оглядываясь по сторонам.
– Какая у вас уютная квартирка. Чистенько так, аккуратно. Я постараюсь вам не мешать, честное слово.
Они прошли на кухню. Андрей, услышав голоса, вышел поздороваться. Валентина Семёновна пожала ему руку обмякшей ладонью, не глядя в глаза.
– Очень приятно. Спасибо, что согласились меня приютить. Я понимаю, как это неудобно для вас.
– Ничего страшного, – ответил Андрей вежливо, но без особого тепла. – Устраивайтесь.
За чаем Валентина Семёновна рассказывала о своих болячках. Говорила монотонно, подробно, со всеми медицинскими терминами. Грыжи позвоночника, остеохондроз, защемление нерва, уколы, капельницы, массаж. Ольга кивала, поддакивала, хотя уже через десять минут ей стало тоскливо слушать весь этот медицинский каталог.
– Вам показать, где что у нас? – наконец прервала она поток жалоб.
– О, да, конечно, спасибо, – Валентина Семёновна поднялась, взяла свой чемодан.
Ольга провела её в гостиную, где уже был разложен диван, застелен свежим бельём.
– Вот здесь вы будете спать. Полотенца вот, чистые. Ванная вон там, – она показала рукой. – Если что-то нужно, не стесняйтесь, спрашивайте.
– Спасибо, милая. Какая вы заботливая. Прямо как Людмила Петровна. Она всегда такая добрая была.
Гостья начала распаковывать чемодан прямо на диване. Ольга хотела выйти, но Валентина Семёновна вдруг остановила её:
– Оленька, а у вас случайно нет какой-нибудь подушечки под спину? А то эти диванные очень мягкие, мне нельзя на мягком.
– Сейчас посмотрю, – Ольга прошла в спальню, порылась в шкафу, нашла небольшую жёсткую подушку, которую они использовали в машине.
– Вот, попробуйте эту.
Валентина Семёновна потрогала, покивала.
– Подойдёт. А одеяло, простите, не слишком тяжёлое? Мне нельзя тяжёлое, у меня сердце.
– Это лёгкое, синтепоновое.
– А можно где-то потеплее? А то я мёрзну по ночам.
Ольга сглотнула раздражение.
– Сейчас принесу ещё одно.
Она принесла ещё одно одеяло, потом ещё одну подушку, потому что первая оказалась жёсткой, но низкой, а надо было жёсткую и высокую. Потом пришлось искать ночник, потому что Валентина Семёновна боялась темноты и не могла спать в полной темноте, но и яркий свет ей мешал. Когда всё наконец было устроено, прошло больше часа.
– Вы отдыхайте, – сказала Ольга, чувствуя усталость. – Мы вас к обеду позовём.
– Спасибо, родная. Я, может, немножко полежу. Дорога меня совсем измотала.
Вечером, когда гостья уснула, Андрей тихо сказал жене на кухне:
– Слушай, а она всегда так… подробно всё обсуждает?
– Ну, ей же больно, неудобно. Старается устроиться поудобнее.
– Да я не против. Просто она уже два часа моталась туда-сюда по квартире, то воду просила, то окно открыть, то закрыть. Я думал, она тихая будет.
– Первый день, обживается. Завтра она в больницу пойдёт, целый день её не будет.
Но на следующий день Валентина Семёновна никуда не пошла. Она проснулась поздно, около одиннадцати, вышла на кухню в халате, который принесла с собой, и объявила, что плохо себя чувствует.
– Давление скачет, – пожаловалась она, присаживаясь на стул. – Наверное, с дороги. Сегодня надо отлежаться.
– Может, врача вызвать? – забеспокоилась Ольга.
– Да нет, что вы. Я попью своих таблеток, полежу. Завтра пойду в больницу.
Она попила таблеток, но лежать не пошла. Устроилась в гостиной на диване, включила телевизор. Громко. Андрей, который собирался поработать в выходной, скривился, но промолчал, ушёл в спальню, закрыл дверь. Звук всё равно просачивался.
К обеду Валентина Семёновна вышла на кухню и с интересом наблюдала, как Ольга готовит.
– Ой, а вы так много жарите? Мне, знаете, нельзя жареное. У меня холецистит.
– Я могу отварить вам отдельно курицу.
– Ах, не нужно, не хочу вас затруднять. Я что-нибудь из своего поем.
Она достала из своей сумки контейнер с чем-то, поставила в микроволновку. Через минуту по кухне поплыл резкий запах рыбы. Ольга поморщилась, но опять промолчала.
За обедом Валентина Семёновна ела свою рыбу, попутно комментируя блюда хозяев.
– Ой, а вы картошку с маслом? Я бы не стала, это же холестерин. И соли многовато, наверное. Мне врач вообще запретил соль. А мясо какое-то жестковатое, нет?
Андрей уронил вилку, посмотрел на жену красноречивым взглядом. Ольга еле заметно покачала головой, мол, потерпи.
После обеда гостья опять устроилась на диване и проспала до вечера. Проснулась, когда молодые уже собирались ужинать, и снова отправилась на кухню. На этот раз она сама достала из холодильника продукты, начала что-то готовить, занимая всю плиту.
– Вы не против? – спросила она, уже когда сковородки шипели на конфорках. – Я быстренько.
– Нет, конечно, – ответила Ольга, хотя они с Андреем голодные стояли в сторонке и ждали, когда освободится хоть одна конфорка.
Валентина Семёновна готовила медленно, обстоятельно, параллельно рассказывая о своей жизни. О том, как она одна осталась после смерти мужа, как дети разъехались и не помогают, как трудно ей живётся на пенсию, как все вокруг неблагодарные и чёрствые.
– Вот вы, молодые, не цените, что у вас есть, – вздыхала она, помешивая что-то в кастрюле. – Квартира, работа, здоровье. А когда состаришься, поймёшь, как это всё важно.
Ольга с Андреем переглянулись. Им было по тридцать с небольшим, квартира в ипотеку, работа с утра до вечера, усталость хроническая. Но спорить не хотелось.
К концу первой недели терпение начало заканчиваться. Валентина Семёновна так и не сходила в больницу. Каждое утро она жаловалась на плохое самочувствие, на давление, на боли, на головокружение. Днём лежала на диване, смотрела телевизор, ела, спала. Вечером опять оккупировала кухню, готовила свою еду, рассказывала о своих несчастьях.
Она перестала извиняться за неудобства. Напротив, начала вести себя всё более свободно. Могла встать среди ночи, пойти на кухню, греметь посудой. Могла включить телевизор в шесть утра, когда хозяева ещё спали. Могла зайти в спальню без стука, чтобы попросить что-то из шкафа.
– Оленька, а у вас нет тапочек потеплее? Эти холодноватые.
– Валентина Семёновна, а вы не могли бы стучать, прежде чем войти в спальню?
– Ой, извините, я думала, вы уже встали. А тапочки найдутся?
Ольга выдохнула, пошла искать тапочки. Нашла свои, старые, тёплые. Отдала гостье. Та примерила, покачала головой.
– Маловаты. У вас случайно нет побольше?
– Нет.
– Жаль. Ну ладно, походу в этих.
Через два дня гостья попросила дать ей ключи от квартиры.
– Неудобно всё время вас дёргать, когда вы на работе, – объяснила она. – Я же не могу сидеть дома, мне гулять надо, воздухом дышать.
Ольга колебалась, но отказать было неловко. Она дала запасные ключи. В тот же вечер Валентина Семёновна вернулась домой раньше хозяев, приготовила ужин, расставила свою посуду по всей кухне. Когда молодые пришли с работы уставшие и голодные, на кухне уже не было места.
– Ой, а вы так рано? – удивилась гостья. – Я думала, вы позже придёте. Ну ничего, я сейчас быстренько доем, и всё ваше.
Она ела медленно, жевала тщательно, запивала чаем, параллельно листала какой-то журнал. Андрей стоял, прислонившись к стене, и смотрел на неё взглядом, в котором читалось плохо сдерживаемое раздражение. Ольга трогала его за руку, шептала: «Потерпи, ещё три дня».
Но через три дня Валентина Семёновна не уехала. Она объявила, что врач назначил ей дополнительные процедуры, и ей нужно остаться ещё на неделю.
– Ну что мне делать? – всплеснула она руками. – Здоровье дороже. Вы же не против? Я постараюсь вам не мешать.
Ольга хотела сказать, что против, что хватит, что пора бы и честь знать. Но в глазах гостьи было что-то такое, какая-то настырная уверенность в своей правоте, что слова застряли в горле.
– Ещё неделю, – тихо сказала она.
– Спасибо, родная. Ты такая добрая, прямо как мать твоя.
В тот вечер Андрей не выдержал.
– Оля, это уже перебор, – сказал он, когда они наконец остались одни в спальне. – Она живёт тут уже десять дней, и никуда не собирается. Никакого лечения, никаких процедур. Лежит на диване, жрёт наши продукты, командует нами. Я больше не могу.
– Что мне делать? Выгнать её?
– А почему нет? Это наша квартира, наша жизнь. Мы не обязаны содержать её.
– Андрюш, она же больная, одинокая. Мама просила.
– Твоя мама просила на неделю. Неделя прошла. Пусть едет к себе или ищет другой вариант.
– Дай ей ещё немного времени. Она же действительно больная.
– Больная! – Андрей сдавленно рассмеялся. – Она скачет тут как коза, жрёт за троих, орёт по телефону до полуночи. Какая она больная?
Он был прав, и Ольга это понимала. Но выгнать человека, да ещё родственницу матери, было выше её сил.
На следующей неделе ситуация вышла на новый уровень. Валентина Семёновна заявила, что диван в гостиной ей неудобен, что у неё болит спина, и она не может больше спать на раскладном диване.
– Мне врач сказал, нужна жёсткая ровная поверхность, – объяснила она. – А у вас в спальне большая кровать. Может, мы поменяемся? Я бы поспала недельку на кровати, а вы тут, на диване. А?
Ольга онемела от наглости этого предложения.
– Валентина Семёновна, это наша спальня. Мы не можем спать на диване в гостиной.
– Почему? Вы же молодые, здоровые. Вам всё равно где спать. А мне нужно лечение.
– Нет. Извините, но нет.
Лицо гостьи потемнело.
– То есть вы отказываете больной женщине в элементарной помощи?
– Мы приютили вас, когда вам было некуда деваться. Но спальня, это наше личное пространство.
– Понятно, – холодно сказала Валентина Семёновна. – Значит, я вам в тягость. Что ж, думала, Людмила Петровна вырастила добрую дочь, а вы, оказывается, эгоистка.
Она развернулась и ушла в гостиную, демонстративно хлопнув дверью. Ольга стояла на кухне, чувствуя, как внутри всё кипит от обиды и злости. Эгоистка. Она, которая две недели терпела капризы, хамство и бесцеремонность чужого человека, эгоистка.
Вечером пришёл Андрей. Ольга рассказала ему о разговоре. Муж побледнел от ярости.
– Всё, хватит. Завтра я сам с ней поговорю.
– Андрюш, не надо. Я сама разберусь.
– Как ты разберёшься? Она уже на шею села и ноги свесила. Ещё неделя, и она потребует, чтобы мы съехали, а она тут осталась.
Слова оказались пророческими. На следующий день, в субботу, Валентина Семёновна объявила, что к ней приедет подруга.
– Ненадолго, на пару дней. Ей тоже лечиться нужно, а денег на гостиницу нет. Вы не против?
– Мы против, – твёрдо сказал Андрей. – Извините, но у нас нет места для ещё одного человека.
– Как это нет? Вы же спите в спальне вдвоём, там ещё кто-то поместится.
– Что?! – Ольга не поверила своим ушам.
– Ну да. Кровать же большая. Зачем ей пропадать? Моя подруга совсем тихонькая, вы её не заметите.
– Вы предлагаете нам спать втроём на одной кровати?! – голос Андрея дрожал от сдерживаемой ярости.
– Почему втроём? Вы можете на диване, а мы с подругой в спальне.
– Валентина Семёновна, вы о чём вообще?! Это наша квартира!
– Ну и что? Я думала, вы добрые люди, христиане. А вы, оказывается, жадные. Даже больной женщине не хотите помочь.
– Мы вам помогали две недели! – вскрикнула Ольга. – Мы пустили вас к себе, кормили, терпели все ваши капризы! И это называется жадностью?!
– Капризы, – передразнила Валентина Семёновна. – Я просто хотела нормальных условий. Но вы, молодёжь, думаете только о себе. Вам лишь бы не напрягаться. А я вам что, чужая? Я же вас знаю с детства практически!
– Вы видели меня два раза в жизни! – Ольга чувствовала, как слёзы подступают к горлу. – Два раза! И то мельком, когда я была ребёнком!
– Не важно. Людмила Петровна просила вас обо мне позаботиться, а вы вот так.
– Мама просила приютить вас на неделю. Неделя давно прошла.
– Да? Ну хорошо. Тогда я позвоню Людмиле Петровне и скажу ей, какая у неё неблагодарная дочь. И вообще, выставлять больного человека на улицу, это, между прочим, уголовно наказуемо.
Она развернулась и вышла, оставив молодых супругов в полной растерянности.
– Она блефует, – сказал Андрей, когда дверь за гостьей закрылась. – Никакой уголовной ответственности тут нет.
– Но она позвонит маме. И мама будет переживать, винить себя.
– И что? Пусть переживает. Это она нам эту мегеру подсунула.
– Не говори так. Мама не виновата. Она думала, что Валентина Семёновна действительно нуждается в помощи.
– Ну так и помогла. А теперь пусть разгребает последствия.
Но Ольга не могла так просто отмахнуться. Людмила Петровна всю жизнь посвятила детям, помогала всем и всегда. Она жила одна в небольшой квартире в Калуге, после смерти отца пять лет назад. Дочь навещала её раз в месяц, звонила каждую неделю. Мать никогда не жаловалась, не просила о помощи. И вот теперь она попросила, один раз, об одном одолжении. И что, отказать?
Вечером того же дня Валентина Семёновна вернулась с прогулки весёлая и довольная. Она прошла на кухню, достала из сумки продукты, начала готовить ужин.
– Я с подругой созвонилась, – сообщила она между делом. – Она послезавтра приезжает. Я ей сказала, что вы не против.
– Мы против, – повторил Андрей.
– Ну, это вы сейчас так говорите. А потом подумаете и согласитесь. Людмила Петровна, кстати, просила передать вам привет. Я ей рассказала, как вы меня приняли. Она очень рада.
– Вы ей позвонили?
– Конечно. Мы же старые подруги. Часто созваниваемся.
Ольга почувствовала, как что-то сжалось в груди. Старые подруги. Мама никогда не упоминала о Валентине Семёновне как о подруге. Она говорила «дальняя родственница», «знакомая ещё моей матери». Но если они часто созваниваются, значит, мама действительно близко к сердцу примет, если дочь выставит гостью.
Ночью Ольга не могла уснуть. Лежала, глядя в потолок, слушая, как в соседней комнате гремит телевизор. Валентина Семёновна имела привычку засыпать под включённый телевизор, и звук был такой громкости, что слова были слышны даже через стену.
– Оль, ты не спишь? – тихо спросил Андрей.
– Не сплю.
– Что будем делать?
– Не знаю. Чувствую себя загнанной в угол.
– Послушай, а давай позвоним твоей маме. Объясним ситуацию. Она же адекватный человек, поймёт.
– Боюсь, она расстроится. Будет думать, что это из-за неё мы поссорились.
– Мы не поссорились. Мы просто не хотим, чтобы в нашем доме командовала чужая тётка.
– Хорошо. Завтра позвоню.
Но на следующий день позвонить не получилось. С утра Валентина Семёновна объявила, что плохо себя чувствует, и попросила Ольгу сбегать в аптеку за лекарствами. Список был длинный, аптека далеко. Пока Ольга ходила, прошло больше двух часов. Когда она вернулась, гостья уже чувствовала себя лучше и собиралась на прогулку.
Днём Ольга позвонила матери, но та не ответила. Перезвонила вечером.
– Мама, нам надо поговорить.
– Оленька, прости, я сейчас не могу. У меня гости. Перезвоню позже, хорошо?
– Мам, это важно.
– Я понимаю, дочка. Но правда не могу сейчас. Вечером обязательно перезвоню.
Но вечером не перезвонила. Ольга ждала до одиннадцати, потом решила, что мать, видимо, забыла или заснула. Написала сообщение: «Мам, нам надо срочно поговорить про Валентину Семёновну». Ответа не было.
На следующее утро, в воскресенье, в дверь позвонили. Андрей открыл и увидел на пороге пожилую женщину с огромным чемоданом.
– Здравствуйте, я Раиса, подруга Вали. Она меня ждёт.
Валентина Семёновна выбежала из гостиной, радостно закричала:
– Рая! Наконец-то! Проходи, проходи!
Они обнялись, расцеловались. Раиса прошла в квартиру, оглядываясь с любопытством.
– Вот, значит, где ты обосновалась. Неплохо, неплохо.
– Да уж, не жалуюсь, – Валентина Семёновна бросила многозначительный взгляд на хозяев. – Молодые постарались.
Андрей стоял, не зная, что сказать. Ольга вышла из спальни, увидела новую гостью, остолбенела.
– Валентина Семёновна, мы же говорили…
– Ой, да ладно, не прибедняйтесь, – отмахнулась та. – Места хватит. Рая будет со мной в гостиной спать. Вы даже не заметите её.
– Точно, точно, – закивала Раиса. – Я тихая, как мышка.
Она оказалась полной противоположностью тихой мышке. Говорливая, шумная, с громким смехом. К обеду обе дамы расположились в гостиной, включили телевизор на полную громкость, пили чай, ели пирожки, которые Раиса привезла с собой, хохотали, обсуждали знакомых.
Ольга с Андреем сидели на кухне, как в осаде.
– Всё, я звоню в полицию, – сказал Андрей. – Пусть выгоняют их отсюда.
– Подожди. Давай сначала попробуем поговорить.
– О чём тут говорить?! Они нас из собственной квартиры выживают!
Но Ольга уже шла в гостиную. Обе женщины повернулись к ней с недовольными лицами.
– Валентина Семёновна, Раиса, мне очень жаль, но вы не можете здесь оставаться. Это наша квартира, и мы не давали согласия на ещё одного гостя.
– Ой, да ладно, – махнула рукой Валентина Семёновна. – Не жадничайте. Подумаешь, один лишний человек.
– Мы не жадничаем. У нас просто нет места. И мы устали. Мы хотим жить в своём доме спокойно.
– А мы вам мешаем? – Раиса наигранно удивилась. – Мы же ничего такого не делаем. Сидим тихонько.
– Вы орёте на весь дом! Телевизор на полную громкость! У нас вся квартира пропахла вашими пирожками!
– Ах вот оно что, – Валентина Семёновна сложила руки на груди. – То есть мы вам неприятны. Понятно. Ну что ж, Людмила Петровна будет в курсе, какая у неё дочка выросла.
– Причём тут мама?! – голос Ольги сорвался на крик. – При чём тут она?! Вы обманом проникли в наш дом, вы используете нас, командуете, хамите!
– Мы хамим? – возмутилась Раиса. – Да мы вам не то что не хамили, мы вам ещё и помогали! Вон, я пирожков напекла!
– Которых никто не просил!
– Неблагодарные, – покачала головой Валентина Семёновна. – Ну ладно. Если мы вам тут не рады, скажите прямо. Только учтите, выгонять пожилых больных женщин на улицу, это статья. Можете потом в суде объясняться.
Ольга развернулась и вышла. В глазах стояли слёзы ярости и бессилия. Андрей встретил её на пороге кухни, обнял.
– Оля, хватит. Я сам сейчас их выставлю.
– Нет, подожди. Я позвоню маме. Пусть она сама скажет им, чтобы уезжали.
Она набрала номер матери. Людмила Петровна ответила не сразу.
– Оленька, здравствуй, доченька.
– Мам, у нас проблема. Валентина Семёновна привела сюда ещё одну женщину, и они отказываются уезжать.
– Как это отказываются?
– Так. Говорят, что мы их выгоняем, грозятся в суд подать. Мам, я не могу больше. Она живёт тут три недели, командует нами, хамит. А теперь ещё и подругу притащила.
В трубке повисла тишина.
– Мама?
– Я здесь, дочка. Слушаю тебя.
– Что мне делать? Скажи ты ей, чтобы уехала. Она же тебя слушается.
Ещё одна пауза.
– Оля, боюсь, она меня не слушается. Валя, она… она сложный человек. Я думала, что она изменилась, но, видимо, ошиблась.
– То есть ты знала, что она такая?
– Подозревала. Но надеялась, что нет. Прости меня, доченька. Я думала, делаю доброе дело, а создала вам проблему.
– Мам, не в этом дело. Скажи, что мне делать.
Людмила Петровна вздохнула.
– Знаешь, я сейчас подумала… У Вали же есть квартира в Подмосковье. Она мне рассказывала. Небольшая, однокомнатная, но своя. Она её сдаёт.
– То есть ей есть куда ехать?
– Конечно. Она может в любой момент выселить квартирантов и жить там. Но ей удобнее у вас.
Ольга почувствовала, как внутри что-то оборвалось. Значит, всё это время Валентина Семёновна просто использовала их. Не потому что ей некуда было деваться, а потому что так удобнее. Бесплатно, можно командовать, можно капризничать.
– Мам, я её выгоню. Прямо сейчас.
– Погоди. Не выгоняй. Дай мне пару дней. Я что-нибудь придумаю.
– Что ты придумаешь? Она не уедет по-хорошему.
– Уедет. Вот увидишь. Только дай мне время.
Ольга не понимала, как мама может повлиять на ситуацию из Калуги, но согласилась. Ещё два дня. Если за два дня ничего не изменится, она сама выставит обеих гостей, чего бы это ни стоило.
Эти два дня были адом. Валентина Семёновна с подругой вели себя как полноправные хозяйки. Занимали ванную по два часа. Готовили на кухне, заполняя всё своими продуктами и посудой. Смотрели телевизор до глубокой ночи. Делали замечания хозяевам, если те, не дай бог, включали свет в коридоре, когда дамы уже спали, или шумели на кухне рано утром.
– Вы могли бы потише, – говорила Валентина Семёновна, высовываясь из гостиной. – Люди спят. Не все же работают, как вы.
Андрей стиснул зубы и молчал. Ольга боялась, что он сорвётся, и тогда скандала не избежать.
На третий день, в среду вечером, раздался телефонный звонок. Валентина Семёновна взяла трубку, и лицо её изменилось.
– Что?! Когда?! Боже мой!
Она что-то быстро говорила, потом положила трубку, схватилась за голову.
– Рая, собирайся! У меня в квартире прорвало трубу! Затопило всё! Соседи говорят, надо срочно ехать!
– Как прорвало?! – Раиса вскочила.
– Не знаю! Квартиранты мои позвонили, кричат, что вода по колено! Надо срочно ехать, а то вообще всё испортится!
Обе дамы заметались по квартире, собирая вещи. Валентина Семёновна причитала, всплёскивала руками, Раиса суетилась, помогая ей паковать чемодан.
– Вот беда-то какая! Что же теперь делать?! Мебель вся испортится, ремонт насмарку!
Ольга с Андреем стояли в сторонке, наблюдая за этой суматохой. Через полчаса обе гостьи, нагруженные чемоданами и сумками, уже стояли на пороге.
– Ну, спасибо вам за гостеприимство, – на ходу бросила Валентина Семёновна. – Может, ещё увидимся как-нибудь.
Дверь хлопнула. Тишина.
Андрей и Ольга переглянулись.
– Это правда? – тихо спросил Андрей.
– Не знаю. Но мне плевать. Главное, что они уехали.
Они обнялись, стоя посреди прихожей. Квартира казалась опустошённой и одновременно освобождённой. Как после тяжёлой болезни.
Через час позвонила мать.
– Оля, как дела?
– Мама! Они уехали! У Валентины Семёновны в квартире прорвало трубу, они уехали разбираться.
– Вот как, – голос матери прозвучал как-то странно. – Ну и хорошо. Значит, всё обошлось.
– Мам, ты чудом какая-то. Как ты узнала, что там труба прорвалась?
Людмила Петровна засмеялась.
– А никакая труба не прорвалась, доченька.
– Как?
– Это я попросила Валиных квартирантов позвонить ей и сказать про аварию. Заплатила им тысячу рублей. Они, конечно, сначала не поняли, зачем это нужно, но деньги взяли и позвонили. Изобразили панику, крики. Валя клюнула.
Ольга опешила.
– Мама! Ты… ты обманула её?
– А что мне оставалось делать? Она бы вас так и терроризировала. Пришлось действовать хитростью.
– Но когда она поймёт, что это обман, она же вернётся!
– Не вернётся. Я уже с ней поговорила. Сказала, что знаю про её квартиру, про то, что она могла там жить, но предпочла к вам въехаться. Объяснила, что так больше нельзя. Она, конечно, обиделась, наговорила мне всякого. Но больше к вам не сунется, я уверена.
– Мам, я не знаю, что сказать.
– Ничего не говори. Это я виновата, что впустила её в вашу жизнь. Надеялась, что она изменилась, но люди редко меняются, Оленька. Запомни это.
После разговора Ольга рассказала всё Андрею. Тот долго молчал, потом покачал головой.
– Твоя мама, она удивительная женщина.
– Да. Она всегда умеет найти выход.
Они сидели на кухне, пили чай, наслаждаясь тишиной и покоем. Квартира снова была их. Но что-то внутри изменилось. Словно открылась какая-то дверь, за которой был мир, о котором они раньше не задумывались. Мир, где под маской родства и болезни могут скрываться эгоизм и манипуляция. Мир, где доброта может быть использована против тебя. Мир, в котором нужно уметь говорить «нет».
Через неделю к ним приехала Людмила Петровна. Она привезла пирогов, как всегда, и села на кухне с дочерью пить чай.
– Мам, а ты видела Валентину Семёновну после того случая?
– Видела. Заходила к ней на днях.
– И как она?
– Как всегда. Обиженная, несчастная. Рассказывала соседкам, какие вы неблагодарные, как плохо с ней обошлись.
– И что ты ей сказала?
Людмила Петровна отпила чаю, задумчиво посмотрела в окно.
– А ничего не сказала. Слушала. Потом встала и ушла. Знаешь, Оленька, я всю жизнь думала, что надо всем помогать, всех жалеть. Но с возрастом понимаешь, что есть люди, которым помощь не нужна. Им нужна власть. Им нужно, чтобы ты плясал под их дудку, чувствовал себя виноватым. И чем больше ты помогаешь, тем больше они требуют.
– Но ведь она действительно больная, одинокая.
– Больных и одиноких людей много. Но не все ведут себя как Валя. Большинство скажет спасибо, постарается не мешать, уедет вовремя. А она превратила вашу квартиру в свою вотчину. Почему?
– Не знаю.
– Потому что могла. Потому что ты позволила. Вот урок, доченька. Добротой нельзя злоупотреблять. Но если ею злоупотребляют, надо уметь остановить это. Не жестокостью, а твёрдостью.
Ольга кивнула. Слова матери ложились куда-то глубоко, в то место, где формируются убеждения.
– А квартиранты её, они что, правда поверили, что ты просто хочешь разыграть Валю?
Людмила Петровна улыбнулась.
– Нет. Я сказала им правду. Что она терроризирует мою дочь, и мне нужно её выманить оттуда. Они, оказывается, сами её на дух не переносят. Постоянно звонит, контролирует, требует отчётов. Вот и согласились помочь.
– То есть все её не любят.
– Наверное. Но она об этом не знает. Или не хочет знать. Такие люди живут в своём мире, где они жертвы, а все вокруг, злодеи.
Они замолчали. За окном сгущались летние сумерки, в квартире было тихо и уютно. Андрей сидел в гостиной, работал за компьютером. Всё было как раньше, и одновременно как-то иначе.
– Мам, а если она всё-таки когда-нибудь вернётся?
– Не вернётся. Я ей ясно дала понять, что больше на меня рассчитывать не стоит. И на тебя тоже.
– А вдруг у неё опять проблемы? Она же родственница.
Людмила Петровна посмотрела дочери в глаза.
– Родство, это не пропуск в чужую жизнь, Оля. Это не индульгенция на плохое поведение. Да, мы можем помогать родным. Но в разумных пределах. И только тем, кто это ценит.
– Получается, мы её бросили.
– Нет. Мы просто перестали позволять ей нас использовать. Это разные вещи.
Ольга хотела возразить, но слов не нашлось. Где-то в глубине души она понимала, что мать права. Но признать это означало признать, что доброта имеет границы. А это было страшно.
– Знаешь, доченька, – продолжила Людмила Петровна, накрывая её руку своей, – когда ты была маленькой, я учила тебя быть хорошей девочкой. Слушаться, помогать, не перечить. И ты выросла хорошей. Но я забыла научить тебя главному. Тому, что ты имеешь право сказать «нет». Что твоё пространство, твоя жизнь, это святое. И никто, даже родственник, не может туда вламываться и устанавливать свои порядки.
– Мне казалось, что отказать, это эгоизм.
– Отказать человеку в помощи, когда он действительно нуждается, это эгоизм. Но отказать манипулятору, который использует твою доброту, это самозащита.
Они сидели ещё долго, разговаривая обо всём и ни о чём. Мать гладила дочь по руке, и Ольга чувствовала, как что-то внутри распутывается, становится яснее.
Когда Людмила Петровна уезжала, она обняла дочь на прощание и тихо сказала:
– Береги себя и Андрея. И помни, твой дом, это твоя крепость. Не пускай туда тех, кто может её разрушить.
Ольга кивнула, провожая мать до лифта.
Вернувшись в квартиру, она прошла по комнатам. Всё было на месте. Диван в гостиной снова просто диван, а не чужая территория. Кухня пахла их обычным ужином, а не резкой рыбой. В спальне лежали их вещи, и никто не требовал уступить кровать.
Андрей вышел из-за компьютера, обнял её сзади.
– Ну что, пережили?
– Пережили.
– Думаешь, она правда больше не появится?
– Не знаю. Но если появится, я уже не пущу.
– Правда?
– Правда.
Он поцеловал её в макушку.
– Вот и хорошо. А то я уже думал, нам придётся переезжать из собственной квартиры.
Они рассмеялись. Но смех был с оттенком горечи. Потому что в шутке была правда. Ещё немного, и они могли действительно оказаться где-то на диване у друзей, а Валентина Семёновна с подругой хозяйничали бы в их доме.
Вечером, уже в постели, Ольга вдруг спросила:
– Андрюш, а если бы мама не придумала эту историю с трубой, что бы мы сделали?
Он помолчал.
– Не знаю. Наверное, вызвал бы полицию. Или выставил бы их сам, скандал так скандал.
– А если бы они подали в суд?
– Пусть подают. У них нет никаких прав на нашу квартиру. Никакого договора найма, ничего. Максимум, что могли бы инкриминировать нам, это выставили больных старушек на улицу. Но они не на улице были бы, у Валентины есть своя квартира.
– Значит, мы зря боялись.
– Не зря. Мы боялись не суда. Мы боялись показаться плохими. Бессердечными. Эгоистами.
Ольга задумалась.
– Да. Наверное, так.
– Но мы не плохие, Оль. Мы просто хотим жить в своём доме спокойно. И это нормально.
Она повернулась к нему, прижалась.
– Я люблю тебя.
– И я тебя.
Они лежали в тишине, и Ольга думала о том, сколько всего произошло за эти три недели. Как изменилось её представление о доброте, о границах, о родстве. Раньше ей казалось, что родственникам надо помогать всегда, несмотря ни на что. Теперь она понимала, что помощь должна быть взаимной. Что нельзя позволять другим разрушать твою жизнь во имя абстрактного долга.
Но понимание это далось нелегко. И всё равно где-то внутри осталось чувство вины. Как будто она предала кого-то, кого должна была защищать.
– Оль, ты ни в чём не виновата, – тихо сказал Андрей, словно прочитав её мысли. – Слышишь? Ни в чём.
– Откуда ты знаешь, о чём я думаю?
– Знаю. Ты думаешь, что могла бы потерпеть ещё, пойти на уступки, что-то придумать. Но нет. Ты сделала всё, что могла. Даже больше. А Валентина Семёновна использовала это. И это её вина, а не твоя.
Ольга хотела возразить, но слова застряли в горле. Потому что он был прав. Она действительно сделала всё, что могла. И даже больше. А то, что произошло дальше, было не её выбором.
Она закрыла глаза, прижавшись к тёплому боку мужа. За окном шумел вечерний город, где-то далеко сигналили машины, смеялись люди. Жизнь шла своим чередом, и в ней всегда были те, кто давал, и те, кто брал. Важно было не потеряться между этими полюсами. Не стать ни жертвой, ни хищником. Просто оставаться собой.
На следующее утро, когда Андрей ушёл на работу, Ольга решила прибраться в квартире. Вымыла полы, вытерла пыль, поменяла постельное бельё. Квартира засияла чистотой, пахло свежестью и домом.
Она стояла у окна, глядя на улицу, когда зазвонил телефон. Незнакомый номер.
– Алло?
– Оленька, здравствуйте, это Раиса. Подруга Валентины Семёновны.
Сердце ухнуло вниз.
– Здравствуйте.
– Вы не могли бы передать Вале, что она у вас забыла свой шарфик? Синий такой, шерстяной. Ей очень нужен, она просила узнать.
Ольга растерялась.
– Я не видела никакого шарфика.
– Поищите, пожалуйста. Может, за диваном или в шкафу. Валя очень переживает.
– Хорошо, поищу. Если найду, позвоню.
– Спасибо. И ещё, Оленька, не обижайтесь на Валю. Она просто такая, привыкла всё контролировать. Но она не со зла.
Ольга хотела сказать что-то резкое, но сдержалась.
– До свидания.
Она положила трубку и прошла в гостиную. Заглянула за диван, в шкаф. Никакого шарфика. Скорее всего, это был повод позвонить, проверить, как дела. Или попытка вернуться в их жизнь хоть как-то.
Ольга усмехнулась. Нет уж. Не выйдет.
Она набрала номер Раисы, коротко сказала:
– Шарфика нет. Если Валентина Семёновна хочет что-то найти, пусть ищет у себя дома.
И отключилась.
Всё. Точка.
Вечером она рассказала об этом Андрею. Тот одобрительно кивнул.
– Правильно. Иначе они будут названивать, придумывать поводы. А потом скажут, что забыли там что-то ценное, и попросят пустить поискать. А там, глядишь, и осядут снова.
– Думаешь, они на такое способны?
– Уверен. Таким людям палец в рот не клади.
Ольга задумалась. Неужели мир настолько жесток, что нужно постоянно быть начеку, не доверять, подозревать? Или это просто реальность, о которой она раньше не задумывалась?
– Знаешь, Оль, – сказал Андрей, разогревая ужин, – мне кажется, эта история нас многому научила.
– Чему?
– Тому, что доброта без границ, это не доброта. Это слабость, которую используют. Настоящая доброта, она с умом. Помогаешь тем, кто действительно нуждается, но не позволяешь манипулировать собой.
– Но как отличить, кто нуждается, а кто манипулирует?
– По поведению. Тот, кто нуждается, благодарен. Старается не доставлять хлопот. Уезжает вовремя. А манипулятор требует, командует, считает, что ему все должны.
Ольга кивнула. Логика была железной. И всё же где-то в душе сидел червячок сомнения. А вдруг Валентина Семёновна действительно не понимала, что ведёт себя неправильно? Вдруг ей просто не хватало внимания, заботы, и она так неумело их требовала?
Но потом она вспомнила, как гостья требовала спальню. Как привела подругу без спроса. Как откровенно хамила и грозила судом. Нет. Это было осознанное поведение. Это была попытка подчинить, захватить, установить свою власть.
И с этой мыслью стало легче.
Прошла неделя. Потом ещё одна. Никаких звонков, никаких сообщений. Людмила Петровна рассказала, что Валентина Семёновна живёт в своей квартире, ругается с квартирантами, жалуется соседям на неблагодарных родственников. Но к Ольге больше не обращалась.
Жизнь вернулась в привычное русло. Работа, дом, вечера вдвоём. Иногда приезжала мать, они пили чай, разговаривали. Людмила Петровна больше не упоминала о Валентине Семёновне, и Ольга была ей за это благодарна.
Но одна мысль не давала покоя. Если бы не хитрость матери, если бы пришлось выгонять гостей самим, хватило бы у неё сил? Или она бы так и продолжала терпеть, пока это не разрушило бы её брак, её здоровье, её жизнь?
Она не знала ответа. И это пугало.
Однажды вечером, когда они с Андреем сидели на кухне, она спросила:
– А если бы мама не придумала эту аферу с трубой, ты бы правда их выгнал?
Андрей посмотрел на неё.
– Да. Выгнал бы.
– Как?
– Собрал бы их вещи, поставил у двери и сказал, чтобы уходили. Если бы отказались, вызвал бы полицию.
– А если бы они устроили скандал?
– Пусть устраивают. Я не собирался позволять им разрушать нашу жизнь.
Ольга помолчала.
– А я, наверное, не смогла бы.
– Почему?
– Потому что мне страшно. Страшно показаться плохой, бессердечной. Страшно, что меня осудят.
Андрей взял её за руку.
– Оль, а кто тебя осудит? Твоя мама? Она сама придумала, как избавиться от Валентины. Я? Я был готов их вышвырнуть уже через неделю. Друзья? Они бы тебя поддержали. Так кто?
Ольга задумалась. Действительно, кто? Валентина Семёновна? Её подруга? Соседи, которые ничего не знают о ситуации? Абстрактное общественное мнение?
– Наверное, я сама себя осуждаю.
– Вот именно. Ты сама выстроила себе в голове эту тюрьму, где нельзя сказать «нет», нельзя отказать, нельзя защитить свои границы. Но это ложь, Оль. Ты имеешь право на свою жизнь. И точка.
Слова мужа как будто открыли какую-то дверь в её сознании. Она имеет право. На свою жизнь. На свой дом. На своё спокойствие. И это не эгоизм. Это норма.
Тогда почему ей так трудно было это принять?
Может быть, потому что всю жизнь её учили быть удобной. Не высовываться. Не конфликтовать. Уступать. И эта программа сидела так глубоко, что даже в критической ситуации она не могла от неё избавиться.
Но теперь, когда всё позади, когда гости уехали и дом снова был их, она могла посмотреть на ситуацию со стороны. И увидеть, как близко они подошли к краю. Ещё немного, и семья могла разрушиться. Не от измены или потери любви, а от банального нежелания установить границы.
– Спасибо, – тихо сказала она.
– За что?
– За то, что был рядом. За то, что не упрекал меня. За то, что терпел вместе со мной.
Андрей улыбнулся.
– Мы же семья. Вместе и в горе, и в радости, и в паразитирующих родственницах.
Они рассмеялись. И в этом смехе была свобода. Свобода от страха, от вины, от навязанных представлений о том, как надо.
Через месяц Людмила Петровна снова приехала в гости. Они сидели на кухне, пили чай с пирогами, и мать вдруг спросила:
– Оль, а ты не жалеешь, что так всё получилось с Валей?
Ольга задумалась.
– Жалею, что пришлось идти на хитрость. Но не жалею, что она уехала.
– А я жалею, что втянула вас в это. Думала, помогу человеку, а создала проблему.
– Мам, ты не виновата. Ты не могла знать, что она такая.
– Могла. Должна была. Валя всегда была непростой. Даже в молодости. Но я думала, с возрастом люди меняются. Становятся мудрее, добрее. Ошиблась.
– Зато мы теперь знаем, как поступать в таких ситуациях.
Людмила Петровна посмотрела на дочь с гордостью.
– Да, знаете. И это главное. Знаешь, Оленька, жизнь, она сложная штука. Там нет готовых ответов. Нельзя всегда быть только добрым или только жёстким. Нужен баланс. И главное, нужно уметь слушать себя. Что тебе говорит внутренний голос? Если он кричит, что что-то не так, надо слушать. Не заглушать, не игнорировать, а слушать.
– Мой внутренний голос кричал с первого дня, – призналась Ольга. – Но я не хотела его слышать.
– Почему?
– Потому что боялась показаться плохой.
– А теперь?
– Теперь я понимаю, что хорошая, это не та, которая всем угождает. Хорошая, это та, которая умеет отстаивать свои границы, не разрушая при этом других.
Людмила Петровна кивнула.
– Золотые слова. Запомни их. И передай своим детям, когда они появятся.
Они помолчали. За окном наступал вечер, город загорался огнями, и всё было так, как должно быть. Спокойно, привычно, уютно.
– Мам, а ты больше не общаешься с Валентиной Семёновной?
– Нет. Я решила, что в моей жизни нет места людям, которые используют доброту против тебя. Жизнь коротка, чтобы тратить её на токсичные отношения.
– Не жалко? Вы же столько лет знакомы.
– Знакомы, но не близки. А жалко, знаешь что? Жалко времени, которое я потратила на эту дружбу. Жалко, что вовремя не поняла, кто она. Но лучше поздно, чем никогда.
Ольга обняла мать.
– Ты самая мудрая.
– Нет, доченька. Просто опытная. А опыт, он всегда приходит с болью. Главное, научиться на нём, а не повторять ошибки.
Когда мать уехала, Ольга ещё долго сидела у окна, думая обо всём, что произошло. О том, как легко можно потерять себя, пытаясь быть хорошей для всех. О том, как важно уметь говорить «нет». О том, что родство, это не оправдание для плохого поведения. О том, что доброта должна быть с умом, а не слепой.
Эти мысли складывались в какую-то новую картину мира. Менее розовую, чем раньше, но более реалистичную. В этом мире были не только хорошие и плохие люди, но и серые. Те, кто использовал доброту, манипулировал, играл на чувствах. И против них нужно было уметь защищаться.
Не злобой. Не ответной манипуляцией. Просто твёрдостью. Умением сказать: «Это моя жизнь, и я решаю, кто в ней будет».
В ту ночь Ольга спала спокойно. Без кошмаров, без тревог. Потому что впервые за долгое время она чувствовала себя хозяйкой своей жизни.
А утром, когда они с Андреем завтракали на кухне, он вдруг сказал:
– Знаешь, Оль, может, нам в отпуск махнуть? Недельку на море, отдохнуть после всего этого кошмара.
– Отличная идея. Давай.
– Только, пожалуйста, никаких дальних родственниц в попутчики, – засмеялся он.
– Обещаю.
Они рассмеялись. И в этом смехе была лёгкость. Лёгкость свободы. Свободы быть собой, в своём доме, со своими правилами. Без навязчивых гостей, без манипуляций, без чувства вины.
Просто жить. И это было счастьем.
