Катин дом всегда был шумным. Трое детей, собака, телевизор громко работает, на кухне что-то кипит, пахнет пирогами. Ольга стояла у окна в гостиной, держала в руках бокал с вином и смотрела, как за стеклом кружит первый снег. Декабрь. Скоро Новый год.
– Тетя Оль, а тетя Оль! – дернул ее за рукав младший племянник. – Смотри, что я нарисовал!
Она улыбнулась, присела на корточки, рассмотрела каракули. Похвалила. Мальчишка убежал дальше, к остальным гостям. Ольга выпрямилась, почувствовала, как тянет поясницу. Пятьдесят два года. Когда она успела?
– Оль, ты чего одна стоишь? – Катя возникла рядом, розовая, веселая, в нарядной кофточке. Сорок пять, а выглядит моложе. Хорошо выглядит. – Иди к столу, там Игорь с зятем про футбол разговаривают, скучно небось.
– Да нет, нормально. Просто голова побаливает немного.
– Устала? – Катя посмотрела с сочувствием. – Слушай, пошли на кухню, я тебе чаю заварю. Отдохнешь от этого гама.
На кухне было тише. Катя поставила чайник, достала из буфета коробку с печеньем. Села напротив Ольги, подперла щеку рукой.
– Помнишь, как мы с тобой в детстве на даче у папы яблоки собирали? – сказала она мягко. – Целыми ведрами носили, потом мама варенье варила.
– Помню, – Ольга кивнула. – Ты всегда самые крупные себе выбирала.
Катя рассмеялась.
– Ну да. А ты мне разрешала. Ты у нас всегда такая добрая была, старшая сестра.
Они помолчали. Чайник закипел, Катя налила кипяток в чашки. Запахло мятой.
– Оль, я хотела тебе сказать, – Катя опустила глаза. – Про папин дом. Я понимаю, что тема тяжелая, но… надо же когда-то решать. Мама звонила на днях, говорит, крыша там совсем плохая, надо что-то делать. А мы с Сережей не можем сейчас вкладываться, у нас кредит на машину, дети в секции ходят…
Ольга молча пила чай. Горячо обжигало губы.
– Я вот думала, – продолжала Катя, – может, тебе эта развалюха только голову морочит? Ну правда, зачем она тебе? Ты же на даче не бываешь почти, у вас с Игорем своя квартира. А нам с детьми… понимаешь, мы могли бы там летом отдыхать, внуков маме привозить. Это же семейное гнездо все-таки.
– Катя, – Ольга поставила чашку. – Мне надо подумать.
– Да я не тороплю! – поспешно сказала сестра. – Просто мама переживает. Говорит, что тебе как старшей решать, конечно, но она надеется, что ты будешь разумной. Мы же с тобой всегда все по-семейному решали, правда?
Ольга посмотрела на Катю. На ее открытое лицо, красивые волосы, уложенные волнами, на маникюр, на тонкую золотую цепочку на шее. Подарок мужа, наверное. У Кати всегда все получалось легко.
– Да, – сказала Ольга тихо. – По-семейному.
***
Домой они с Игорем вернулись поздно. Ехали молча, по темным улицам, мимо панельных домов и редких фонарей. Их пятиэтажка стояла на окраине, рядом с заводом. Квартира на третьем этаже, двухкомнатная, тесная, но своя. Точнее, будет своя через пять лет, когда выплатят ипотеку.
Игорь повесил куртку, прошел на кухню, достал из холодильника минералку. Выпил прямо из бутылки, стоя у окна. Устал. Ольга видела это по ссутуленным плечам, по тому, как он потирал шею.
– Что сестра хотела? – спросил он, не оборачиваясь.
– Дом, – Ольга села на табуретку. – Хочет, чтобы я отказалась от своей доли. Ну, или продала им за символическую сумму. В общем, чтобы он им достался.
Игорь повернулся.
– Тебе что сказала?
– Что подумаю.
Он кивнул, сел напротив.
– Слушай, Оль, это твое решение. Я не лезу. Но… – он помолчал. – Нам еще пять лет платить каждый месяц по тридцать тысяч. А в том доме крыша текла еще при отце. Если мы его возьмем, ее менять надо. Это как минимум двести тысяч. Наверное, больше.
– Знаю.
– Я не говорю, что надо отдать. Просто… считай ресурсы. Если Катя предложит выкупить твою долю за нормальные деньги, может, это выход. Мы бы ипотеку закрыли раньше.
– А если не предложит?
Игорь пожал плечами.
– Тогда решай сама. Я с тобой. Что бы ты ни выбрала.
Они сидели на маленькой кухне, между ними стояла пустая бутылка из-под минералки и лежала вечная усталость двух людей, которые привыкли тянуть лямку вместе. Союзники. Так было всегда.
***
На следующий день, вечером, позвонила мама. Ольга увидела имя на экране и почувствовала, как сжимается желудок. Взяла трубку.
– Доченька, привет! – голос у Валентины Петровны был мягкий, заботливый. – Как дела? Не болеешь?
– Все нормально, мам.
– Вчера Катюша говорила, вы у них были. Хорошо посидели?
– Да, хорошо.
– Оленька, я хотела с тобой поговорить, – тон стал серьезнее. – Ты знаешь, я не вмешиваюсь, но ситуация с домом… Катя мне звонила, переживает. Говорит, ты пока не решила.
Ольга молчала.
– Понимаешь, доченька, я не хочу, чтобы между вами что-то испортилось. Вы же сестры. Семья. А этот дом… он просто стоит, никому не нужен. Крыша течет, забор упал. Катя с детьми могла бы там летом жить, внуков мне возить. А тебе зачем? У тебя своя квартира, ты работаешь, тебе некогда туда ездить.
– Мам, мне надо подумать.
– Я понимаю, конечно. Просто будь умницей, Оленька. Ты всегда была разумной, благоразумной. Не упрямься. Это же для семьи. Подумай о Катиных детях, о будущем.
– Я подумаю, – повторила Ольга и положила трубку.
Села на диван, обхватила колени руками. Внутри все дрожало. Благоразумная. Разумная. Старшая. Она всю жизнь слышала эти слова. И всю жизнь делала то, что от нее ждали.
Когда ей было восемнадцать, она поступила в педагогический институт. Хотела учиться на дневном, жить в общежитии, быть студенткой, как все. Но мама попросила пойти на заочное и устроиться работать, чтобы помогать семье. Катя как раз поступала в престижный вуз, на дизайнера, дорогой, надо было платить. Ольга согласилась. Работала продавцом в магазине, ездила на сессии. Диплом получила, конечно, но той настоящей студенческой жизни у нее не было.
Катя училась очно. Жила в общаге, ходила на вечеринки, влюблялась, носила джинсы и яркие свитера. Ольга приезжала к ней иногда, привозила передачи от мамы. Сестра обнимала ее, смеялась, рассказывала про своих друзей. Ольга радовалась за нее. Правда радовалась.
Потом Катя вышла замуж, родила детей. Ольга тоже вышла замуж, за Игоря, тихого инженера с завода. Они снимали квартиру, копили на свою. Детей не было. Пробовали. Долго. Потом врачи сказали: ЭКО. Дорого. Ольга молчала об этом, не говорила маме, не говорила Кате. Зачем им знать? Они бы начали жалеть, советовать, лезть с вопросами. Или хуже того: перестали бы воспринимать всерьез. Как можно воспринимать всерьез женщину без детей?
Они с Игорем прошли три попытки. Три раза надежда, три раза пустота. Денег больше не было. Взяли ипотеку на квартиру. Решили: будем жить вдвоем. Этого достаточно.
Когда папа заболел, Ольга ухаживала за ним. Инсульт случился внезапно, отец остался частично парализованный. Мама не справлялась. Катя приезжала раз в месяц, на полчаса, с детьми, шумно, суетно. Потом уезжала. Говорила: «Оль, ты же рядом живешь, тебе легче». Легче.
Ольга возила отца к врачам, делала уколы, меняла белье, кормила, разговаривала с ним по вечерам. Он умер через два года. Тихо, ночью, во сне. Ольга была рядом.
На похоронах Катя рыдала громко, в голос. Мама плакала, опираясь на плечо младшей дочери. Ольга стояла с сухими глазами и держала Игоря за руку. Ей казалось, что если она заплачет, то не остановится.
***
Через неделю она встретилась со Светланой. Подруга еще со школы, единственная, с кем можно было говорить обо всем. Сидели в кафе возле метро, пили капучино, ели чизкейк.
– Ты выглядишь неважно, – сказала Света, оглядывая Ольгу. – Что случилось?
Ольга рассказала. Медленно, запинаясь. Про дом, про Катю, про маму. Про то, как устала быть старшей, разумной, благоразумной. Про то, что всю жизнь она делала то, что надо, а не то, что хочет. Про ЭКО, про бессонные ночи с отцом, про ипотеку. Света слушала, не перебивала.
– И что ты хочешь? – спросила она наконец.
– Не знаю.
– Нет, Оль. Ты знаешь. Просто боишься сказать вслух.
Ольга молчала, смотрела в чашку.
– Они привыкли, что ты скала, – продолжала Света. – А у скалы, по их мнению, не может быть своих трещин и своей боли. Ты для них удобная. Ты всегда соглашаешься, всегда помогаешь, всегда на подхвате. А Катя – это принцесса, которую надо оберегать. Так было всегда.
– Она моя сестра.
– Да. И она использует это. Не специально, может быть. Просто потому что может. Потому что ты позволяешь. Спроси себя: чего хочешь ты? Не они, а ты.
Ольга подняла глаза.
– Отец хотел, чтобы я получила этот дом.
– Откуда знаешь?
– Просто знаю. Он говорил мне, когда болел. Говорил: «Оль, ты хозяйка будешь, у тебя руки золотые». Катю он любил, конечно. Но мне доверял.
– Тогда поезжай туда, – сказала Света. – В этот дом. Одна. Посмотри на него. Может, поймешь, что делать.
***
Ольга поехала в субботу. Игорь остался дома, у него болела спина, он лежал на диване с грелкой. Она села в электричку, доехала до станции, потом на автобусе до поселка. СНТ «Рассвет», пятнадцать минут пешком от остановки.
Декабрь, холодно, снег лежит неровно, тропинки не чищены. Ольга шла между участками, мимо заколоченных дач, мимо редких зимних домов, из труб которых шел дымок. Вот калитка, покосившаяся, ржавая. Она толкнула, калитка открылась со скрипом.
Участок зарос. Яблони не обрезаны, кусты смородины дикие, забор упал с одной стороны. Дом стоял посреди всего этого, старый, деревянный, с облупившейся краской. Крыша действительно в плохом состоянии, видно даже отсюда.
Ольга достала ключ, открыла дверь. Внутри пахло затхлостью, холодом, пылью. Она прошла по комнатам. Гостиная, спальня родителей, маленькая комнатка, которая была ее и Катиной в детстве. Кухня с печкой-буржуйкой, кабинет отца.
В кабинете на столе лежали бумаги, книги, старые журналы. Ольга села на стул, провела рукой по столешнице. Пыль. Она открыла ящик, достала папку. Документы на дом, квитанции, какие-то справки. И тетрадь в клетку, потертая.
Открыла. Почерк отца, знакомый, неровный. Расчеты. Цифры, столбики. «Кирпич – 500 штук. Цемент – 20 мешков. Трубы – уточнить диаметр». Планы ремонта. Он всегда хотел привести дом в порядок, но не успел.
Ольга листала страницы. Вот список: «Крыша – первоочередное. Окна в гостиной заменить. Веранду утеплить – для Оли и Игоря, чтобы могли зимой приезжать. Кате помочь деньгами на квартиру, это честнее».
Она перечитала последнюю строчку несколько раз. Кате – деньгами. Ей и Игорю – дом. Отец все продумал. Он знал, что Катя не будет здесь жить, ей нужны деньги, удобство, комфорт. А Ольга… Ольга здесь свою. Она любила этот дом. Любила сад, яблони, тишину.
Ольга закрыла тетрадь, положила обратно в ящик. Встала, подошла к окну. За стеклом – снег, ветки яблонь, серое небо. Она стояла и чувствовала, как внутри что-то меняется. Не резко, не громко. Тихо. Как смещение тектонических плит.
Отец видел ее наследницей. Он доверял ей этот дом. И она не имеет права предать это доверие.
***
Домой она вернулась поздно вечером. Игорь сидел на кухне, пил чай.
– Как съездила? – спросил он.
– Нормально, – Ольга села рядом. – Игорь, я решила. Я не отдам им дом.
Он посмотрел на нее.
– Уверена?
– Да.
– Тогда ладно. Что будем делать?
– Поговорю с Катей. Предложу или выкупить мою долю за нормальную цену, или продать дом и разделить деньги поровну.
– Она согласится?
– Не знаю, – Ольга пожала плечами. – Но это единственный честный вариант.
Игорь кивнул, налил ей чаю.
***
Но поговорить с Катей Ольга не успела. Потому что через два дня мама приехала в дом. Без предупреждения.
Ольга была там снова, убиралась, вытирала пыль, разбирала вещи. Услышала, как скрипнула калитка, подняла голову. Валентина Петровна шла по дорожке, в пальто, с большой сумкой.
– Мама? – Ольга вышла на крыльцо. – Ты зачем приехала?
– Проведать хотела, – мать поднялась по ступенькам. – Катя говорила, ты тут была на днях. Решила посмотреть, что ты делаешь.
Они вошли в дом. Валентина Петровна огляделась, поморщилась.
– Холодно тут. И грязно.
– Я убираю.
– Зачем?
Ольга не ответила, пошла на кухню ставить чайник. Мать следовала за ней.
– Оленька, ну давай поговорим нормально, – сказала она. – Ты же понимаешь, что этот дом тебе не нужен. Тебе и Игорю куда больше нужны деньги, чем эта развалюха. Катя готова помочь, выкупить твою долю…
– За сколько?
Мать замялась.
– Ну… мы думали, символическую сумму. Сто тысяч, например.
Ольга засмеялась. Коротко, зло.
– Половина дома стоит минимум полтора миллиона. Ты это знаешь.
– Откуда такие цифры? – мать нахмурилась. – Дом старый, требует вложений…
– Земля дорогая. Участок большой. Расположение хорошее. Я узнавала.
– Оля, ты жадничаешь, – мать повысила голос. – Это некрасиво. Ты одна, у вас с Игорем нет семьи, нет детей, вам не на кого тратить. А у Кати трое, ей надо их растить, учить, одевать. Подумай о них!
Ольга почувствовала, как внутри что-то обрывается. Тонкая нить, которую она держала годами.
– У меня нет семьи? – переспросила она тихо.
– Ну, ты понимаешь, о чем я, – мать махнула рукой. – Дети – это другое. Это ответственность, это будущее…
– Заткнись.
Валентина Петровна замерла.
– Что ты сказала?
– Я сказала: заткнись, – Ольга шагнула вперед. – Не смей говорить, что у меня нет семьи. Игорь – моя семья. Этот дом – моя семья. Память об отце – моя семья. А вы… вы мои родственники, которые любят меня, только когда им от меня что-то нужно!
– Как ты смеешь так со мной разговаривать! – мать побледнела. – Я твоя мать!
– Да, мать! – Ольга кричала, голос срывался. – Мать, которая всю жизнь делила нас на любимую и нелюбимую! Катя – принцесса, Оля – рабочая лошадка! Катя учится в престижном вузе, Оля работает продавцом! Катя рожает детей, Оле не надо, у нее и так все хорошо! Катя приезжает к отцу раз в месяц на полчаса, а Оля пусть сидит с ним каждый день, меняет памперсы, делает уколы!
– Оля, успокойся…
– Не успокоюсь! – Ольга чувствовала, как по лицу текут слезы, но не могла остановиться. – Ты хоть раз спросила, как я? Как мы с Игорем? Ты знаешь, что мы три года пытались зачать ребенка? Что мы прошли три ЭКО? Что каждый раз, когда это не получалось, я рыдала в туалете больницы, а потом шла домой и делала вид, что все нормально?
Мать молчала, смотрела широко открытыми глазами.
– Ты не знаешь, – Ольга вытерла лицо рукой. – Потому что я не говорила. Потому что боялась, что вы начнете жалеть. Или перестанете воспринимать всерьез. Для вас я неполноценная, да? Женщина без детей. Что с ней разговаривать, что с ней считаться.
– Я не думала…
– Ты не думала, – повторила Ольга. – Никогда не думала. Тебе было удобно, что я молчу, соглашаюсь, помогаю. Удобная Оля. Разумная Оля. А теперь я говорю: хватит. Я устала быть удобной. Этот дом – мой. Отец хотел, чтобы он достался мне. Я нашла его записи. И я не отдам его Кате просто потому, что вам так хочется.
– Ты разрушишь семью, – прошептала мать.
– Нет, – Ольга покачала головой. – Вы разрушили ее давно. Когда решили, что одна дочь важнее другой.
Валентина Петровна стояла посреди кухни, маленькая, растерянная. Потом развернулась и вышла. Хлопнула дверь. Ольга услышала, как скрипнула калитка, потом затихли шаги.
Она осталась одна. Села на пол, прислонилась спиной к стене. Руки дрожали. Сердце колотилось. Но внутри было странно легко. Как будто она всю жизнь несла тяжелый груз, а теперь наконец положила его на землю.
***
На следующий день Ольга пошла к юристу. Оформила документы на свою половину дома. Все по закону. Потом написала Кате сообщение. Коротко, по делу: «Я не отказываюсь от своей доли. Предлагаю два варианта: либо ты выкупаешь мою часть за полтора миллиона рублей, либо мы продаем дом и делим деньги поровну. Жду ответа до конца месяца».
Ответ пришел вечером. Не текстом – голосовыми сообщениями. Катя кричала, плакала, обвиняла.
«Оля, ты что творишь?! Ты с ума сошла?! Мама в больнице, у нее давление подскочило, врачи говорят, инсульт может случиться! Это все из-за тебя! Из-за твоей жадности и черствости!»
«Ты думаешь только о себе! О деньгах! Тебе наплевать на семью, на детей, на маму! Отец бы никогда не подумал, что ты такая!»
«Мы с тобой больше не сестры. Слышишь? Я не хочу тебя знать. Эгоистка. Бессердечная эгоистка».
Ольга слушала, держала телефон у уха, и слезы текли по щекам. Не от боли. От облегчения. Наконец-то Катя сказала то, что всегда думала. Наконец-то все честно.
Она не ответила. Просто заблокировала номер сестры. Заблокировала номер матери. Выключила телефон. Села на диван рядом с Игорем. Он обнял ее, не спрашивал ни о чем. Просто держал.
***
Следующие недели были тяжелыми. Ольга просыпалась по ночам, лежала в темноте, думала. Правильно ли она поступила? Может, надо было уступить, как всегда? Может, она действительно эгоистка?
Но потом вспоминала тетрадь отца, его почерк, его слова: «Для Оли и Игоря». Вспоминала годы молчания, годы службы, годы быть удобной. И понимала: нет. Она поступила правильно.
Катя не ответила на предложение. Молчала. Мать тоже молчала. Ольга узнала через общих знакомых, что мама живет у Кати теперь, что они обе больше не хотят иметь с Ольгой ничего общего.
Хорошо. Пусть.
***
В конце января Ольга и Игорь поехали в дом. Не в гости. Как хозяева. Привезли инструменты, материалы, рабочую одежду. Решили начать с малого: убрать хлам, помыть окна, заклеить щели на зиму.
Работали молча, сосредоточенно. Игорь таскал мусор, Ольга мыла полы, вытирала пыль. К вечеру устали, сели на кухне, пили чай из термоса.
– Тяжко будет, – сказал Игорь. – Дом старый. Вложений требует много.
– Справимся, – Ольга посмотрела на него. – Вдвоем справимся.
Он улыбнулся.
– Справимся.
***
В начале марта, когда снег начал таять, к ним зашла тетя Валя. Соседка, старая, восьмидесяти двух лет, жила через три участка. Ольга помнила ее еще с детства.
– Ой, Оленька, – тетя Валя села на веранде, приняла чашку чая. – Вижу, хозяйничаете тут. Молодцы. Дом-то совсем запущенный был.
– Потихоньку приводим в порядок.
– Отец твой радовался бы, – старушка прихлебнула чай. – Он все говорил мне, Петя: «Валь, Олька моя – хозяйка тут будет. У нее руки золотые, характер крепкий». Катю свою он любил, конечно, как не любить. Но тебя – уважал. А это, по-моему, важнее.
Ольга опустила глаза.
– Он так говорил?
– Да все время, – тетя Валя кивнула. – Когда болел особенно. Говорил: «Оле дом достанется, она сумеет. Она не бросит». И вот, видишь, не бросила.
Они посидели еще немного, поговорили о погоде, о соседях. Потом тетя Валя ушла. Ольга осталась на веранде, смотрела на сад. Внутри было тепло. Как будто отец сидел рядом, клал руку на плечо, говорил: «Молодец, доченька».
***
Апрель пришел с дождями и первыми почками. Ольга и Игорь приезжали каждые выходные. Чинили забор, убирали мусор, красили ставни. Это было трудно, руки болели, спина ныла. Но это было их общее дело. Их дом. Их будущее.
Однажды, в субботу, Игорь возился в саду, пытался обрезать старую яблоню. Ольга сидела на веранде, пила чай, смотрела на него. Была одета в старый свитер отца, большой, теплый, пахнущий деревом и табаком. Свитер, который она нашла в шкафу и не смогла выбросить.
Солнце светило сквозь облака. Ветер шевелил ветки. На яблоне проклюнулись первые почки. Маленькие, зеленые. Живые.
Ольга смотрела на них и думала. Она не счастлива по-праздничному, как Катя на своих вечеринках. Она не окружена шумной семьей, детьми, внуками. У нее нет того, что принято называть полноценной жизнью.
Но у нее есть Игорь. У нее есть этот дом. У нее есть память об отце, его уважение, его доверие. У нее есть право на эту землю, на эти яблони, на эту тишину. Она дома.
И это – ее жизнь. Не идеальная. Не та, что ожидали от нее другие. Но своя. Выбранная. Выстраданная.
– Оль! – окликнул Игорь. Стоял возле яблони, улыбался, показывал на ветку. – Иди сюда, посмотри! Кажется, живая она, наша яблоня!
Ольга встала, поставила чашку на перила. Пошла к нему по мокрой траве, чувствуя под ногами твердую землю своего сада. Земли, на которой она, наконец, стояла прочно.
