– Ты со мной поедешь?
Лена застегивала последнюю пуговицу на Витиной рубашке. Белая, накрахмаленная, купленная специально для таких случаев. Похороны, поминки, девятины. Витя стоял перед зеркалом в прихожей, разглядывал себя. Повернулся боком, втянул живот.
– Я же здесь, – сказал он и поправил воротник.
Лена отступила на шаг. В животе что-то сжалось, неприятно и тупо. Она спросила одно, а он ответил другое. Как всегда, впрочем. Последние годы все их разговоры были про разное. Она про погоду, он про работу. Она про то, что соседка заболела, он кивал и листал телефон.
– Нет, я спрашиваю, ты поедешь со мной на поминки? К Валентине Семеновне?
– А куда я денусь, – Витя пожал плечами и потянулся за пиджаком. – Мать сказала, надо.
Валентина Семеновна была дальней родственницей свекрови, тетей или двоюродной сестрой, Лена уже путалась. Умерла в прошлый четверг, тихо, во сне. Восемьдесят шесть лет. Лена видела ее всего пару раз, на каких-то семейных сборах. Женщина с седыми волосами, собранными в пучок, в темном платье с белым воротничком. Говорила мало, больше кивала.
– Значит, мать сказала, – повторила Лена негромко.
Витя обернулся. Посмотрел на нее внимательно, словно видел впервые за неделю.
– Что ты сегодня какая-то? – спросил он. – Нервная.
Лена хотела сказать: я не нервная, я просто устала. Устала от того, что ты меня не слышишь. Устала от того, что мне нужно спрашивать разрешения у твоей матери, когда я хочу купить себе новую кофту. Устала от того, что в этой квартире я гость, а не хозяйка.
Но она промолчала. Взяла сумку с зеркальной полки в прихожей, проверила, лежит ли носовой платок. На поминках всегда кто-нибудь плакал.
Поехали на метро, потом на автобусе. Витя сидел у окна, смотрел на проплывающие дома. Лена держала сумку на коленях и думала о том, что пора бы уже привыкнуть. Тридцать лет замужем, не первый год. Привыкнуть к тому, что муж молчит. Что свекровь звонит по три раза на день, спрашивает, что Лена приготовила на ужин, не забыла ли постирать Витины носки. Что в двухкомнатной квартире, где они живут, одна комната считается свекровлиной, хотя Валентина Ивановна давно переехала в соседний дом, в однушку от завода. Но прописка осталась здесь. И ключи. И право в любой момент зайти, открыть холодильник, покачать головой: опять Лена что-то не то купила.
Поминки проходили в маленьком кафе рядом с кладбищем. Столы накрыли просто: салат с крабовыми палочками, нарезка колбасы, картошка с курицей, блины с медом. Лена сидела рядом с Витей, улыбалась незнакомым людям, передавала салфетки. Пила компот. Старалась не думать ни о чем.
– Леночка, ты как? – подсела к ней соседка по лестничной площадке, Галина Михайловна. Полная женщина с крашеными рыжими волосами и добрыми глазами. – Что-то ты бледная совсем.
– Нормально, – ответила Лена. – Просто устала на работе.
– Работа, работа, – вздохнула Галина Михайловна. – Мы все устали. Но ты себя береги, слышишь? А то на тебе лица нет.
Лена кивнула. Галина Михайловна отошла к другому столу, где сидели пожилые женщины в темных платках. Лена посмотрела на Витю. Он ел картошку, методично, не поднимая глаз. Рядом с ним сидел его бывший сослуживец, рассказывал какую-то историю про завод. Витя слушал, иногда кивал. Лена поняла, что могла бы встать и уйти, и Витя не заметил бы этого еще минут двадцать.
После поминок заехали к свекрови. Валентина Ивановна жила на третьем этаже панельной девятиэтажки. Квартира маленькая, но уютная. Все на своих местах: кружевные салфетки на столе, фикус в углу, ковер на стене с оленями. Пахло борщом и чем-то сладким, наверное, пирогом.
– Проходите, проходите, – засуетилась свекровь. – Я вас жду уже. Виктор, ты пиджак сними, а то измнется. Лена, давай я тебе чаю налью.
Лена прошла на кухню. Села на табуретку у окна. Валентина Ивановна поставила перед ней чашку с горячим чаем, придвинула вазочку с вареньем.
– Угощайся, не стесняйся. Малина, сама закрывала еще летом.
– Спасибо, – Лена обхватила чашку ладонями. Чай был слишком горячий, обжигал пальцы, но она не отпускала.
Витя остался в комнате, включил телевизор. Валентина Ивановна села напротив Лены, сложила руки на столе. Посмотрела внимательно, и Лена сразу поняла: сейчас будет разговор. Серьезный.
– Леночка, у меня к тебе дело.
– Слушаю.
– Ты знаешь, на заводе Виктора освободилось место в конструкторском отделе. Ценное место, хорошее. И туда возвращается Света. Помнишь Свету?
Лена помнила. Светлана Воронцова, разведенка лет тридцати пяти, может, сорока. Работала с Витей в одном отделе, потом уволилась, уехала куда-то, кажется, в Питер. Высокая, крашеная блондинка с громким смехом. Витя пару раз упоминал ее, говорил, что она толковый инженер.
– Помню, – кивнула Лена.
– Так вот. Света возвращается, а жить ей негде. Совсем негде, представляешь? Она комнату снимала, но хозяева продали. Общежитие завод не дает, очередь большая. А она нужный человек, специалист. Начальство просило мне помочь.
Лена поставила чашку на стол. В животе снова сжалось, сильнее, чем утром.
– И что вы хотите? – спросила она тихо.
– Ну, я подумала, – Валентина Ивановна улыбнулась, и улыбка была теплая, почти ласковая. – Ты же, Леночка, давно мечтала отдохнуть. Я помню, ты говорила, что устаешь, что хочется в санаторий. И вот я взяла для тебя путевку. В Кисловодск. Три недели. Лечение, минеральные воды, прогулки. Красота!
Лена молчала. Валентина Ивановна продолжала:
– А пока ты будешь отдыхать, Света поживет у вас. Временно, конечно. Месяц, ну максимум два. Найдет себе что-нибудь и съедет. Вам же не трудно? У вас комната свободная. Ну, моя комната, но я же там не живу.
– Но там мои вещи, – Лена услышала свой голос, чужой, глухой. – Там мой диван, мои книги.
– Ну что ты, Леночка. Вещи можно переложить. Света аккуратная, ничего не тронет. А ты отдохнешь, поправишь здоровье. Посмотри на себя, ты же совсем измученная.
Валентина Ивановна встала, подошла к Лене, положила руку на плечо. Рука была теплая, мягкая. Материнская, почти.
– Я же для вас стараюсь, – сказала она негромко. – Для вас с Виктором. Света человек хороший, она вам поможет по хозяйству, если что. А ты отдохнешь. Давно пора, правда же?
Лена подняла глаза. Валентина Ивановна смотрела на нее сверху вниз, и в этом взгляде было все: забота, твердость, уверенность в том, что Лена согласится. Потому что она всегда соглашалась.
– Но у меня работа, – попыталась Лена. – Я не могу просто так взять три недели отпуска.
– Договоришься. Ты же менеджер, у тебя гибкий график. Скажешь начальству, что по здоровью. Справку дадут в санатории.
– Но…
– Леночка, – голос свекрови стал чуть тверже. – Не создавай проблем. Виктор уже согласен. Света нужна заводу, а завод нужен нам. Виктору могут повышение дать, если он поможет с этим вопросом. Ты же хочешь, чтобы Виктору было хорошо?
Лена хотела сказать: нет, я не хочу. Я хочу остаться дома. Я хочу, чтобы в моей квартире не жила чужая женщина. Я хочу, чтобы меня спросили, а не поставили перед фактом.
Но она сказала:
– Хорошо.
Путевку дали на следующий день. Красивый конверт с золотыми буквами: санаторий «Заря Кавказа», Кисловодск. Валентина Ивановна торжественно вручила ее Лене за ужином, при Вите.
– Вот, дочка моя. Отдыхай, лечись. Мы тут без тебя справимся.
Витя кивнул. Резал котлету на тарелке, не поднимая глаз.
– Спасибо, – сказала Лена.
Она положила конверт рядом с тарелкой, посмотрела на него. Красивый, дорогой. Наверное, свекровь правда старалась, потратила деньги. Или не потратила, а попросила у завода, по знакомству. У Валентины Ивановны были связи, она сорок лет отработала в плановом отделе, знала всех.
– Когда ехать? – спросила Лена.
– Послезавтра, – Валентина Ивановна наливала чай. – Я уже билет купила. На поезд, плацкарт. Купе дорого, нечего деньги тратить.
Послезавтра. Два дня. Лена кивнула. Встала из-за стола, понесла тарелки в раковину. Витя включил телевизор, Валентина Ивановна ушла к себе в комнату. Лена стояла у раковины, мыла посуду и смотрела в окно. Там было темно, горели окна в соседних домах. В одном окне мелькала тень, кто-то ходил по комнате. В другом горел синий свет телевизора.
Она вспомнила, как тридцать лет назад, когда они с Витей только поженились, она думала, что это навсегда. Что они будут вместе, вдвоем, против всего мира. Витя тогда был другим, или ей казалось. Говорил больше, смеялся. Приносил цветы, дарил шоколадки. Целовал на лестничной площадке, когда они возвращались с работы.
Потом родилась дочка. Маша. Но Маша прожила всего три дня. Что-то с сердцем, врачи объяснили, но Лена не слушала. Она просто лежала в больнице и смотрела в потолок. Витя приходил, сидел рядом, держал ее за руку. Молчал. После этого они больше не говорили о детях.
Валентина Ивановна тогда сказала: значит, не судьба. Бог дал, Бог взял. Надо жить дальше.
И они жили. Работали, приходили домой, ужинали, ложились спать. Витя все больше молчал. Лена привыкала. Думала: со временем пройдет. Он оттает, снова станет прежним. Но время шло, а Витя молчал. И однажды Лена поняла, что он не молчит. Он просто ни о чем не думает. Его мысли где-то в другом месте, там, где она не нужна.
Лена собрала чемодан вечером накануне отъезда. Сложила платья, кофты, туфли. Валентина Ивановна заглянула в комнату, оглядела чемодан.
– Зачем столько вещей? Ты же не на год едешь.
– Я не знаю, что там понадобится, – Лена застегнула чемодан.
– Ну смотри. В санатории дают халаты, можешь свой не брать.
Лена промолчала. Халат она взяла, старый, махровый, голубой. Витя подарил его ей лет десять назад, на день рождения. Она носила его дома, по утрам, когда пила кофе на кухне.
Утром Витя проводил ее на вокзал. Они ехали в метро, молча. Витя нес чемодан, Лена держала сумку с документами. На вокзале он поставил чемодан у вагона, посмотрел на нее.
– Ну что, счастливого пути.
– Спасибо, – Лена обняла его, быстро, неловко. Витя стоял неподвижно, не обнял в ответ. Она отстранилась, взяла чемодан и вошла в вагон.
Поезд тронулся. Лена стояла у окна, смотрела, как Витя уходит по перрону. Высокий, в серой куртке, с пакетом в руке. Он не обернулся.
Санаторий встретил ее запахом хлорки и вареной капусты. Корпус старый, еще советский, с облупившейся краской на стенах. Номер на третьем этаже, двухместный, но соседки не было. Лена разложила вещи в шкаф, села на кровать. За окном шумели деревья, внизу гуляли отдыхающие. Пожилые женщины в спортивных костюмах, мужчины с палками для скандинавской ходьбы.
Первые дни она ходила на процедуры. Ванны с минеральной водой, массаж, ингаляции. Ела в столовой: суп, каша, котлеты. Все пресное, диетическое. По вечерам лежала в номере, читала книгу, которую взяла из дома. Не помнила, о чем книга, буквы сливались перед глазами.
Витя звонил раз в день, по вечерам. Спрашивал, как дела, как здоровье. Лена отвечала коротко: нормально, хорошо, все в порядке. Он говорил, что у него на работе завал, что свекровь передает привет. Лена слушала и думала о том, что ей не хватает дома. Не Вити, нет. Она не скучала по нему. Она скучала по своей кровати, по своей кухне, по своей жизни.
На десятый день она проснулась и поняла, что не может больше. Не может слушать, как за стеной кто-то храпит. Не может есть кашу на завтрак. Не может улыбаться медсестрам и делать вид, что ей здесь хорошо.
Она собрала чемодан, сходила в администрацию, сказала, что срочно нужно домой, заболела мать. Ей посочувствовали, оформили справку. К обеду Лена уже была в поезде.
Домой приехала вечером. Поднималась по лестнице, тащила чемодан. Ключи звенели в кармане. Она открыла дверь, вошла в прихожую. Включила свет.
В квартире было тихо. Из ванной доносился шум воды. На кухне горел свет, на столе стояли грязные чашки. Лена сняла куртку, повесила на вешалку. Прошла в коридор. Дверь в их с Витей комнату была приоткрыта.
Она толкнула дверь.
В комнате на ее диване, на ее любимом пледе, сидела женщина. Светлые волосы собраны в хвост, на лице маска из глины. В руках чашка с чаем. На ней был халат. Голубой махровый халат, который Лена взяла с собой в санаторий.
Нет, не взяла. Оставила дома. Валентина Ивановна сказала, что в санатории дают халаты.
Витя сидел рядом, в кресле. Смотрел телевизор. Обернулся на шум, увидел Лену.
– А, ты приехала, – сказал он. – Рано.
Света посмотрела на Лену, сняла маску, улыбнулась.
– Здравствуйте. Вы, наверное, Елена Петровна? Я Света. Виктор, наверное, рассказывал.
Лена стояла в дверях. Смотрела на женщину в ее халате, на ее диване, в ее комнате. Потом перевела взгляд на Витю. Он смотрел на нее спокойно, без всякого выражения.
– Что это? – спросила Лена. Голос прозвучал тихо, почти шепотом.
– Ну ты же знаешь, – Витя пожал плечами. – Света живет у нас. Временно. Мама говорила.
– В моей комнате?
– Ну а где ей еще? У нас только две комнаты. Одна наша, одна мамина. Вот Света в маминой и живет.
– Это моя комната, – Лена шагнула вперед. – Это мой диван. Это мой халат.
– Ой, простите, – Света встала, сняла халат, протянула Лене. – Я не знала. Виктор сказал, что можно.
Лена не взяла халат. Смотрела на Витю.
– Ты сказал, что можно?
– Ну да, – Витя отвел взгляд. – Ты же уехала. Зачем вещам пропадать.
Лена развернулась, пошла в коридор. Схватила чемодан. Руки дрожали, замок не открывался. Она дернула молнию, чемодан раскрылся, вещи вывалились на пол. Лена присела, начала собирать. Платье, кофта, туфли.
– Ты куда? – Витя вышел в коридор. – Ты что, из-за ерунды?
– Это не ерунда, – Лена не поднимала глаз. Запихивала вещи обратно в чемодан. Пальцы не слушались.
– Лена, ну подожди. Давай поговорим.
– О чем? – она наконец подняла голову, посмотрела на него. – О том, что ты отдал мои вещи чужой женщине? О том, что ты меня выслал из дома, чтобы она жила здесь?
– Я тебя не высылал. Ты сама поехала.
– Твоя мать дала мне путевку!
– Ну и что? Это же хорошо. Ты отдохнула.
Лена закрыла глаза. Внутри все кипело, хотелось кричать, бить посуду, плакать. Но она не кричала. Встала, застегнула чемодан, взяла сумку.
– Я ухожу.
– Куда ты пойдешь? – Витя загородил дверь. – Поздно уже. Оставайся. Света переночует на кухне, а завтра все обсудим.
– Отойди.
– Лена…
– Отойди!
Витя отступил. Лена открыла дверь, вышла на лестницу. Чемодан громыхал по ступенькам. Она спускалась быстро, не оборачиваясь. Внизу, у подъезда, достала телефон, набрала номер. Галина Михайловна ответила со второго гудка.
– Лен, ты чего в такое время?
– Галя, можно я к тебе приеду? – голос дрожал, Лена сжала телефон сильнее. – Прямо сейчас.
– Конечно, приезжай. Что случилось?
– Потом расскажу.
Галина Михайловна жила в двух остановках от них. Открыла дверь в халате, с бигуди на голове. Впустила Лену, забрала чемодан, отвела в комнату.
– Ложись, отдыхай. Утром поговорим.
Лена легла на диван, укрылась одеялом. Закрыла глаза. За окном шумели машины, где-то лаяла собака. Она лежала и думала о том, что больше не вернется в ту квартиру. Никогда.
Утром Галина Михайловна приготовила кофе. Села напротив Лены за кухонный стол, подперла щеку рукой.
– Ну, рассказывай.
Лена рассказала. Про путевку, про санаторий, про то, как вернулась и увидела Свету в своем халате. Галина Михайловна слушала, качала головой.
– Ну ты даешь, Ленка. Терпела, терпела, а тут как прорвало.
– Я не могу больше, – Лена обхватила чашку руками. – Понимаешь, я просто не могу. Тридцать лет я была удобной. Делала, что мне говорили. Молчала, когда хотелось кричать. А теперь меня выставили из собственной квартиры, как ненужную вещь.
– Так не выставили же, – осторожно сказала Галина Михайловна. – Ты сама ушла.
– А что мне оставалось? Жить с ней в одной квартире? Смотреть, как она ходит в моем халате?
Галина Михайловна вздохнула.
– Слушай, а квартира на кого оформлена?
– На троих. На Витю, на меня и на его мать. Приватизировали давно.
– Значит, твоя доля есть?
– Есть.
– Ну вот. Значит, ты имеешь право там жить. А Светка эта, как ее, может идти лесом.
Лена покачала головой.
– Я туда не вернусь. Не могу.
– Тогда что будешь делать?
Лена помолчала. Потом сказала:
– Разведусь.
Галина Михайловна присвистнула.
– Серьезно?
– Серьезно.
– А Витя знает?
– Нет. Но скоро узнает.
Витя позвонил в обед. Лена взяла трубку, услышала его голос.
– Ну что, надулась? Возвращайся домой. Поговорим нормально.
– Я не надулась, – Лена говорила спокойно, ровно. – Я приняла решение. Я подаю на развод.
– Что? – Витя замолчал. Потом рассмеялся, коротко, нервно. – Ты чего несешь? Какой развод?
– Обычный. Я завтра схожу к юристу, подам документы.
– Лена, ты совсем? – голос Вити стал жестче. – Из-за какой-то Светки разводиться? Она же через месяц съедет.
– Дело не в Светке, – Лена посмотрела в окно. Там шел дождь, серый, мелкий. – Дело в том, что меня нет в твоей жизни. Меня не было уже давно. Я просто мебель в вашей квартире. Удобная, привычная. Но я устала быть мебелью.
– Лена, ты о чем вообще? Мы же семья.
– Нет, Витя. Мы не семья. Семья это когда тебя спрашивают, хочешь ли ты, чтобы в твоем доме жила чужая женщина. Семья это когда муж защищает жену, а не свою мать. Семья это когда тебя слышат.
– Я тебя слышу, – Витя говорил раздраженно. – Просто ты какую-то чушь несешь. Ты устала, перенервничала. Приезжай, отдохнешь, все обсудим.
– Нет, – Лена положила трубку.
Телефон снова зазвонил. Она не взяла. Потом позвонила Валентина Ивановна. Лена ответила.
– Леночка, доченька моя, – голос свекрови был ласковый, почти медовый. – Что ты удумала? Виктор мне позвонил, все рассказал. Ну что ты, в самом деле? Из-за такой ерунды ссориться?
– Это не ерунда, – Лена сжала телефон. – Вы отдали мои вещи чужому человеку. Вы выгнали меня из моего дома.
– Кто тебя выгонял? – Валентина Ивановна вздохнула. – Я тебе путевку дала, хотела добра. А ты теперь обижаешься.
– Я не обижаюсь. Я просто не хочу больше жить так.
– Как так?
– Как вы скажете. Как удобно вам. Я хочу жить для себя.
Валентина Ивановна помолчала. Потом голос стал холодным.
– Понятно. Значит, ты эгоистка. Тридцать лет мы тебя терпели, кормили, одевали. А ты теперь нос задрала.
– До свидания, – Лена положила трубку.
Она сидела на кухне у Галины Михайловны и смотрела в окно. Дождь кончился, выглянуло солнце. На подоконнике стоял горшок с геранью, красной, яркой. Лена вспомнила, как когда-то давно она тоже выращивала цветы. Но потом бросила. Валентина Ивановна сказала, что цветы в доме это пылесборники, лучше их не держать.
На следующий день Лена пошла к юристу. Молодая женщина, в очках, с папкой на столе. Выслушала Лену, кивнула.
– Понятно. Развод по инициативе жены. Основание?
– Утрата семейных отношений, – Лена достала из сумки бумаги. – Вот документы на квартиру. Она приватизирована на троих.
Юрист посмотрела документы, подняла брови.
– Есть еще какая-то собственность?
– Есть депозит. На мое имя. Это деньги от продажи квартиры моей бабушки. Я их получила в наследство.
– Когда продали?
– Семь лет назад.
– Хорошо. Эти деньги ваши, они не входят в совместную собственность.
Лена кивнула. Она помнила, как Витя уговаривал ее вложить деньги в ремонт их квартиры. Она вложила часть, но большую долю положила на депозит. Втайне от него. Тогда это казалось предательством. Теперь Лена понимала, что это было спасение.
– Я составлю иск, – сказала юрист. – Подадим в суд. Готовьтесь к тому, что муж будет возражать.
– Я готова.
Суд назначили через месяц. Лена сняла комнату у одинокой пенсионерки на окраине. Маленькая комната с диваном и шкафом. Из окна было видно троллейбусное депо. Но это была ее комната. Никто не входил туда без спроса, никто не указывал, что делать.
Она ходила на работу, возвращалась домой, готовила себе ужин. По вечерам звонила Галина Михайловна, спрашивала, как дела. Иногда приезжала в гости, привозила пирожки.
– Ты держишься, Ленка, – говорила Галина. – Молодец.
Витя звонил первую неделю. Потом перестал. Один раз написал сообщение: «Опомнись. Не поздно все вернуть». Лена не ответила.
Перед судом ей позвонила Валентина Ивановна.
– Лена, давай встретимся. Поговорим.
– О чем?
– Ну как о чем? О вашей жизни. Ты же не можешь бросить Виктора. Он без тебя пропадет.
– Он взрослый человек, – Лена смотрела на свое отражение в зеркале. Худое лицо, темные круги под глазами. Но глаза живые. Впервые за много лет. – Справится.
– Лена, не будь дурой. Ты одна останешься. Кому ты нужна в твоем возрасте?
– Себе, – Лена положила трубку.
В суд Лена пришла в темном костюме. Села на скамью, положила сумку рядом. Витя сидел через проход. Не смотрел на нее. Рядом с ним сидела Валентина Ивановна, что-то шептала ему на ухо.
Судья зачитала иск. Спросила, есть ли возражения.
– Есть, – встал Витя. – Я не согласен на развод. Мы прожили тридцать лет вместе. У нас общая квартира, общая жизнь. Нельзя просто так взять и разрушить все.
– Почему нельзя? – судья посмотрела на него. – Если ваша жена больше не хочет быть с вами?
– Она обижается, – Витя развел руками. – Из-за пустяка. У нас на время жила моя коллега, так Лена взяла и ушла. Ну подумаешь, халат надела. Это же ерунда.
– Для вас ерунда, – сказала судья. – А для вашей жены, видимо, нет. Садитесь.
Витя сел. Валентина Ивановна что-то зашептала ему снова.
Судья повернулась к Лене.
– Елена Петровна, вы подтверждаете свое желание расторгнуть брак?
– Подтверждаю, – Лена встала. Говорила негромко, но твердо. – Я больше не могу жить в браке, где меня не слышат. Где мое мнение ничего не значит. Где меня выслали из дома, чтобы поселить туда другую женщину.
– Да не высылали мы тебя! – не выдержал Витя. – Путевку дали!
– Ты меня не спросил, хочу ли я ехать, – Лена посмотрела на него. – Ты просто поставил меня перед фактом. Как всегда.
– Мы же семья, – Витя встал. – Как ты можешь? Мы столько лет вместе.
– А когда ты меня из дома выслал, мы были семья? – Лена услышала, как ее голос дрожит. Остановилась, вдохнула. – Когда ты отдал мой халат чужой женщине, мы были семья? Когда ты позволил своей матери решать за меня, мы были семья?
Витя молчал. Открывал рот, закрывал. Потом сел обратно.
Судья постучала молотком.
– Брак между Еленой Петровной и Виктором расторгается. Вопрос о разделе имущества будет рассмотрен отдельно.
Лена вышла из зала суда. Села на лавочку у входа. Достала телефон, посмотрела на экран. Никаких сообщений. Она убрала телефон, подняла голову. Над зданием суда было ясное небо, синее, без облаков. Дул ветер, теплый, весенний.
Галина Михайловна ждала ее у метро. Обняла, поцеловала в щеку.
– Ну что, свободна?
– Свободна, – Лена улыбнулась. Первый раз за месяц.
Они пошли по улице, медленно. Галина болтала о соседях, о работе, о том, что скоро лето. Лена слушала вполуха. Думала о том, что теперь она будет делать. Квартиру разделят, продадут, она получит свою долю. Снимет жилье, нормальное, не комнату. Может быть, поедет куда-нибудь. В Тверь, к подругам детства. Или останется в Москве, но будет жить по-другому. Не для кого-то, а для себя.
Вечером Лена сидела в своей комнате, пила чай. На столе лежала повестка о следующем заседании, где будут делить квартиру. Она взяла листок, посмотрела. Потом сложила его пополам, убрала в папку.
За окном горели фонари. Троллейбусы шли один за другим, гудели, скрипели. Где-то играла музыка, кто-то смеялся. Жизнь продолжалась.
Лена допила чай, встала, подошла к окну. Посмотрела на город, на огни, на людей внизу. И подумала: я свободна. Впервые за тридцать лет я могу делать, что хочу. Это страшно. Но это и счастье.
Она выключила свет, легла в кровать. Закрыла глаза. Сон пришел быстро, без тревоги, без тяжести. Утром она проснется, пойдет на работу, вернется домой. Будет варить суп, стирать белье, смотреть сериалы. Обычная жизнь. Но ее. Только ее. И больше никто не скажет ей, куда ехать, что надевать и как жить.
Через неделю Витя позвонил снова.
– Лена, ну хватит дуться. Давай помиримся. Я Свету выгнал. Мать тоже больше не лезет. Возвращайся.
Лена сидела на кухне у пенсионерки, чистила картошку. Телефон лежал на столе, на громкой связи.
– Нет, Витя.
– Почему?
– Потому что я не хочу возвращаться туда, где меня не было. Где я была просто функцией. Готовить, стирать, молчать.
– Я же не заставлял тебя молчать, – голос Вити был растерянным. – Ты сама молчала.
– Да, – Лена положила нож. – Я молчала. Потому что думала, что так надо. Что если я буду удобной, ты меня полюбишь. Но ты меня не любил. Ты просто привык.
– Лена…
– До свидания, Витя.
Она положила трубку. Пенсионерка сидела напротив, вязала носок.
– Правильно делаешь, дочка, – сказала она. – Не возвращайся. Живи для себя.
Лена кивнула. Взяла нож, продолжила чистить картошку. За окном пел воробей, громко, задорно. Лена подняла голову, посмотрела на него. Серый, маленький, ничем не примечательный. Но он пел, не стесняясь, не оглядываясь.
И Лена подумала: может быть, и я смогу. Смогу жить так, чтобы мне было хорошо. Не Вите, не Валентине Ивановне, не кому-то еще. А мне.
Она улыбнулась воробью. Он спорхнул с ветки и улетел.
Квартиру разделили через два месяца. Продали, деньги поделили на троих. Лена получила свою долю, добавила деньги с депозита, купила однокомнатную квартиру на окраине. Маленькую, но свою. С большим окном на юг, с балконом. Она поставила туда горшок с геранью. Красной, яркой.
Витя больше не звонил. Однажды она встретила его на улице, случайно. Он шел с сумками из магазина, постаревший, сутулый. Увидел ее, остановился.
– Как ты?
– Хорошо, – ответила Лена. – А ты?
– Нормально. Мать заболела. Лежит. Я ухаживаю.
– Выздоравливайте, – Лена кивнула и пошла дальше.
Он не окликнул ее. Она не обернулась.
Дома Лена заварила чай, села у окна. Посмотрела на небо, на облака. Подумала о том, что прожила пятьдесят два года. Из них тридцать в браке. Большая часть жизни. И только сейчас она начала жить по-настоящему.
Страшно ли ей? Да. Одиноко? Иногда. Но она свободна. И это дороже всего.
Телефон зазвонил. Галина Михайловна.
– Ленка, пойдем завтра в театр? Билеты достала, на комедию.
– Пойдем, – улыбнулась Лена.
Она положила трубку, допила чай, встала. Подошла к зеркалу, посмотрела на себя. Седые волосы, морщины у глаз. Но глаза живые. Ее глаза. Ее жизнь. Ее выбор.
