Анна Фёдоровна тяжело вздохнула и, ворча себе под нос, вытащила из-под лавки ещё один тазик. Вот зараза, да когда же это кончится. Неужели там, на небе, воды немерено, что ли. Крыша текла без жалости, и если в прошлый ливень хватило двух тазов, то сегодня пришлось расставить уже четыре, да ещё и кастрюлю пристроить на самое коварное место. Лишь бы не рухнуло всё это хозяйство разом. А то придавит, и никто не найдёт.
Она по привычке перекрестилась, когда снаружи грохнул очередной удар, будто небо разом раскололи надвое.
— Ох, батюшки. Что творится-то. Двадцать лет, поди, такой грозы не было.
Анна Фёдоровна давно привыкла разговаривать сама с собой. Да и с котом, если честно, тоже. Только сейчас кот беседу не поддерживал: Васька забился на печку, распластался там, как тень, и только глазами сверлил темноту, испуганно поблёскивая.
— Ну что, Васька. Страшно тебе. Не бойся. От грозы мы с тобой точно не помрём.
Едва она договорила, как входная дверь вдруг распахнулась, и на пороге вырос мужик. Стоял, навалившись плечом на косяк, дышал тяжело, будто бежал не шаг, не два, а всю жизнь. На нём была тюремная роба, мокрая, грязная, и сам он выглядел так, словно его только что вынули из-под земли.
Анна Фёдоровна вскрикнула и попятилась.
— Не пугайся, мать. Я с добром.
— Ну коль с добром, проходи.
Мужчина сделал несколько шагов и буквально рухнул на стул, будто ноги его больше не держали.
— Мне бы попить.
Анна Фёдоровна без лишних слов достала кружку и налила яблочного кваса из деревянной кадушки. Подала осторожно, но без дрожи. Мужчина жадно выпил, как будто в кружке была не вода, а спасение, поставил её на стол и сглотнул ещё раз, уже пусто.
— Бабушка, вы не бойтесь меня. Так уж сложилось… Мне пришлось бежать. Правоту свою доказать надо. Только вот дальше я пока не могу. Подцепили меня, сволочи. Нельзя ли у вас… в подвальчике или на чердачке… отлежаться чуть-чуть.
Анна Фёдоровна подошла ближе, прищурилась, всматриваясь в чужое лицо, будто пыталась прочесть по нему, где правда, а где хитрость.
— Если правду ищешь, то можно. А если обманываешь — Бог накажет.
Она развернулась и пошла вглубь дома. Гость, пошатываясь, потянулся следом. Анна Фёдоровна отворила дверь, и они оказались в маленькой комнатке, похожей на веранду.
— Это у меня вторая веранда. С улицы никак не выделяется, никто и не подумает. Если что — вот дверь, в огород выходит. Располагайся.
Сказала и ушла, оставив его одного. Мужчину звали Николай. Он сел на кровать, но сразу понял, что сидеть не может: в голове гудело, в глазах двоилось, а бок ныл так, будто в него вбили раскалённый клин. Он отнял руку от робы и увидел бурое пятно, расползающееся по ткани.
— Зараза…
С трудом стянул с себя грубое одеяние, будто снимая чужую кожу, и рухнул поверх одеяла. Ему казалось, что он не засыпает, а куда-то уплывает. Пытается остановиться, цепляется мыслями за край, но его всё равно уносит.
Когда Николай окончательно потерял сознание, в комнату вошла Анна Фёдоровна с тазиком. Постояла над ним, покачала головой — не осуждающе, а по-женски горько, как смотрят на беду, которая пришла и не спросила. Аккуратно обмыла рану, убедилась, что она сквозная, и приложила мазь, пахнущую травами и чем-то горьким.
— Ну ничего. Поспи. Тебе сейчас это нужнее всего.
Проснулся Николай от солнца. Оно настойчиво заглядывало в лицо, будто проверяло, жив ли. Вчерашняя гроза казалась чужим сном: ни грома, ни ливня, ни того ледяного страха. Он не сразу вспомнил, где находится, и как сюда попал. А когда вспомнил — попробовал сесть. Боль резанула в бок, и он едва не задохнулся.
В ту же секунду дверь открылась, и на пороге появилась Анна Фёдоровна, будто караулила.
— Проснулся. Вот и хорошо. Только ты, милок, не садись резко. Потихонечку. Нельзя тебе так, рана свежая.
Николай сглотнул, голос у него был сухой.
— Бабуль, а сколько я проспал.
— Часов восемь, — она засмеялась так, словно сама себе не верила. — И думать нечего. Сутки и ещё восемь.
— Да ну. Не может быть.
— И я так думала. А оказалось — может.
Она посмотрела внимательно, будто решала, выдержит ли он следующий шаг.
— Есть хочешь.
— Да.
Если честно, Николай хотел не просто есть. Ему казалось, что он сейчас съел бы всё подряд: хоть хлеб, хоть кашу, хоть то, что в поле зрения попадётся.
— Ну пойдём. Потихонечку в дом.
Он поднялся и пошёл следом. На удивление, боль была уже не такой дикой, как он ожидал. Анна Фёдоровна накрыла на стол, поставила перед ним большую тарелку щей — густых, наваристых — и баночку сметаны. Отрезала хлеб. Николай с сожалением взглянул на маленькую кастрюльку, из которой щи и наливали: казалось, что ему одной тарелки мало, как бы ни было. Хозяйка заметила взгляд и усмехнулась.
— Ты это-то не осилишь. А если осилишь — так у меня ещё картошечка в печке томится.
Николай ел торопливо, будто боялся, что еду отнимут или она исчезнет. Анна Фёдоровна тем временем говорила спокойно, без суеты.
— Меня Анна Фёдоровна зовут. А тебя как величать.
Николай невольно улыбнулся. Слова у неё были такие, будто он правда шагнул в другой век.
— Я Николай.
На середине тарелки он понял, что наелся до отвала. Но по инерции ещё отправлял ложку за ложкой, словно компенсировал голод не только тела, но и всей прошедшей ночи.
Анна Фёдоровна присела напротив.
— Ну что, Николай. Полегче тебе. Рассказывай, как ты так.
Он отодвинул тарелку. Хозяйка тут же поставила перед ним кружку.
— Пей. Невкусно, знаю. Но тебе сейчас жизненно необходимо.
Николай понюхал отвар, поморщился, но отхлебнул. И даже мысли не мелькнуло, что эта женщина способна причинить ему вред.
— Да и рассказывать особо нечего… Было у меня всё. Дом, семья, деньги. А в один момент жена решила, что я ей не нужен. Зато мои деньги — очень даже. Ночью она с любовником… случайно, надеюсь, случайно… сбили человека и уехали. А потом она дала показания, будто видела, как я ночью вернулся на машине, как замывал следы. Любовник её журналист. Он такую шумиху поднял — мол, богатеньким всё можно. Меня чуть ли не за сутки осудили. Я три месяца отсидел. Дальше нельзя. Надо найти одного человека. Он поможет. Даже не мне — справедливости. Только я сбежать-то сбежал, а как к нему подобраться — пока не знаю.
Анна Фёдоровна слушала, не перебивая, и только пальцы её медленно сжимались на краю стола, будто она держала не дерево, а чью-то боль.
— Если всё так, как ты говоришь, то хорошо будет.
— Ох, Анна Фёдоровна, мне бы вашу уверенность. Я же тоже непростым человеком был. Думал, раз деньги есть, то больше ничего не надо. Все любить будут, уважать. А как случилось — так отвернулись все. И ладно бы за дело. А то ведь просто так.
Она поднялась, убрала со стола, а потом достала потрёпанную колоду карт. Николай изумлённо следил, как она раскладывает карты и что-то шепчет себе под нос. Долго сидела молча, словно смотрела не на картон, а на чью-то жизнь. Потом сгребла карты в кучу.
— Через три дня ехать тебе надо. Если поедешь, когда я скажу, доберёшься до своего друга.
Николай нахмурился.
— Вы серьёзно. И что, этому верить можно.
Он никогда не верил ни картам, ни знахаркам, ни «знакам». Анна Фёдоровна хитро улыбнулась.
— А давай проверим.
Она снова разложила карты. Потом ещё раз. Потом ещё. И только после этого заговорила, размеренно, будто читала с листа.
— Родился ты далеко отсюда. В семье был одним ребёнком. Родители твои живы, там, далеко, живут. Плачут, на дорогу глядя. Всё сына ждут. А сын не торопится. И не потому, что в тюрьме сидит. И раньше не особо торопился.
Николай смотрел на неё и ощущал, как стыд поднимается к горлу. Всё было именно так. Деньги он отправлял, да. А сам у родителей последний раз был года три назад.
Анна Фёдоровна перевела взгляд на карты и продолжила, не смягчая.
— Жена у тебя красавица. Только лгунья страшная. Мужиков у неё всегда много было. И до тебя, и после. А ещё от ребёнка она избавилась. Мог бы у тебя сын быть. Да не стала она носить.
Николай сидел, как громом поражённый. Он ведь подозревал. Но Света тогда сказала, что это «небольшое недомогание по женской части», что ей надо пожить в гостевой комнате. В больницу она ездила слишком часто, да. И оставалась там на несколько дней. Тогда бы ему прижать её к стене, потребовать правды. А он отмахнулся, поверил удобному.
Анна Фёдоровна словно перевернула ещё один слой его памяти.
— Друг твой переживает. Ищут тебя. И у него уже были. Поможет он тебе. Спасёт. И даже не вспомнит обиду, которую ты ему нанёс. Ему и его семье.
Николай едва не свалился со стула. Допустим, бабушка — хороший психолог. Но откуда ей знать то, что знали единицы. Что он ради Светки бросил сестру друга, и та уехала куда-то, оборвав всё. Тогда они с другом разругались в дым, даже дрались. Потом помирились. Николай всегда думал, что именно Лариса, сестра, настояла, чтобы они не жили прошлым.
Анна Фёдоровна сложила карты. Николай шумно выдохнул.
— Ничего себе…
Она звонко рассмеялась.
— А ты думал. Раньше я лучшей гадалкой в области считалась. А теперь… теперь я больше не гадаю. Не хочу. Тяжело очень чужие судьбы видеть. Люди ведь редко приходят, когда у них всё хорошо. Чаще — когда край. Когда совсем плохо. Сам понимаешь, что там увидеть можно. Часто конец.
Снаружи опять громыхнуло, и Анна Фёдоровна раздражённо махнула рукой в сторону окна.
— Да чтоб тебе всю неделю грозы. Когда уже закончится эта напасть.
Васька привычно запрыгнул на печку и устроился за валенками, будто нашёл там самую надёжную крепость. Николай с удивлением наблюдал, как хозяйка расставляет тазы — уверенно, без прикидок. Было видно: она точно знает, где сейчас потечёт. Так и вышло.
Под весёлый звон капель, под раскаты грома вечер тянулся дальше. Анна Фёдоровна говорила о деревне.
— Тут у нас, почитай, никого не осталось. Это раньше, когда ко мне из города народ ездил, я могла попросить — прислали бы работников. А теперь некого и просить. Каждый раз думаю, что раньше помру или крыша на меня упадёт.
За три дня Николай заметно окреп. В деревне не появилось ни одного нового человека. Лишь однажды прошла машина — местная автолавка. На третий день, совсем ранним утром, Анна Фёдоровна разбудила его ещё в темноте.
— Давай, Коля, идти тебе надо. Сегодня к нам приедут искать тебя.
Он легко поднялся, будто и не было у него той боли, что выкручивала бок. Обнял Анну Фёдоровну крепко, по-человечески.
— Мы обязательно ещё увидимся. Спасибо вам.
— Ой, иди уже. А то я от таких прощаний потом весь день плакать буду. Увидимся. Я знаю.
Она объяснила ему, как пройти через огороды к станции, как сесть на автобус, а лучше на электричку. Долго стояла в предрассветной мгле и смотрела туда, куда он ушёл, пока он не растворился в сером утре.
Лето, однако, не унималось.
— Вот зараза… Да что за лето такое нынче…
Тазов снова не хватало. Пришлось освобождать ведра, в которых Анна Фёдоровна носила воду из колодца. Она смотрела, как по потолку ползут новые и новые тёмные пятна.
— Нет. Всё-таки крыша рухнет раньше…
Дождь закончился так же внезапно, как и начался. Вообще этим летом погода и правда была будто на экваторе: утром жара, потом ливень, и снова тепло, как ни в чём не бывало.
Анна Фёдоровна собрала тазы, слила воду в ведра и понесла их на улицу. Вышла на крыльцо — и обомлела. К дому подъезжала огромная машина, таких она и не видела никогда. Вроде грузовая, а наверху — какая-то штука, как корзина. За ней двигалась ещё одна — легковая, но тоже большая, не деревенская.
— Война, что ли…
Она перекрестилась. Обе машины остановились, и теперь было видно, что в кузове первой лежат доски, какие-то крупные коробки, что-то красное, похожее на шифер, только точно не он.
И тут из второй машины вышел Николай. У Анны Фёдоровны даже ведро выпало из рук. Она шагнула навстречу своему постояльцу, не веря глазам.
— Здравствуйте, Анна Фёдоровна. Я же говорил, что скоро увидимся. Только вышло не так скоро. Три месяца прошло. Тут уж не от меня зависело. Меня снова посадили, пока друг во всём разбирался. Правда, всего на месяц. Пока суды да всё это… А я к вам не один.
Он обернулся к машине, открыл дверь, и оттуда вышла молодая женщина. Смущённо улыбнулась Анне Фёдоровне.
— Здравствуйте. Меня Лариса зовут.
Анну Фёдоровну пришлось переселить в летний домик. Рабочие разобрали крышу чуть ли не за час. Васька взирал на это безобразие с печки, будто на конец света, и пытался докричаться до хозяйки своим кошачьим отчаянием. Анна Фёдоровна подошла, ласково погладила его.
— Да не кричи, Василёк. Зато сухо у нас теперь будет.
Ужин решили устроить на улице. Лариса, Анна Фёдоровна и Николай наварили еды в трёх здоровенных кастрюлях, чтобы всем хватило. Пока Лариса накрывала на стол, Анна Фёдоровна, как по старой памяти, достала карты и разложила их. Николай присел рядом.
— Ну что там говорят.
— Говорят, Коля, что ты правильно сделал, что вернулся в прошлое и исправил свою ошибку. Именно из-за твоей жестокости у тебя всё шиворот-навыворот пошло. Только вот что…
Он испуганно посмотрел на неё, будто боялся услышать приговор.
— Ты жениться на Ларисе собираешься.
— Да я бы хоть сейчас. Только думаю — пошлёт она меня.
— Не пошлёт. Не гоже ребёнку без отца рождаться.
Николай уставился на улыбающуюся Анну Фёдоровну, потом перевёл взгляд на Ларису.
— Вы хотите сказать…
— Тихо, — Анна Фёдоровна прищурилась. — Она и сама ещё не знает.
Николай вскочил, схватил Ларису и закружил.
— Поставь. Поставь немедленно.
Она смеялась, и смех её был такой живой, что улыбнулась даже Анна Фёдоровна. А вслед за ними — и рабочие.
После ужина, когда Анна Фёдоровна уже легла, рабочие тоже устроились на ночлег. Лариса и Николай остались в машине. Лариса смотрела на звёзды и думала, что никогда не видела такого неба — глубокого, чистого, будто его только что вымыли дождём.
Николай тихо сказал:
— Лар… А ты как смотришь на то, чтобы связать свою жизнь с бывшим зеком.
Лариса удивлённо повернулась к нему, но Николай продолжал смотреть на звёзды, как минуту назад смотрела она.
— Это ты мне так предложение делаешь. В интересной форме.
— Ну да.
— Ну не знаю… Зэк, конечно, хорошего мало. Буду растить семеро по лавкам, а мужик — по этапам.
Она притворно тяжело вздохнула и снова уставилась в небо. Николай резко вскочил так, что лоб чуть не расшиб о потолок, и замер, не зная, куда девать руки. Лариса рассмеялась.
— Да конечно, да. Я этих слов ждала столько времени. Только думала, что будет чинно: кольцо, цветы. Даст Бог, Анна Фёдоровна меня не убьёт.
Николай выскочил на улицу, огляделся, выломал у бабули в палисаднике лилию и бегом вернулся обратно.
— Вот тебе цветы. А кольцо будет в городе. И ещё, Лар, съездим к моим родителям.
— Конечно съездим.
Анна Фёдоровна наблюдала всё это из окошка летнего домика. Она тихо вздохнула и улыбнулась так, будто ей наконец стало легче дышать.
— Вот и хорошо. Вот и всё правильно.
