— Паша, ты издеваешься? Мы прошли уже два квартала! У меня каблуки двенадцать сантиметров, это «Лабутены», а не кирзовые сапоги для марш-броска! — Снежана резко остановилась, едва не подвернув ногу на неровном стыке тротуарной плитки. — Парковка же была прямо за домом, зачем мы вообще вышли на этот проспект?
Она дернула рукой, пытаясь высвободить локоть из железного захвата мужа, но Павел держал крепко, даже слишком. Его пальцы впивались в рукав её бежевого кашемирового пальто, сминая дорогую ткань. Он не смотрел на неё, его взгляд был устремлен вперед, туда, где за поворотом гудела вечерняя городская магистраль, наполненная запахом выхлопных газов и пылью.
— Мы не идем на парковку, — сухо бросил он, не сбавляя шага и увлекая её за собой. — Сегодня у нас другой маршрут.
— Какой ещё маршрут? — Снежана попыталась упереться ногами, но гладкая красная подошва дорогих туфель предательски скользила по асфальту, покрытому тонким слоем весенней грязи. — Мы опаздываем к Ленке, начало в семь! Ты же знаешь, там будут Соловьёвы, мне нужно выглядеть идеально, а не как загнанная лошадь! И вообще, где моя машина? Я утром обыскала всю прихожую, ключей нигде нет. Это ты их взял? Признавайся, ты решил отогнать её на мойку сюрпризом?
Павел остановился так резко, что Снежана по инерции налетела на него грудью. От него пахло дорогим парфюмом, смешанным с чем-то резким, вроде корвалола. Видимо, он готовился к этому разговору весь день. Он развернулся к ней всем корпусом, и в свете уличного фонаря его лицо показалось ей чужим — жестким, лишенным привычной мягкости и уступчивости.
— Ключи у меня, — Павел похлопал себя по внутреннему карману пиджака. — И они останутся там. Надолго. Может быть, на месяц, а может, и до зимы. Пока до тебя не дойдет.
— Что до меня должно дойти? — Снежана вытаращила глаза, чувствуя, как внутри закипает раздражение. Её безупречная укладка уже растрепалась от ветра, а теперь ещё и этот бред. — Ты рехнулся? Верни немедленно! Это моя машина, ты сам подарил её мне на годовщину! Это моя собственность!
— Твоя собственность, на которой ты за последний квартал собрала сорок два штрафа, — Павел говорил тихо, но в его голосе звенел металл. — Сорок два, Снежана! Ты слышишь эту цифру? Превышение скорости на шестьдесят километров, проезд на красный, парковка на газоне, езда по обочине. Вчера пришло очередное «письмо счастья» — полторы тысячи за стоп-линию. Ты водишь так, будто у тебя девять жизней, а у окружающих — ни одной.
— Ой, ну началось! — она закатила глаза так картинно, что стало видно белки. — Подумаешь, штрафы! Ты же зарабатываешь, в чем проблема? Тебе жалко несчастные пять тысяч для любимой жены? Какой ты мелочный, господи! Я спешила в салон! Ты хочешь, чтобы я ездила как пенсионерка в правом ряду и везде опаздывала? Я — женщина, мне простительно немного нарушать!
— Немного? — Павел горько усмехнулся. — Ты чуть не сбила курьера на перекрестке неделю назад. Видео с регистратора мне пришло вместе со штрафом. Ты даже не притормозила. Ты считаешь, что раз машина дорогая, то физика и правила на тебя не распространяются. Я устал каждое утро открывать приложение и гадать, кого ты сегодня покалечишь или сколько мне придется заплатить, чтобы отмазать тебя от лишения прав.
Снежана фыркнула, нервно поправляя сумочку на плече. Она всё еще не верила в серьезность происходящего. Для неё это был очередной нудный бубнеж мужа, «воспитательная минутка», которую нужно просто перетерпеть, пропустить мимо ушей, похлопать ресницами, и всё вернется на круги своя. Он всегда так делал — ворчал, а потом оплачивал все счета.
— Ладно, урок усвоен, папочка, я поняла, буду аккуратнее, — она протянула руку ладонью вверх, капризно надув губы, изображая обиженную девочку. — Ключи, Паш. Ну правда, хватит этого цирка. Ленка уже звонила, они стол накрывают, шампанское греется. Не позорь меня, мы же не пешком к ним пойдем через весь район на моих шпильках.
— Пешком не пойдем, — согласился Павел, и в его глазах мелькнуло что-то злое, незнакомое. Он снова взял её под локоть, на этот раз еще жестче, и потянул вперед, к шумному перекрестку. — Тут недалеко. Метров сто.
— Куда ты меня тащишь? — в её голосе появились визгливые, истеричные нотки. Ветер швырнул ей в лицо пыль с дороги, и Снежана поморщилась, прикрывая рот ладонью. — Тут грязно! Паша, ты видишь, что тут лужа? Я только что из химчистки! Ты вызвал такси сюда, к дороге? Почему не к подъезду? У тебя рейтинг упал или ты решил сэкономить три копейки на «Комфорте»?
Павел молчал, игнорируя её вопросы. Он целенаправленно вел её к конструкции из стекла и металла, вокруг которой толпились люди. Разные люди. Уставшие женщины с тяжелыми пакетами из «Пятерочки», студенты с рюкзаками, работяги в спецовках, от которых за версту несло табаком и потом. Это была обычная автобусная остановка в самый разгар вечернего часа пик.
Снежана замедлила шаг, упираясь каблуками в асфальт, оставляя на нем царапины. До неё начало доходить. Медленно, как в кошмарном сне, пазл складывался в ужасающую картину. Отсутствие ключей. Разговоры про то, что она «зажралась». И эта серая, безликая толпа, в которую муж её тащил с упорством маньяка.
— Нет… — прошептала она, останавливаясь в пяти метрах от остановки, брезгливо оглядывая заплеванный асфальт и переполненную урну. — Ты же не серьезно? Паша, скажи, что это шутка. Скажи, что сейчас подъедет наш водитель.
— Абсолютно серьезно, — Павел наконец отпустил её локоть и повернулся к ней лицом. Он выглядел бледным, но решительным, словно хирург перед ампутацией. — До Лены ехать четыре остановки по прямой. Твой любимый маршрут, кстати. Автобус идет по выделенной полосе. Той самой, по которой ты так любишь гонять, объезжая пробки. Только теперь ты прочувствуешь это с другой стороны лобового стекла. Ты станешь ближе к народу, Снежана. Может быть, это научит тебя уважать тех, кто находится снаружи твоей бронированной капсулы.
— Ты, наверное, шутишь, — Снежана нервно рассмеялась, но в её глазах застыл настоящий, неподдельный ужас. Она оглянулась по сторонам, словно ожидая, что из-за угла сейчас выскочит съемочная группа с криками «Розыгрыш!». — Паш, это не смешно. Хватит. Верни ключи, или вызови «Майбах». Я не собираюсь стоять здесь, вдыхая эти помои, и ждать… это.
Она брезгливо повела плечом, когда мимо неё прошел грузный мужчина с клетчатой сумкой, задев её рукав. Снежана тут же отряхнула пальто, словно к ней прикоснулся прокаженный.
— Это не шутка, Снежана, — Павел смотрел на приближающийся автобус, и его челюсти были сжаты так сильно, что на скулах заходили желваки. — Это реальность. Та самая, от которой ты так старательно пряталась за тонированными стеклами. Смотри внимательно.
К остановке, тяжело дыша и изрыгая клубы сизого дыма, подвалил старый «ЛиАЗ». Он был похож на уставшего зверя, которого заставляют работать на износ. Его бока были покрыты слоем дорожной грязи, сквозь которую едва пробивался выцветший желтый цвет. Окна были залеплены грязью и рекламой, а внутри, в желтоватом свете тусклых ламп, виднелась плотная, спрессованная масса человеческих тел.
Люди внутри стояли, прижавшись друг к другу, их лица были серыми от усталости. Кто-то дремал стоя, кто-то уткнулся в телефон, пытаясь отгородиться от давки.
Автобус затормозил с пронзительным визгом, от которого у Снежаны заложило уши. Пневматика пшикнула, и двери, дергаясь в конвульсиях, начали медленно расползаться в стороны. Из салона пахнуло тяжелым, спертым воздухом: смесью перегара, дешевого табака, несвежей одежды и мокрой шерсти.
— Прошу, — Павел сделал приглашающий жест рукой, указывая на открытую дверь, где на ступеньках уже висели люди, пытаясь удержаться. — Наш выход.
Снежана замерла. Она смотрела в темное нутро автобуса как в бездну. На неё, не мигая, смотрела женщина в вязаной шапке, прижимающая к груди пакет с продуктами. Взгляд этой женщины был тяжелым, оценивающим и полным классовой ненависти к бежевому кашемиру и укладке за десять тысяч.
— Нет… — прошептала Снежана, делая шаг назад. Её каблук снова соскользнул, и она едва удержала равновесие, схватившись за рукав мужа. — Ты не посмеешь.
— Посмею, — Павел шагнул к дверям, увлекая её за собой. — Пошли. Там есть место на задней площадке. Протиснемся.
И тут её прорвало. Словно внутри лопнула плотина, сдерживающая годами копившееся высокомерие и уверенность в собственной исключительности. Лицо Снежаны исказилось, красивые черты поплыли, превращаясь в гримасу отвращения и ярости. Она вырвала руку с такой силой, что чуть не порвала рукав мужниного пиджака.
— Хочешь, чтобы я села в этот скотовоз?! В эту маршрутку с потными людьми?! Ты специально забрал ключи от машины, чтобы я побыла ближе к народу?! Да я лучше пешком пойду на шпильках по грязи, чем прикоснусь к этому липкому поручню! Немедленно вызови мне такси, «Комфорт плюс», или я устрою такой скандал, что даже эти нищеброды вокруг поймут, какой ты тиран!
Она кричала так, что вены на её тонкой шее вздулись, а лицо пошло красными пятнами. Это был крик раненого зверя, которого пытаются загнать в клетку.
— Снежана, прекрати истерику, на нас смотрят, — процедил Павел, чувствуя, как краска стыда заливает его лицо. Он попытался взять её за руку, чтобы успокоить, но она отшатнулась, словно от удара током.
— Пусть смотрят! — заорала она еще громче, тыча пальцем в переполненный салон, где пассажиры уже с откровенным интересом наблюдали за бесплатным представлением. — Пусть видят, с кем я живу! Ты — садист! Ты получаешь удовольствие, унижая меня? Ты хочешь запихнуть меня в эту консервную банку с бактериями? Ты хочешь, чтобы эти нищеброды были со мной на одном уровне?!
Слово «нищеброды» прозвучало в наступившей тишине особенно звонко. Женщина с тележкой, стоявшая рядом, сплюнула себе под ноги и громко сказала:
— Ишь, цаца какая выискалась. Корона потолок не царапает?
— Не смейте со мной разговаривать! — взвизгнула Снежана, поворачиваясь к ней. — Отойдите от меня! От вас воняет!
Павел зажмурился. Ему хотелось провалиться сквозь землю, исчезнуть, раствориться в воздухе. Он видел, как меняются лица людей вокруг. Равнодушие сменялось злорадством и агрессией. Они были на чужой территории, и Снежана, в своем безумном гневе, только что объявила войну всем присутствующим.
— Садись в автобус, живо! — рявкнул он, теряя остатки самообладания. — Хватит позориться!
— Никогда! — Снежана топнула ногой, и в этот момент её дорогая шпилька, не выдержав удара об асфальт, с хрустом подломилась. Она охнула и осела на одно колено, прямо в грязную лужицу, натекшую с колес автобуса.
Толпа глухо зароптала. Кто-то откровенно засмеялся. Парень с телефоном уже снимал происходящее, не скрывая ухмылки.
— Вот так тебе и надо! — выкрикнул кто-то из очереди. — Пешком теперь точно пойдешь!
Снежана подняла голову. На её колготках расползалась темная клякса грязи. В глазах стояли слезы, но это были слезы не раскаяния, а бессильной злобы. Она посмотрела на мужа с такой ненавистью, что Павлу стало физически холодно, несмотря на душный вечер.
— Ты за это заплатишь, — прошипела она, поднимаясь на одной ноге и держа сломанную туфлю в руке как оружие. — Ты мне за каждую секунду этого позора заплатишь кровью.
— Ты — ничтожество! — взвизгнула Снежана, и в следующую секунду тяжелая сумка на золотой цепочке со свистом рассекла воздух.
Удар пришелся Павлу в плечо, но был такой силы, что он пошатнулся. Металлическая фурнитура больно впилась в тело даже через плотную ткань пиджака. Снежана, окончательно утратившая человеческий облик, превратилась в фурию. Её лицо, перекошенное злобой, покрылось красными пятнами, тушь потекла, смешиваясь со слезами ярости, превращая её в персонажа дешевого фильма ужасов.
— Ты хотел меня унизить? Ты хотел шоу? Получай! — орала она, снова замахиваясь. — Неудачник! Жалкий клерк! Ты не мужик, ты — тряпка! Ты даже жене не можешь обеспечить комфорт! Я трачу на себя больше, чем ты зарабатываешь за год, и ты смеешь меня учить жизни?
Павел инстинктивно закрыл голову руками, отступая назад. Второй удар пришелся по предплечью, третий — вскользь по уху, опалив кожу острой болью.
— Снежана, прекрати! Люди смотрят! — прохрипел он, пытаясь перехватить её руку, но она вырывалась с нечеловеческой силой, подпитываемой адреналином и истерикой.
А люди действительно смотрели. Толпа на остановке, еще минуту назад скучающая и серая, теперь оживилась. Десятки глаз жадно впивались в происходящее. Кто-то уже достал смартфоны. Вспышки камер не были нужны — уличного освещения хватало, чтобы запечатлеть, как ухоженная женщина в грязном пальто избивает мужчину в костюме на фоне уходящего автобуса.
— Давай, врежь ему! — весело крикнул парень в капюшоне, снимая всё на видео. — С левой заходи!
— Вот это семейка, цирк бесплатный подъехал! — захохотала полная женщина с пакетами, переглядываясь с соседкой. — Ишь, как они живут, богатые тоже плачут, ага.
Автобус, ставший причиной раздора, фыркнул пневматикой, лязгнул дверьми и медленно отчалил от остановки, увозя тех счастливчиков, что успели втиснуться в салон. Оставшиеся же получили зрелище, которое было интереснее любого сериала.
Снежана, тяжело дыша, опустила сумку. Её грудь ходила ходуном. Она увидела, что автобус уехал, и это стало последней каплей. Она швырнула сломанную туфлю, которую всё это время сжимала в левой руке, прямо в лужу под ногами мужа. Грязные брызги полетели на его брюки и начищенные ботинки.
— Ты доволен? — прошипела она, глядя ему прямо в глаза. В её взгляде было столько презрения, что Павлу захотелось стереть его с лица, как плевок. — Ты добился своего. Мы никуда не едем.
Она развернулась, прихрамывая на одну ногу, и направилась к деревянной лавочке под навесом остановки. Лавка была грязной, исписанной маркером, кто-то пролил на неё сладкую газировку, и липкое пятно темнело на досках, собирая пыль. Рядом валялись шелуха от семечек и окурки.
Но Снежану это больше не волновало. С видом королевы, всходящей на эшафот, она подошла к скамейке и демонстративно плюхнулась прямо в грязь. Её светлое кашемировое пальто мгновенно впитало уличную жижу, но она даже не поморщилась. Она закинула ногу на ногу — одну в туфле, другую в носке, испачканном в мазуте, — скрестила руки на груди и уставилась в одну точку перед собой.
— Я отсюда не сдвинусь, — громко, чтобы слышали все, объявила она. — Я буду сидеть здесь, пока ты не поумнеешь. Или пока я не замерзну насмерть, и это будет на твоей совести. Пусть все видят, до чего ты довел жену. Пусть снимают, пусть выкладывают! Мне плевать! Пусть твои партнеры увидят, какой ты дегенерат!
Павел стоял посреди тротуара, чувствуя, как горят его уши. Стыд был таким плотным, что его можно было резать ножом. Он видел ухмылки прохожих. Слышал шепотки. Кто-то откровенно показывал на него пальцем. Его попытка проучить жену, его воспитательный маневр с треском провалился, обернувшись против него самого. Он хотел показать ей реальную жизнь, а в итоге сам стал посмешищем в центре этой реальности.
Он сделал шаг к ней. — Вставай, — тихо сказал он. — Хватит комедии. Пальто испортишь окончательно.
— Не смей ко мне подходить! — рявкнула она, не поворачивая головы. — Ты для меня умер пять минут назад, когда притащил в этот гадюшник. Я жду такси. Нормальное такси. И если ты сейчас же его не вызовешь, я начну кричать, что ты меня насилуешь. И поверь, мне поверят быстрее, чем тебе.
Толпа затихла, ожидая развязки. Павел огляделся. Взгляды людей изменились — теперь они смотрели на него не с насмешкой, а с неприязнью, словно он действительно был каким-то маньяком. Он понял, что проиграл. Эта битва была проиграна в тот момент, когда он недооценил степень её истеричности и отсутствия тормозов.
Его руки дрожали, когда он полез в карман за телефоном. Боль в ушибленном плече пульсировала в такт сердцу. Он чувствовал себя раздавленным, оплеванным и невероятно уставшим. Этот вечер должен был стать уроком, а стал катастрофой.
— Ваш заказ принят. Черный «Мерседес» прибудет через три минуты, — механический голос в трубке прозвучал как приговор. Павел опустил руку с телефоном, чувствуя, как внутри что-то окончательно и безвозвратно перегорело. Это было похоже на то, как лопается перетянутая струна — резко, больно и с противным звенящим звуком, после которого наступает глухота.
Толпа на остановке, получившая свою порцию зрелищ, начала медленно терять интерес. Кто-то еще хихикал, показывая пальцем на женщину, сидящую в грязи на лавке в позе оскорбленной королевы, но большинство уже вернулось к своим телефонам и ожиданию транспорта. Шоу закончилось, клоуны устали.
— Вставай, — голос Павла был ровным, лишенным каких-либо эмоций. Он больше не кричал, не злился. Он смотрел на жену, как смотрят на раздавленное насекомое на лобовом стекле — с брезгливостью и досадой, что придется тратить омывайку. — Машина сейчас будет.
Снежана медленно подняла голову. Её лицо было размазано: дорогая косметика смешалась с пылью и слезами, превратив её в карикатуру на саму себя. Но в глазах всё ещё горел тот самый дьявольский огонь победы. Она добилась своего. Она сломала его.
— Я знала, что ты сдашься, — процедила она, поднимаясь с грязной лавки. Она отряхнула пальто, только сильнее размазывая мазутное пятно по светлой ткани. — Ты слабак, Паша. Ты всегда был слабаком.
К остановке, мягко шурша шинами, подкатил глянцевый черный седан. Он выглядел здесь, среди окурков, плевков и старых автобусов, как инопланетный корабль. Водитель, молодой парень в белой рубашке, вышел, чтобы открыть заднюю дверь, но, увидев пассажиров, на секунду замер. Его профессиональная улыбка дрогнула. Перед ним стоял помятый мужчина с кровоподтеком на ухе и женщина, похожая на городскую сумасшедшую, в одном туфле и грязном носке.
— Добрый вечер, — выдавил водитель, стараясь не смотреть на ноги Снежаны.
— Обойдемся без любезностей, — рявкнула она, плюхаясь на заднее сиденье из бежевой кожи. Она даже не подумала о том, что пачкает салон. Для неё это было само собой разумеющимся — мир должен был подстраиваться под её комфорт, даже если она сама была источником грязи.
Павел сел с другой стороны. Дверь захлопнулась, отрезая их от шума улицы. В салоне пахло дорогим кондиционером и кожей, играл тихий джаз. Этот контраст — между грязной остановкой и стерильным уютом бизнес-класса — должен был принести облегчение, но вместо этого он лишь подчеркнул чудовищность происходящего.
Машина плавно тронулась. Водитель деликатно отвел зеркало заднего вида, чтобы не встречаться глазами с пассажирами. Он чувствовал напряжение, которое буквально искрило в воздухе, и молился, чтобы поездка закончилась побыстрее.
— Ты довольна? — спросил Павел, глядя в окно на проплывающие мимо серые дома. — Ты получила свой комфорт. Ты победила.
— Не смей говорить со мной в таком тоне, — Снежана достала влажную салфетку и принялась остервенело тереть пятно на пальто, только усугубляя ситуацию. — Это ты устроил этот цирк. Ты меня унизил. Ты заставил меня валяться в грязи перед каким-то быдлом. Ты хоть понимаешь, что ты наделал?
— Я наделал? — Павел медленно повернул голову. Его взгляд был пустым и холодным. — Я хотел показать тебе, что мир не вертится вокруг твоих «хотелок». Я хотел, чтобы ты увидела людей. А ты… ты вела себя хуже, чем животное. Ты била меня. Ты орала матом. Ты выглядела жалко.
— Жалко выглядел ты, когда пытался строить из себя мужчину! — парировала Снежана, отшвыривая грязную салфетку на пол машины. — Ты думал, я буду плакать и просить прощения? Ты думал, я поеду в этом автобусе? Да я бы скорее легла под колеса, чем позволила тебе так со мной обращаться! Ты — ничтожество, Паша. Ты не можешь контролировать даже собственную жену, а пытаешься учить меня жизни.
— Я не пытался тебя контролировать. Я пытался тебя спасти, — тихо сказал он. — От твоей же тупости и наглости. Но теперь я вижу, что спасать там нечего. Внутри этой дорогой обертки — пустота. Гниль. Ты готова уничтожить всё вокруг, лишь бы не уступить ни на миллиметр.
— Замолчи! — взвизгнула она, и водитель инстинктивно втянул голову в плечи. — Не смей меня оскорблять! Ты живешь со мной, ты спишь со мной, значит, тебя всё устраивало! А теперь, когда я показала зубы, ты вдруг прозрел? Лицемер!
— Меня устраивала иллюзия, — Павел усмехнулся, и эта усмешка была страшнее крика. — Я думал, это просто капризы. Милые женские слабости. А сегодня я увидел твое истинное лицо. И знаешь что? Меня от него тошнит. Меня физически мутит от того, что ты сидишь рядом.
В салоне повисла пауза, нарушаемая лишь шуршанием шин и тихим саксофоном из динамиков. Снежана замерла. Слова мужа ударили больнее, чем он рассчитывал. Она привыкла к скандалам, к крикам, к битью посуды, но этот ледяной тон, полный отвращения, был для неё в новинку.
— Ты пожалеешь об этих словах, — прошипела она, сузив глаза. — Когда мы приедем домой, ты будешь на коленях ползать, вымаливая прощение за этот вечер. Ты купишь мне новое пальто, новые туфли и новую машину. Иначе я превращу твою жизнь в такой ад, что эта остановка покажется тебе раем.
— Мы не поедем домой, — спокойно ответил Павел. — Точнее, я не поеду. Я высажу тебя у подъезда, а сам поеду в гостиницу. Или к черту на рога, лишь бы подальше от тебя.
— Что? — Снежана поперхнулась воздухом. — Ты бросаешь меня? Из-за какой-то ссоры? Из-за автобуса?
— Не из-за автобуса, Снежана. Из-за того, что ты человек, с которым страшно находиться в одной комнате. Ты не просто избалованная, ты опасная. Ты социально опасна. Сегодня ты готова была убить меня сумкой только за то, что я лишил тебя комфорта. Что ты сделаешь завтра, если я заболею и не смогу приносить деньги? Добьешь меня, чтобы не мешал?
Снежана открыла рот, чтобы ответить, но не нашла слов. Впервые за вечер её обезоружили. Она посмотрела на мужа и увидела в его глазах не привычную мягкость и покорность, а глухую стену. Он закрылся. Он вычеркнул её.
— Остановите здесь, — вдруг громко сказал Павел водителю, хотя до дома оставалось еще два квартала.
— Но у нас точка назначения… — начал было водитель.
— Я сказал, остановите! — рявкнул Павел так, что водитель резко ударил по тормозам, прижавшись к обочине.
Павел достал бумажник, вытащил несколько крупных купюр и швырнул их на переднее сиденье.
— Это за химчистку салона и за моральный ущерб. Довезите эту даму до подъезда. И постарайтесь не слушать, что она говорит. Яд заразен.
Он открыл дверь и вышел в прохладную темноту вечера. Снежана осталась сидеть в машине, ошарашенная, с грязным пятном на пальто и одной босой ногой. Она смотрела через тонированное стекло, как её муж, сутулясь и держась за ушибленное плечо, медленно уходит прочь по тротуару, растворяясь в толпе прохожих.
Она хотела закричать, позвать его, приказать вернуться, но голос пропал. Впервые в жизни её истерика не сработала. Её крик разбился о тишину салона дорогого такси. Она осталась одна, в комфорте, которого так требовала, но этот комфорт теперь казался ей холодным склепом.
— Поехали, — тихо сказала она водителю, отворачиваясь к окну. — Поехали отсюда.
Машина плавно тронулась, унося её в пустую квартиру, где больше некому было устраивать скандалы. Павел не обернулся. Для него эта история закончилась на той грязной остановке, где умерла его любовь и родилось бесконечное презрение…
