Анна прижала телефон к уху плечом и продолжала резать огурцы для салата. За окном кружил снег, тридцатое декабря подходило к вечеру, и квартира пахла мандаринами и свежей выпечкой.
— Мам, икра нам не по карману в этом году. Честно.
— Что значит не по карману? — голос Тамары Ивановны зазвучал выше. — У всех по карману. Или ты хочешь, чтобы мы приехали, а на столе одна картошка с селедкой?
Анна перехватила трубку рукой и покосилась на Максима. Он сидел у телевизора с пультом в руках, но кнопки не нажимал. Скулы у него напряглись так, что стали видны желваки. Она знала это выражение лица. Это было выражение человека, который слышал каждое слово и молча считал до десяти.
— Мама, у нас будет все вкусно. Я приготовлю твой любимый оливье, запеку курицу…
— Курицу? Аннушка, Новый год же! Надо хотя бы утку. Или гуся. А еще лучше, языка копченого возьмите. И сыра нормального, не этого пластикового из супермаркета. На Центральном рынке есть сыровар, он такой французский делает…
Анна закрыла глаза. Французский сыр от местного сыровара стоил полторы тысячи за килограмм. Копченый язык еще дороже. А красная икра, о которой мама упомянула в начале разговора, вообще улетала в стратосферу.
— Мам, давай завтра обсудим, когда приедете? Я еще не все купила.
— Хорошо, хорошо. Только не забудь про икру. Без икры какой же это Новый год?
Когда Анна положила трубку, Максим так и сидел в той же позе. Телевизор показывал какую-то рекламу стирального порошка «Белоснежка», но он смотрел сквозь экран.
— Макс?
Он повернулся к ней. Глаза темные, непроницаемые.
— Я все слышал.
— Она просто хочет, чтобы было красиво. Ты же знаешь маму, для нее праздник…
— Для нее праздник это показать, что у дочки все хорошо, — Максим встал и прошел на кухню. Взял стакан, налил воды из фильтра «Чистый источник». — А то вдруг кто подумает, что зять не может обеспечить семью.
— Макс, не надо. Она не это имела в виду.
— Точно имела.
Он выпил воду залпом и поставил стакан в раковину резче, чем нужно. Анна подошла, обняла его за талию сзади. Почувствовала, как напряжены его мышцы под домашней футболкой.
— Мы справимся. Я еще не потратила премию.
— Твою премию мы откладывали на холодильник. Наш уже третий год скрипит.
— Холодильник подождет.
Максим обернулся, высвободился из ее объятий. Посмотрел так, что ей стало не по себе.
— Ань, я не хочу, чтобы мы жили от премии до премии. Я работаю на заводе «Металлург» мастером шестого разряда. Получаю нормальные деньги. Мы можем себе позволить хороший стол. Но икра за три тысячи и французский сыр это не про хороший стол. Это про то, чтобы было что соседям показать.
— У моих родителей нет соседей, они живут в Орехово.
— Ань, ты прекрасно понимаешь, о чем я.
Она понимала. Конечно, понимала. Мама всю жизнь учила детей в школе, привыкла, что ее уважают, к ее мнению прислушиваются. После выхода на пенсию она потеряла эту опору и теперь искала подтверждения своей значимости в других вещах. В красивых праздниках, в хвастовстве перед подругами, в том, чтобы дочка жила не хуже других. Максим тоже прав, он работает с раннего утра до позднего вечера, планирует каждую покупку, и намек на то, что этого недостаточно, ранит его глубоко.
Анна вернулась к разделочной доске. Огурцы уже обмякли, надо было резать быстрее.
— Давай просто встретим их хорошо, — тихо сказала она. — Я приготовлю все, что смогу. Мама увидит, что мы старались, и успокоится.
Максим не ответил. Он ушел в спальню и закрыл дверь. Не хлопнул, просто закрыл, но это было хуже хлопка.
Анна продолжала резать огурцы. Слезы текли по щекам, но она не знала, от лука это или от того комка, который застрял в горле.
***
Тридцать первое декабря началось с суеты. Анна встала в семь, хотя родители приезжали только к обеду. Ей нужно было столько всего успеть. Она достала из холодильника курицу, которую вчера замариновала в кефире со специями, начала чистить картошку для оливье. Максим вышел на кухню уже одетым, в джинсах и свитере.
— Ты куда? — удивилась она.
— На рынок. Схожу, пока народу мало.
— Макс, мы же вчера все купили.
Он налил себе кофе из турки в кружку с надписью «Лучший инженер», подарок от коллег на прошлый день рождения.
— Не все. Я посчитал. Если взять горбушу вместо семги, то на разницу можно купить банку икры. Маленькую, граммов сто пятьдесят. Чтобы было.
У Анны перехватило дыхание.
— Макс, не надо. Правда. Обойдемся без икры.
— Не обойдемся, — он допил кофе. — Твоя мама будет весь вечер вздыхать и намекать. Я лучше куплю.
— Но ты же сам вчера говорил…
— Вчера говорил, — он взял куртку с вешалки. — Сегодня иду на рынок.
Дверь закрылась за ним с тихим щелчком. Анна осталась стоять с картофелиной в одной руке и ножом в другой. Максим пошел покупать икру. Не потому что хотел, а потому что чувствовал себя обязанным доказать что-то. Ей стало так тоскливо, что пришлось сесть на табуретку.
Праздник, который должен был быть радостным, превращался в какое-то испытание. В доказательство состоятельности. В демонстрацию благополучия. А где же само счастье?
Она вспомнила прошлый Новый год. Они с Максимом встречали его вдвоем, родители не смогли приехать, у папы как раз грипп был. Они накрыли маленький стол, сделали салат, запекли картошку с грибами. Максим подарил ей планшет для рисования, о котором она мечтала полгода. Они смотрели голубой огонек, целовались под бой курантов, а потом всю ночь играли в настольную игру «Монополия» и хохотали, как дети. Вот это был праздник. Настоящий.
Сейчас же все было каким-то наигранным. Как будто они готовились не встретить Новый год, а сдать экзамен на звание успешной пары.
Максим вернулся через час с тяжелым пакетом. Молча выложил на стол горбушу, банку икры «Дальневосточная», сыр не французский, но приличный, с плесенью, в вакуумной упаковке. Еще взял мандаринов, хотя они уже были, и бутылку хорошего шампанского «Золотой стандарт».
— Сколько вышло? — осторожно спросила Анна.
— Не важно.
— Макс…
— Не важно, Ань. Все куплено. Теперь будет как надо.
Он ушел в душ. Анна разобрала покупки. Икра действительно была маленькой баночкой, граммов сто, не больше. Зато настоящая, развесная, в стеклянной таре. Сыр оказался дорогим, она видела такой в супермаркете по ценнику больше тысячи. Выходит, Максим потратил всю наличность, что у них была отложена на непредвиденные расходы.
Ей захотелось зайти в ванную, обнять его, сказать, что все это ерунда, что неважно, что на столе, важно, с кем ты этот стол делишь. Но она знала, сейчас ему нужно побыть одному. Сейчас он злился на себя, на ситуацию, на необходимость соответствовать чужим ожиданиям.
Анна вернулась к плите и принялась отваривать овощи для оливье.
***
Родители приехали в половине первого. Анна услышала сигнал машины во дворе, выглянула в окно. Папина старенькая «Вестра» еле протиснулась между сугробами на парковке. Папа вылез первым, высокий, сутулый, в своей потертой дубленке. Мама выбралась следом, кутаясь в платок, хотя у нее была хорошая шапка. Она всегда так делала, демонстративно кутаясь, будто показывая, как ей холодно и неуютно.
— Приехали, — сказала Анна Максиму, который накрывал на стол.
Он кивнул, разглаживая скатерть. На нем была белая рубашка, которую он надевал только по особым случаям, и темные брюки. Выглядел он официально, почти чужим. Анна хотела сказать ему об этом, но не успела, в дверь уже звонили.
Тамара Ивановна ворвалась в квартиру с двумя огромными сумками и сразу принялась их опустошать, даже не раздевшись.
— Вот, я пирог с капустой испекла. Это вам колбаска домашняя от тети Зины, помнишь, Анюта, соседка наша? Это огурчики мои маринованные, ты же любишь. А это варенье из черной смородины, летом делала.
— Мам, зачем так много? — Анна пыталась принять все это богатство, но руки не справлялись.
— Как зачем? Надо же чем-то гостей угощать. Не голодными же нас оставите?
Виктор Петрович молча снял дубленку, повесил на вешалку. Пожал руку Максиму.
— Здорово, зять.
— Здравствуйте, Виктор Петрович.
Они стояли в прихожей, двое мужчин, оба неловкие, оба явно не знающие, что говорить дальше. Максим первым отступил, ушел на кухню. Виктор Петрович прошел в комнату, сел в кресло у окна, откуда всегда сидел, когда приезжал.
Тамара Ивановна стащила платок, пальто, осталась в нарядном костюме цвета бордо, явно новом.
— Ну, показывай, что ты тут наготовила.
Анна повела ее на кухню. На столе уже стояли тарелки с нарезками, оливье в большом салатнике, холодец, который она сделала позавчера. В духовке допекалась курица, от нее шел умопомрачительный запах. На отдельном блюде красовалась горбуша под майонезом «Снежный», украшенная лимонами и зеленью. И в центре стола, на маленькой хрустальной розетке, лежала красная икра.
Тамара Ивановна оглядела все это критическим взглядом хозяйки, которая оценивает чужую работу.
— Икорку взяли. Молодцы. Правда, немного. Но ничего, на бутерброды хватит. А сыр где?
— Здесь, — Анна достала из холодильника упаковку с сыром. — С плесенью, тебе же нравится такой.
— Плесень это хорошо. Но я думала, ты еще пармезана возьмешь, его с фруктами подавать можно. Ну да ладно, обойдемся.
Анна почувствовала, как внутри что-то сжимается. Обойдемся. Как будто они на грани выживания, а не встречают праздник.
— Мам, кушать хочешь? Или сначала переоденешься, отдохнешь?
— Отдохну потом. Давай лучше сервировку доделаем. У тебя рюмки где? Надо поставить для водки «Морозко», папа же любит. И вазочки для салатов. Одного оливье мало, надо еще какой-нибудь.
— Мама, у нас есть винегрет. И селедка под шубой.
— Селедка это не салат, это закуска. Нет, винегрета недостаточно. Сейчас я быстренько сделаю греческий. У тебя помидоры есть? И сыр фета?
— Феты нет.
— Ну брынза сойдет. Доставай.
Через десять минут Тамара Ивановна уже командовала на кухне, нарезая помидоры, огурцы, болгарский перец. Анна стояла рядом и молча подавала то, что требовалось. Максим ушел в комнату к Виктору Петровичу, они включили телевизор «Вектор» и делали вид, что смотрят какую-то передачу про футбол.
— Ты салфетки праздничные купила? — спросила Тамара Ивановна, не поднимая глаз от разделочной доски.
— Да, конечно.
— И свечи? Надо свечи на стол поставить, для уюта.
— Мам, у нас электрическая гирлянда на елке. И бенгальские огни есть.
— Свечи это другое. Это атмосфера. Завтра с утра сбегаешь в магазин, купишь. И еще конфет надо. Я забыла шоколадные коробки взять.
Анна глубоко вдохнула, выдохнула. Мысленно сосчитала до пяти.
— Мама, у нас есть конфеты. Целая ваза.
— Ну я не знаю, какие у тебя конфеты. Надо хорошие, в коробках. «Птичье молоко» или «Золотой ключик». Чтобы было что чай попить.
Анна не выдержала, взяла телефон и вышла на балкон. Здесь было холодно, но свежо. Она прислонилась лбом к ледяному стеклу и закрыла глаза. Еще час назад кухня была ее территорией, местом, где она создавала праздник. Теперь же она чувствовала себя неумелой помощницей, которую направляют, поправляют, которой указывают, что делать.
И самое ужасное, она понимала, что мама не со зла. Мама действительно хотела помочь, хотела, чтобы все было идеально. Просто у нее было свое представление об идеальности, и оно не совпадало ни с Аниными, ни, тем более, с Максимовыми планами.
Когда она вернулась, на столе уже стоял греческий салат, красиво украшенный маслинами и кубиками брынзы. Тамара Ивановна мыла руки, довольная собой.
— Вот так гораздо лучше. Теперь стол выглядит прилично.
Максим стоял в дверях кухни. Лицо у него было непроницаемым, но Анна видела, как дергается желвак на скуле. Тот самый желвак, который появлялся, когда он держал себя в руках из последних сил.
***
Ужин начался в шесть вечера. Они сели за стол, и Виктор Петрович сразу налил водки себе и Максиму. Тамара Ивановна налила шампанского себе и Анне.
— Ну что, давайте выпьем за встречу, — Виктор Петрович поднял рюмку. — За то, чтобы мы почаще собирались всей семьей.
Они чокнулись, выпили. Анна почувствовала, как шампанское холодит горло, и от этого стало немного легче. Максим выпил водку залпом, закусил огурцом.
Они начали есть. Тамара Ивановна сразу взялась критиковать.
— Курица суховата. Надо было в фольге запекать, я же тебе говорила.
— Мам, она не сухая. Очень сочная даже.
— Ну я попробовала, суховата. Но ничего, съедобно. А вот оливье удался. Правда, майонеза можно было побольше.
Максим молча накладывал себе в тарелку. Он взял селедки под шубой, холодца, горбуши. Икру не трогал. Виктор Петрович тоже ел молча, иногда подливая себе водки. Он вообще был человеком немногословным, всю жизнь давал жене главенствовать в разговорах.
— А икорка-то какая красивая, — Тамара Ивановна наконец обратила внимание на розетку. — Правда, мало. На четверых по ложечке выйдет. Надо было две банки брать.
Максим положил вилку. Так резко, что она звякнула о тарелку.
— Тамара Ивановна, икры достаточно.
— Ну я не говорю, что недостаточно. Просто могло бы быть побольше. Для красоты.
— Для красоты на столе достаточно всего.
Голос Максима звучал ровно, но Анна знала эту ровность. За ней скрывалось напряжение, готовое вот-вот выплеснуться наружу.
Тамара Ивановна почувствовала что-то неладное, но не остановилась.
— Ну конечно, Максим, ты молодец, постарался. Я не говорю, что плохо. Просто мы привыкли… ну, знаешь, в наше время праздник праздновали с размахом. У нас всегда был полный стол. И икра, и семга, и осетрина даже бывала.
— В ваше время в магазинах пусто было, — Максим взял рюмку, но пить не стал, просто держал ее в руке. — Достать что-то вообще было проблемой. А сейчас в любом супермаркете можно купить все что угодно. Вопрос только в деньгах.
Повисла тишина. Даже телевизор, который до этого тихо бормотал в углу, показалось, затих. Анна почувствовала, как холодеет внутри. Этого не должно было произойти. Не сейчас, не в канун Нового года.
— Максим, дорогой, — голос Тамары Ивановны стал примирительным, хотя и обиженным. — Я не хотела тебя обидеть. Просто мы всегда так отмечали, привыкли. Но если у вас сейчас трудности, это нормально. Молодая семья, ипотека, наверное, расходы…
— У нас нет ипотеки, — Максим поставил рюмку на стол. — Мы живем в квартире, которую мне родители оставили. И трудностей у нас тоже нет. Мы живем по средствам. Просто не считаем нужным покупать три сорта икры, чтобы доказать кому-то, что у нас все хорошо.
— Максим, — Анна положила руку ему на плечо, но он мягко отстранился.
— Извините, — он встал из-за стола. — Мне нужно выйти на балкон. Подышать.
Он ушел. Анна осталась сидеть, глядя в свою тарелку, где оливье перемешался с холодцом и выглядел крайне неаппетитно. Тамара Ивановна тоже молчала, вертела в руках салфетку. Виктор Петрович допил водку и налил еще.
— Тома, зачем ты опять? — тихо сказал он жене.
— Что опять? Я что сказала? Я просто хотела, чтобы все было как положено.
— Как положено это как? — Виктор Петрович посмотрел на нее устало. — У ребят все нормально. Стол хороший. Что ты придираешься?
— Я не придираюсь. Я просто… — Тамара Ивановна всхлипнула. — Я хочу, чтобы у дочки было все хорошо. Чтобы люди видели, что она хорошо живет. Что ее муж может обеспечить семью.
— Может, — Виктор Петрович встал. — Еще как может. Только ты ему доверять не хочешь.
Он тоже вышел из-за стола и ушел в комнату. Анна осталась с матерью одни.
— Мамочка, — она взяла ее за руку. — Ну зачем ты так?
— Я что? — Тамара Ивановна смотрела на нее полными слез глазами. — Я что-то не то сказала?
— Ты все время намекаешь, что у нас чего-то не хватает. Что мы не можем позволить себе то, что нужно. Максим это очень болезненно воспринимает.
— Я не хотела его обидеть, — голос матери дрожал. — Правда. Я просто волнуюсь за тебя. Ты моя дочка. Я хочу, чтобы ты ни в чем не нуждалась.
— Мам, я не нуждаюсь. У нас все есть. Мы счастливы.
— Счастливы, — Тамара Ивановна вытерла слезы тыльной стороной ладони. — Счастье это не только любовь. Это еще и достаток. Уверенность в завтрашнем дне. Я прожила жизнь, я знаю. Твой отец всегда зарабатывал мало. Мы всю жизнь экономили, считали каждую копейку. Я не хочу, чтобы у тебя так было.
Анна не знала, что ответить. Она никогда не думала, что мама так переживает из-за денег. Всегда казалось, что родители живут нормально, не богато, но и не бедно. Оказывается, у мамы были свои страхи, свои переживания, которые она несла в себе годами.
— Мамочка, у нас все хорошо. Правда. Максим хороший человек. Он работает, старается. Мы откладываем на будущее. Просто мы не считаем нужным тратиться на то, что нам не нужно.
— Не нужно? — Тамара Ивановна посмотрела на стол. — А вы попробуйте пожить так, чтобы все было. И икра, и деликатесы. Может, вам понравится.
Она встала и тоже ушла из кухни. Анна осталась одна за столом, уставленным едой, которую никто не ел. Часы на стене показывали без двадцати семь. До боя курантов оставалось пять часов. Пять часов в этой натянутой, холодной атмосфере.
Она встала, начала убирать со стола. Руки дрожали так сильно, что она едва не уронила салатник с оливье.
***
Следующие несколько часов прошли в странном, искусственном молчании. Максим вышел с балкона через полчаса, лицо у него было красным от холода. Он сел обратно за стол, но не ел, только пил водку маленькими глотками. Тамара Ивановна сидела в комнате с Виктором Петровичем, они смотрели концерт по телевизору. Анна металась между кухней и комнатой, пытаясь создать хоть какое-то подобие праздничной атмосферы.
В десять вечера она нарезала торт «Наполеон», который купила в кондитерской «Сладкий дом». Поставила на стол, позвала всех. Они собрались, как по команде, сели, молча ели торт и пили чай. Разговор не клеился. Виктор Петрович пытался несколько раз завести беседу о погоде, о дороге, но все затухало после нескольких реплик.
В одиннадцать Анна сказала:
— Давайте хоть елку зажжем. Для настроения.
Она включила гирлянду, и комната наполнилась разноцветными огоньками. Елка была небольшая, искусственная, из магазина «Праздник к нам приходит», но украшенная красиво, с игрушками, которые они с Максимом собирали несколько лет. Каждая игрушка была с историей. Вот этот шарик красный они купили в первый совместный Новый год. Этого деревянного ангелочка привезли из поездки в Суздаль. Эту звездочку им подарила соседка, когда узнала, что они поженились.
Анна смотрела на елку и вдруг поняла, что вот это и есть настоящий праздник. Не икра на столе, не дорогой сыр и шампанское. А эти маленькие, дорогие сердцу вещи. Память. Любовь. История, которую они пишут вместе.
Но за ее спиной сидели три человека, каждый из которых был обижен, несчастен, каждый чувствовал себя непонятым. И она не знала, как это исправить.
В половине двенадцатого Тамара Ивановна встала и пошла на кухню. Анна пошла за ней.
— Мам, что-то нужно?
— Да вот хотела стол накрыть к курантам. Надо же все красиво выставить.
Они принялись расставлять тарелки. Тамара Ивановна делала это сосредоточенно, словно выполняя важную миссию. Салаты, нарезки, горячее. Икру она поставила в центр, хотя Анна пыталась сдвинуть ее в сторону.
— Пусть в центре стоит. Так правильно.
Анна не стала спорить. Какая теперь разница, где стоит эта несчастная икра?
Когда все было готово, они позвали мужчин к столу. Виктор Петрович и Максим прошли на кухню молча, сели на свои места. На столе стояли уже наполненные бокалы с шампанским. Телевизор показывал обращение президента, но никто не слушал.
Анна смотрела на эту картину и чувствовала, как внутри нарастает отчаяние. Вот они, четыре человека, которые должны быть близкими, родными. Которые должны радоваться встрече, смеяться, обниматься. А вместо этого сидят с каменными лицами, и между ними пропасть непонимания.
— Давайте выпьем, — голос Виктора Петровича прозвучал устало. — Скоро куранты.
Они взяли бокалы. По телевизору уже пошел отсчет. Десять, девять, восемь…
Анна смотрела на Максима. Он держал бокал, но глаза его были пустыми. Смотрел куда-то вперед, сквозь всех них.
Семь, шесть, пять…
Тамара Ивановна поправила салфетку на столе. Движение нервное, бессмысленное.
Четыре, три, два…
Удар курантов. Первый. Второй. Третий.
Они выпили. Чокнулись бокалами, но как-то неловко, не глядя друг другу в глаза. Шампанское было хорошее, игристое, но Анне показалось, что она пьет просто подкрашенную воду. Никакого вкуса, никакой радости.
— С Новым годом, — сказала Тамара Ивановна. Голос дрожал.
— С Новым годом, — отозвались остальные.
Они сели обратно за стол. Началась та самая мучительная часть праздника, когда нужно есть, разговаривать, делать вид, что все хорошо. Максим положил себе в тарелку немного оливье, но не притронулся. Виктор Петрович налил еще водки, выпил, закурил прямо за столом, хотя обычно выходил на балкон.
— Пап, не надо здесь, — тихо сказала Анна.
— Извини, — он погасил сигарету в блюдце.
Тишина стала невыносимой. Анна чувствовала, как к горлу подступают слезы. Она не могла больше. Не могла сидеть и притворяться, что все нормально.
— Знаете что, — она отодвинула свой бокал. — Давайте просто поговорим. Нормально поговорим. Потому что это уже невыносимо.
Максим посмотрел на нее. Впервые за весь вечер посмотрел по-настоящему, не сквозь, а прямо в глаза.
— Ань, не надо…
— Надо. Потому что иначе мы так и просидим до утра, делая вид. А завтра вы уедете, мы останемся, и все будет как раньше. Только хуже. Потому что обида никуда не денется.
Тамара Ивановна сжала салфетку в кулаке.
— Аня, я не понимаю. О чем говорить? У нас все нормально.
— Мама, у нас не нормально, — Анна почувствовала, как по щекам текут слезы, но не стала их вытирать. — Мы все сидим обиженные, несчастные. И все из-за какой-то икры.
— Это не из-за икры, — голос Максима прозвучал глухо. — Икра тут вообще ни при чем.
— Тогда при чем? — Тамара Ивановна повернулась к нему. — Объясни мне, зять. При чем тогда?
Максим молчал. Анна видела, как работают мышцы на его скулах, как он сжимает и разжимает кулаки. Он всегда был немногословным, держал все в себе, но сейчас что-то происходило. Что-то рвалось наружу.
— При том, — наконец произнес он, — что вы все время даете понять, что я недостаточно хорош. Что я не могу обеспечить вашу дочь так, как надо. Что я какой-то неудачник, который не способен купить икру и французский сыр.
— Я никогда такого не говорила! — Тамара Ивановна побледнела.
— Не говорили. Но все время намекали. Каждый ваш визит превращается в экзамен. Вы смотрите, что у нас есть, чего нет. Вздыхаете, цокаете языком. А сегодня вообще предложили скинуться. Знаете, что это значит для мужчины?
Его голос сорвался на последних словах. Анна протянула руку, взяла его ладонь. Она была холодной, влажной.
— Максим, дорогой, — Тамара Ивановна тоже заплакала. — Я не хотела тебя унизить. Правда. Я просто… я боюсь за дочку. Я всю жизнь прожила в экономии. Считала каждую копейку. Мне казалось, что я даю ей плохой пример. Что из-за меня она не знает, как должно быть. Я хотела, чтобы у нее было все. Чтобы она не экономила, как я. Чтобы жила красиво, достойно.
— Но я и так живу достойно, мам, — Анна сжала руку Максима сильнее. — У меня есть любимый муж. Работа, которая мне нравится. Квартира, в которой мне уютно. Мне не нужна икра каждый день, чтобы чувствовать себя счастливой.
— Я знаю, я понимаю, — Тамара Ивановна вытирала слезы платком. — Но мне так трудно смириться с тем, что я больше не нужна. Что вы сами справляетесь. Что мой опыт, мои советы никому не важны.
Виктор Петрович положил руку на плечо жены.
— Тома, ты же сама говоришь дочке, что они взрослые. Что им пора самим решать.
— Говорю. А внутри все равно страшно. Страшно, что они ошибутся. Что им будет плохо, а я не смогу помочь.
Анна встала, обошла стол, обняла мать. Та прижалась к ней, как маленькая девочка, и заплакала по-настоящему, навзрыд.
— Мамочка, милая. Ты нам нужна. Очень нужна. Но не как контролер. А как мама. Как самый близкий человек, к которому можно прийти, пожаловаться, попросить совета. А не выслушивать упреки и претензии.
— Я не упрекаю…
— Упрекаешь, — тихо сказал Виктор Петрович. — Все время упрекаешь. И меня тоже. Всю жизнь упрекала, что мало зарабатываю. Что не могу дать тебе то, что у других есть. Я молчал, терпел. Думал, это я виноват. А теперь вот и зятя начала пилить. Хватит, Тома. Хватит уже.
Тамара Ивановна подняла голову, посмотрела на мужа. В ее глазах была боль, такая глубокая, что Анне стало страшно.
— Витя, я не хотела тебя обижать. Никогда не хотела. Я просто… я росла в бедности. Моя мама шила ночами, чтобы нас прокормить. Отец пил. У нас никогда ничего не было. И я дала себе слово, что моя семья будет жить по-другому. Что у моих детей будет все. Но получилось, что я всю жизнь гналась за этим «всем». И не заметила, что самое главное рядом. Вы. Ты, Аня. А теперь еще и Максим. Семья у меня всегда была. Настоящая семья. А я все икру считала.
Она засмеялась сквозь слезы. Странный, надрывный смех.
Максим встал, подошел к ней. Положил руку на плечо.
— Тамара Ивановна, я понимаю. Правда. Я сам из простой семьи. Отец мой всю жизнь на заводе работал. Мать в больнице санитаркой. Денег всегда не хватало. И я знаю, как это, когда кажется, что тебя оценивают по тому, сколько ты зарабатываешь. Мне всю жизнь хотелось доказать, что я чего-то стою. Что я могу дать своей семье больше, чем было у меня. И когда вы начинаете намекать, что этого мало, для меня это как удар. Как будто я опять тот пацан, который стесняется пригласить девчонку в кафе, потому что денег на мороженое нет.
Он замолчал. Лицо у него было красным, глаза блестели. Анна поняла, что впервые за все годы их совместной жизни он говорит о своем детстве так откровенно. Обычно он отмалчивался, уходил от темы.
— Максим, дорогой, — Тамара Ивановна взяла его за руку. — Прости меня. Прости старую дуру. Я правда не хотела тебя обидеть. Ты хороший человек. Ты любишь мою дочку, заботишься о ней. Это самое главное. А остальное… к черту это все остальное.
Они обнялись. Неловко, но искренне. Виктор Петрович тоже встал, подошел к ним. Четыре человека стояли посреди кухни, обнявшись, и плакали. Плакали от облегчения, от боли, которая накопилась за годы, от того, что наконец-то сказали друг другу правду.
По телевизору продолжалась праздничная программа. Пели артисты, поздравляли зрителей, желали счастья. А на кухне маленькой квартиры происходило настоящее чудо. Не то, которое случается от боя курантов, а то, которое рождается в откровенном разговоре.
Они отпустили друг друга, вытерли слезы. Тамара Ивановна первой засмеялась.
— Ну и Новый год у нас. Праздник со слезами.
— Зато честный, — сказал Максим. — Без притворства.
Они вернулись за стол. Виктор Петрович налил всем по рюмке водки, себе и Максиму, и по бокалу шампанского женщинам.
— Давайте выпьем еще раз. Как надо. За семью. Настоящую.
Они выпили. На этот раз чокнулись, глядя друг другу в глаза. И Анна почувствовала, как что-то теплое разливается внутри. Это был не алкоголь. Это было то самое ощущение единства, которого так не хватало весь вечер.
Они наконец-то начали есть. По-настоящему, с аппетитом. Тамара Ивановна нахваливала оливье, хотя час назад говорила, что там мало майонеза. Максим положил себе греческий салат, который она сделала, и сказал, что очень вкусно. Виктор Петрович рассказывал байки про работу, про то, как возил одного начальника, который всю дорогу учил его жизни.
— А я ему в конце говорю: начальник, я тридцать лет за рулем, миллион километров проехал. Может, мне не надо объяснять, как коробку переключать?
Они смеялись. Смеялись до слез, до боли в животе. И этот смех был ценнее любой икры, любого французского сыра.
Икру, кстати, так никто и не съел. Она так и стояла в центре стола, нетронутая, в своей хрустальной розетке. Анна посмотрела на нее и подумала, сколько нервов было потрачено из-за этой баночки. Сколько обид, недомолвок, страданий.
— Знаете что, — она взяла розетку и поставила в холодильник. — Давайте оставим ее на завтра. К блинам.
— Правильно, — согласилась Тамара Ивановна. — А сегодня обойдемся без деликатесов. Сегодня у нас главный деликатес это мы сами. Все вместе.
Они просидели за столом до трех ночи. Говорили обо всем. О жизни, о планах, о том, как правильно растить детей, когда они появятся. Тамара Ивановна рассказывала про свою работу в школе, про учеников, которых она помнит до сих пор. Виктор Петрович вспоминал, как они с Максимом ездили два года назад за город, рыбачили, и как Максим чуть не упал с лодки, потянувшись за удочкой.
— Я думал, ты утонешь, — смеялся Виктор Петрович. — А ты как выскочил, как пробка. Даже не намок толком.
— Зато щуку упустил, — Максим тоже улыбался. — Килограмма на три была.
— Килограмма на полтора, не преувеличивай.
Анна смотрела на них и понимала, что вот так и должно быть. Без показухи, без стремления произвести впечатление. Просто люди, которым хорошо вместе.
Когда часы пробили три, Тамара Ивановна зевнула.
— Ну все, я больше не могу. Старая уже, не те силы.
— Пойдемте спать, — Анна показала родителям комнату, где они спали, когда приезжали. — Постель я застелила. Полотенца новые на стуле.
— Спасибо, доченька.
Тамара Ивановна обняла ее, поцеловала в лоб. Так, как не делала уже много лет. Просто, нежно, по-матерински.
— Прости меня, если что не так сказала.
— Мамочка, все хорошо. Спи спокойно.
Когда родители ушли, Анна с Максимом остались на кухне вдвоем. Он помогал ей убирать со стола. Складывали остатки еды в контейнеры, мыли посуду.
— Устала? — спросил он.
— Очень.
— Я тоже.
Они работали молча, плечом к плечу. И в этом молчании не было напряжения, которое было раньше. Это была тишина понимания, близости.
Когда все было убрано, они сели за стол, Анна заварила чай. Обычный черный, с лимоном. Никакого праздничного шампанского, никаких деликатесов. Просто чай на двоих.
— Макс, — она обняла кружку руками, грелась. — Это был самый странный Новый год в моей жизни.
— И в моей.
— Но знаешь что? Мне кажется, мы сегодня сделали что-то важное. Мы сказали друг другу правду. Мы не промолчали, не проглотили обиду.
— Это было тяжело, — он потер переносицу. — Я думал, не смогу. Хотел просто уйти, хлопнуть дверью. Но ты не дала. Заставила говорить.
— Потому что я не хотела, чтобы эта трещина становилась пропастью. Понимаешь? Моя мама трудный человек. Но она моя мама. И я люблю ее. И не хочу выбирать между вами.
— Я понял это сегодня, — Максим взял ее руку. — Понял, что твоя мама не враг. Она просто боится. Боится потерять значимость, боится за твое будущее. У нее свои тараканы в голове, как и у всех. И у меня тоже есть. Этот комплекс, что я недостаточно хорош. Что меня оценивают по деньгам. Это идет еще из детства. Из той жизни, когда мы с мамой стояли в очереди за хлебом, а денег не хватало даже на масло.
Анна молчала. Она никогда не слышала этого. Максим не любил говорить о прошлом.
— Знаешь, что самое смешное? — продолжил он. — Я работал как проклятый все эти годы. Брал переработки, изучал новые технологии, рос по карьерной лестнице. И все ради чего? Чтобы доказать всем, в том числе себе, что я могу обеспечить семью. А оказалось, что самое главное это не деньги. Это вот такие разговоры. Честные, пусть и трудные.
— Макс, ты замечательный человек. И замечательный муж. И когда у нас будут дети, ты будешь замечательным отцом. И мне не нужна икра, чтобы понять это.
Он улыбнулся. Впервые за весь вечер улыбнулся по-настоящему.
— А мне не нужно ничего доказывать твоим родителям. Они и так видят, что дочка счастлива. А остальное неважно.
Они допили чай, пошли спать. В комнате было тихо, только за окном шуршал снег. Анна легла, прижалась к Максиму. Он обнял ее, и она почувствовала, как уходит напряжение, которое держало ее весь день.
— Спокойной ночи, — прошептала она.
— Спокойной ночи, родная.
Они заснули. За окном продолжался праздник, где-то гремели салюты, люди веселились, загадывали желания. А в маленькой квартире на третьем этаже спали четыре человека, которые прошли через огонь и воду за один вечер. И вышли с другой стороны, но не победителями. Победителей здесь не было. Были просто люди, которые чуть лучше стали понимать друг друга.
***
Первое января началось поздно. Анна проснулась в одиннадцать, Максим еще спал. Она тихо встала, натянула халат и вышла на кухню. Там уже была Тамара Ивановна, варила кофе в турке.
— Доброе утро, доченька.
— Доброе, мам.
Они обнялись. Просто так, без повода.
— Как спалось?
— Хорошо. Давно так не спала.
Они сели за стол, выпили кофе. Тамара Ивановна разрезала вчерашний пирог с капустой.
— Знаешь, Анюта, я всю ночь думала. О том, что вчера произошло. И поняла одну вещь. Я боялась стать ненужной. Боялась, что вы вырастете, уйдете, и я останусь не у дел. И поэтому пыталась контролировать. Давать советы, даже когда их не просили. Мне казалось, что так я остаюсь важной. А на самом деле я просто раздражала всех.
— Мам, ты не раздражала. Ты просто слишком старалась.
— Старалась, — Тамара Ивановна кивнула. — Старалась быть полезной. А надо было просто быть рядом. Просто любить. Без советов, без указаний.
— Ты любишь. Я это знаю. И Максим теперь тоже знает.
Вышел Виктор Петрович, потом Максим. Они тоже выпили кофе, поели пирога. Разговор был неспешным, спокойным. Обсуждали планы на день, на год. Виктор Петрович сказал, что весной хочет на дачу поехать, привести участок в порядок.
— Может, приедете нам помочь? — предложил он. — Вместе быстрее управимся.
— Конечно приедем, — согласился Максим. — Я с удовольствием. Давно не был на земле.
В час дня родители стали собираться. Складывали вещи, одевались. Анна помогала им, носила сумки к машине.
Когда все было готово, они стояли в прихожей и прощались. Тамара Ивановна обняла Максима.
— Ты хороший мужик, зять. Береги мою девочку.
— Берегу. И буду беречь.
Виктор Петрович пожал ему руку.
— Заезжайте к нам. Не ждите праздников. Просто так, на выходные.
— Заедем. Обязательно.
Они ушли. Анна стояла у окна и смотрела, как папина машина выезжает со двора. Максим подошел сзади, обнял.
— Ну что, пронесли?
— Пронесли, — ответила Анна. — Но знаешь, я, кажется, поняла одну вещь. Мама не хотела нас унизить. Она просто боялась.
— Боялась чего?
— Что мы… что мы без нее справимся. Что ее опыт уже никому не нужен. Что она потеряла свое место в нашей жизни.
Максим молчал, обнимая ее. За окном падал снег, белый, пушистый, укрывая город мягким покрывалом. Первое января было хмурым, серым, но это не имело значения. Потому что внутри было тепло.
— А мы справимся? — тихо спросил он.
— Справимся, — Анна повернулась к нему. — Мы же справились вчера. А это было труднее всего.
Они вернулись на кухню. На столе все еще стояли остатки вчерашнего праздника. Салаты в контейнерах, нарезка, завернутая в пленку. И в холодильнике, на верхней полке, розетка с икрой.
Анна достала ее, поставила на стол.
— Знаешь, что мы с ней сделаем?
— Что?
— Съедим. Прямо сейчас. С хлебом и маслом. Просто потому что можем. Не для галочки, не чтобы кому-то доказать. А потому что нам хочется.
Максим засмеялся. Достал хлеб, нарезал. Анна намазала масло, сверху положила икру. Они сели за стол, стали есть эти бутерброды. Икра была хорошая, настоящая, лопалась на зубах солеными пузырьками.
— Вкусно, — сказал Максим.
— Очень, — согласилась Анна.
Они доели, запили чаем. Простым черным чаем, который остался с ночи. Максим встал, начал мыть чашки. Анна вытирала. Обычные, бытовые действия. Никакой романтики, никакого пафоса. Просто жизнь.
— Макс, — позвала она.
— Да?
— Чайник выключи, пожалуйста.
Он выключил. И в этой простой просьбе, в этом обыденном моменте была вся их жизнь. Настоящая, не парадная. С ссорами и примирениями, с недопониманием и прозрениями. С трудными разговорами и тихими вечерами за чаем. С икрой, которая не стала камнем преткновения, а превратилась в обычный завтрак первого января.
Они сидели на кухне, и за окном медленно темнело. Первый день нового года подходил к концу. Впереди было еще триста шестьдесят четыре. Целый год, который надо было прожить. Со всеми его радостями и испытаниями. Со встречами с родителями, которые теперь будут проходить иначе. С работой, с планами, с обычной жизнью, в которой главное не то, что на столе, а то, кто сидит напротив.
Анна посмотрела на Максима. Он листал телефон, читал новости. Обычный мужчина, в домашней футболке и джинсах. Её мужчина. И ей не нужно было ничего больше. Никакой икры, никакого французского сыра, никаких доказательств благополучия.
Ей нужен был только он. И эта кухня. И возможность говорить друг другу правду, даже когда это больно. Потому что без правды не бывает близости. А без близости не бывает счастья.
Она встала, подошла к нему, обняла за плечи.
— Я тебя люблю.
Он оторвался от телефона, посмотрел на нее.
— И я тебя.
Три простых слова. Которые значили больше, чем все праздничные речи, все пожелания счастья, все нарядные столы мира.
За окном продолжал падать снег. Город жил своей жизнью, где-то люди отмечали праздник, веселились, загадывали желания. А здесь, в маленькой квартире на третьем этаже, двое людей просто были вместе. И этого было достаточно.
Первое января закончилось тихо, без фейерверков и салютов. Они легли спать рано, обнявшись, и заснули под шум метели за окном. А утром началась обычная жизнь. С работой, заботами, повседневными делами. Но теперь в этой жизни было что-то новое. Понимание, что семья это не идеальная картинка, а живые люди с их страхами, комплексами, болью. И что настоящая близость рождается не тогда, когда все гладко, а когда ты можешь сказать правду и тебя услышат.
Прошла неделя. Анна вернулась на работу в дизайн-студию «Палитра», где занималась оформлением интерьеров. Максим вышел на завод, его смена начиналась в семь утра. Жизнь вошла в обычное русло, но что-то изменилось. Они стали больше разговаривать. О мелочах, о чувствах, о том, что раньше казалось неважным.
Однажды вечером, когда они ужинали, Максим сказал:
— Знаешь, я сегодня с бригадиром поругался. Он считает, что я слишком медленно работаю. А я думаю, что он просто гонит брак, лишь бы быстрее.
Раньше он бы промолчал, ушел в себя. Анна понимала, что для него это большой шаг, признать, что что-то идет не так.
— И как вы договорились?
— Я ему сказал, что качество важнее скорости. Что если мы будем гнать, потом переделывать придется. Он подумал и согласился. Сказал, попробуем по-моему.
— Молодец, — Анна улыбнулась. — Ты прав был.
— Просто я вспомнил наш разговор в Новый год. Что надо говорить то, что думаешь. Не молчать, не проглатывать.
Она подошла к нему, поцеловала в макушку.
— Мне нравится этот новый Максим.
— Он не новый. Он просто научился не держать все в себе.
В середине января позвонила Тамара Ивановна. Голос у нее был какой-то неуверенный.
— Анюта, как вы там?
— Нормально, мам. Работаем.
— Я тут подумала… может, мы не вовремя приезжаем? Может, вам неудобно?
Анна поняла, что мама боится. Боится снова испортить отношения, боится быть навязчивой.
— Мамочка, приезжайте когда хотите. Вы нам всегда рады. Просто давайте договоримся вот о чем. Если тебе что-то не нравится, скажи прямо. Не намекай, не вздыхай. А я тоже буду честной с тобой. Договорились?
Тамара Ивановна помолчала.
— Договорились. Знаешь, Аня, я тоже хочу так жить. Без этих игр, без недомолвок. Я всю жизнь боялась сказать правду. Боялась обидеть, боялась показаться плохой. А в итоге накопилось столько обид, что они чуть не разрушили все.
— Зато теперь мы знаем, как не надо.
— Да. Кстати, я тут с папой говорила. Решили летом поехать в санаторий. Давно мечтали. А то все откладывали, думали, денег жалко. А теперь поняли, что жизнь одна. Надо жить, пока можем.
Анна почувствовала радость за родителей. Они тоже меняются, тоже делают выводы.
— Мам, это здорово. Поезжайте обязательно. А мы к вам на дачу весной приедем, как договаривались.
— Приезжайте. Будем вместе копаться в земле. И никакой икры, никаких деликатесов. Просто семья.
Когда Анна положила трубку, Максим спросил:
— Как мама?
— Хорошо. Они в санаторий собираются.
— Правильно. Пусть отдохнут.
Он обнял ее, и они стояли так, молча, в своей маленькой прихожей, где на вешалке висели их куртки, а на полке стояли зимние сапоги. Все было обыденно, просто, но в этой простоте была та самая настоящая жизнь, которую невозможно купить ни за какие деньги.
***
Февраль принес морозы и метели. Город замело так, что машины едва пробирались по дорогам. Максим задерживался на работе, потому что надо было следить за оборудованием, которое капризничало на холоде. Анна работала из дома, рисовала эскизы на планшете, который Максим подарил ей в прошлом году.
Как-то вечером, когда за окном выл ветер, а они сидели на диване под пледом и смотрели старый советский фильм «Ирония судьбы» по телевизору, Анна сказала:
— Знаешь, я поняла, что самое ценное в жизни это моменты вот такие. Когда тепло, уютно, и ты не один.
— Согласен, — Максим взял ее руку. — А еще ценно, когда ты можешь быть собой. Не притворяться, не играть роль. Просто быть.
— Думаешь, мы научились этому?
— Начали учиться. В ту новогоднюю ночь. Когда сказали друг другу все, что наболело.
Анна прижалась к нему ближе. Фильм шел своим чередом, герои пели песни, влюблялись, ссорились. Как и все люди на свете. Как и они с Максимом. Как и ее родители.
— Макс, а давай мы каждый Новый год будем встречать по-другому. Не с напряжением, не с этими попытками создать идеальный праздник. А просто. Как получится.
— Давай. А если родители приедут, будем готовить вместе с ними. Пусть твоя мама учит тебя печь тот самый пирог. Пусть отец рассказывает байки. А мы будем слушать, смеяться. Вот и весь праздник.
— И икру не будем покупать?
Максим засмеялся.
— Если захотим, купим. Но не для галочки. А потому что вкусно.
Они договорились. Договорились жить иначе. Без гонки за статусом, без стремления соответствовать чужим ожиданиям. Просто жить свою жизнь, со своими радостями и трудностями.
В марте случилась неприятность. У Максима на заводе сократили премиальные. Экономический кризис, снижение заказов, стандартные объяснения. Он пришел домой мрачный, бросил куртку на стул.
— Ань, у нас проблемы.
Она испугалась.
— Что случилось?
— Урезали премию. Почти вдвое. Теперь денег будет меньше.
Раньше он бы замкнулся в себе, переживал бы в одиночку, винил бы себя. Но теперь он говорил об этом открыто. И это уже была победа.
Анна подошла, обняла его.
— Ничего страшного. Мы справимся. У меня же тоже есть работа. Будем экономить, это не страшно.
— Но я хотел… — он запнулся. — Я хотел, чтобы у нас все было. Чтобы ты ни в чем не нуждалась.
— Макс, посмотри на меня, — она взяла его лицо в ладони. — Я не нуждаюсь. У меня есть ты, есть дом, есть работа. Денег хватает на жизнь. А остальное, это просто остальное. Не главное.
Он обнял ее так крепко, что она едва дышала. Но ей было хорошо. Потому что они были вместе. Потому что они научились не прятать проблемы, а решать их вместе.
Вечером они сели и составили новый бюджет. Прикинули, на чем можно сэкономить. Решили реже ходить в кафе, больше готовить дома. Отложили покупку нового холодильника еще на полгода. Это было не страшно. Это была просто жизнь, в которой бывают взлеты и падения.
***
Весна пришла неожиданно. В один день растаял снег, побежали ручьи, запахло оттаявшей землей. Анна с Максимом поехали к родителям на дачу, как и обещали. Ехали на электричке, три часа тряслись в вагоне, но было весело. Болтали с попутчиками, ели бутерброды, которые Анна сделала дома.
Дача встретила их запахом прошлогодней листвы и свежего ветра. Виктор Петрович уже был там, разгребал граблями мусор на участке. Тамара Ивановна возилась в доме, мыла окна.
— Приехали! — обрадовалась она, выбегая на крыльцо. — Как я рада вас видеть!
Они обнялись. Просто, без пафоса. Тамара Ивановна не стала осматривать, в чем они приехали, во что одеты. Просто радовалась встрече.
Они работали весь день. Максим с Виктором Петровичем чинили забор, который покосился за зиму. Анна с Тамарой Ивановной сажали рассаду помидоров и перцев. Работали молча, но это было хорошее молчание, наполненное пониманием.
Вечером сидели на веранде, пили чай с вареньем из той самой черной смородины, что Тамара Ивановна привезла на Новый год. Варенье было вкусное, густое, настоящее.
— Знаете, дети, — сказала Тамара Ивановна, — я хочу вас поблагодарить.
— За что, мам? — удивилась Анна.
— За тот разговор. В новогоднюю ночь. Я потом много думала. О себе, о жизни. И поняла, что я пыталась компенсировать свои детские страхи через вас. Я росла в бедности, мне всего не хватало. И мне казалось, что если у дочки будет все, это исправит мою жизнь. Но это не так работает. Каждый проживает свою жизнь. И мне пора отпустить свои страхи.
Виктор Петрович положил руку на ее плечо.
— Тома у меня умница. Работает над собой.
— Я тоже работаю, — сказал Максим. — Тоже пытаюсь избавиться от комплексов. От ощущения, что я должен всем что-то доказывать. Что меня оценивают по кошельку.
— Мы все работаем, — подытожила Анна. — Учимся быть настоящими. Не идеальными, а настоящими.
Они сидели на веранде до темноты. Говорили о разном, смеялись, вспоминали истории из прошлого. Тамара Ивановна рассказала, как Анна в детстве пыталась научить кота читать, показывала ему буквы в книжке. Виктор Петрович вспомнил, как они всей семьей ездили на море и жили в палатке, потому что на гостиницу денег не было.
— Но это было лучшее лето в моей жизни, — сказал он. — Мы были вместе. Каждый день. И нам было хорошо.
Анна смотрела на родителей и видела их по-новому. Не как требовательных, придирчивых людей, а как обычных, уставших от жизни пенсионеров, которые пытаются найти свое место в изменившемся мире. Которые боятся стать ненужными, боятся, что дети уйдут и забудут про них.
— Мама, папа, — она взяла их за руки. — Мы никогда вас не забудем. Мы всегда будем приезжать. Звонить. Мы семья. Настоящая.
Тамара Ивановна заплакала. Тихо, не всхлипывая. Просто слезы текли по щекам.
— Спасибо, доченька. Это все, что мне нужно было услышать.
***
Лето было жарким. Анна с Максимом несколько раз ездили на дачу, помогали родителям. Сажали, поливали, пололи. Это была тяжелая работа, но приятная. Вечерами сидели у костра, жарили шашлыки, пели старые песни под гитару, которую Виктор Петрович откопал на чердаке.
В июле Тамара Ивановна с Виктором Петровичем уехали в санаторий в Кисловодск. Прислали фотографии, на которых они выглядели довольными, отдохнувшими. Тамара Ивановна писала длинные сообщения о том, какие там процедуры, какая еда, какие интересные люди.
«Мы тут с одной парой подружились, — писала она. — Они из Самары. Тоже на пенсии. Такие милые люди. Мы каждый вечер гуляем вместе по парку. И знаешь, я поняла, что жизнь не заканчивается с выходом на пенсию. Она просто становится другой».
Анна показала сообщение Максиму.
— Видишь? Они меняются. Живут для себя, а не только для нас.
— Это хорошо, — согласился он. — Им надо было давно так сделать.
В августе у Анны случилась неприятность на работе. Крупный заказчик отказался от проекта в последний момент. Студия потеряла деньги, и директор намекнул на возможные сокращения. Анна пришла домой расстроенная.
Максим слушал ее, не перебивая. Потом сказал:
— Если сократят, не переживай. Мы справимся. У меня сейчас как раз премию восстановили. А ты найдешь другую работу. Ты хороший дизайнер.
Его уверенность передалась ей. Она успокоилась, поняла, что мир не рухнул. Что это просто очередная трудность, которую можно преодолеть.
В итоге не сократили. Студия нашла новых заказчиков, работа пошла. Но тот момент, когда Максим поддержал ее, остался в памяти. Как доказательство того, что они теперь настоящая команда.
***
Осень пришла с дождями и ветрами. Город снова стал серым, промозглым. Но в квартире было тепло и уютно. Анна с Максимом проводили вечера дома, смотрели фильмы, читали книги, просто разговаривали.
В октябре Тамара Ивановна позвонила и сказала:
— Аня, мы с папой решили на Новый год никуда не ездить. Хотим дома встретить, в Орехово. Может, вы к нам приедете?
Анна переглянулась с Максимом. Он кивнул.
— Приедем, мам. С удовольствием.
— Только без всяких деликатесов, договорились? — голос Тамары Ивановны звучал твердо. — Я приготовлю что-нибудь простое. Пельмени, может. Или блинов напеку. А икру покупать не будем. Она нам не нужна.
Анна засмеялась.
— Договорились, мам. Без икры.
Когда она положила трубку, Максим обнял ее.
— Вот видишь? Все изменилось.
— Да. Благодаря тому, что мы не побоялись сказать правду.
— И благодаря тому, что твоя мама оказалась мудрой женщиной. Сумела услышать и измениться.
Они стояли на кухне, и за окном шел дождь. Капли стучали по стеклу, ветер качал деревья. Но здесь, внутри, было тихо и спокойно. Потому что они были вместе. Потому что они прошли через трудности и стали сильнее.
Декабрь принес предновогоднюю суету. Анна с Максимом купили подарки родителям. Максим выбрал отцу новый термос для рыбалки, а матери красивый шерстяной платок. Анна добавила книгу рецептов, которую мама давно хотела.
Они паковали подарки, и Анна сказала:
— Знаешь, я не боюсь этого Нового года. Совсем не боюсь.
— Почему боялась в прошлый раз?
— Потому что чувствовала, что все не по-настоящему. Что мы играем в счастливую семью, а на самом деле полны обид и недомолвок. А теперь мы настоящие. Со всеми нашими недостатками, но настоящие.
Максим завязал бант на коробке с термосом.
— Это самое ценное, что у нас есть. Честность.
Тридцать первое декабря они встретили в поезде. Ехали в Орехово, в родительский дом. Анна смотрела в окно, где мелькали заснеженные поля, редкие деревни, леса. Максим дремал рядом, положив голову ей на плечо.
Родители встретили их на станции. Тамара Ивановна была в той же дубленке, что и год назад, но выглядела моложе. Лицо спокойное, глаза светлые. Виктор Петрович тоже улыбался.
— Приехали наконец! Заждались мы вас.
Они поехали домой на папиной машине. По дороге Тамара Ивановна рассказывала новости. Что у соседки Зины новый внук родился, что в доме культуры ремонт закончили, что погода в этом году теплее, чем в прошлом.
Дома их встретила елка. Маленькая, настоящая, пахнущая хвоей. Украшенная старыми советскими игрушками, которые Анна помнила с детства.
— Мама, какая красота!
— Я ее вчера нарядила. Думала, вам понравится.
Они сели за стол. Тамара Ивановна накрыла действительно просто. Пельмени домашние, которые она лепила сама. Салат из свежих овощей. Соленые огурцы и помидоры с собственного огорода. Пирог с капустой. И варенье, конечно.
— Вот и весь наш праздничный стол, — она развела руками. — Скромно, зато от души.
— Мам, это прекрасно, — Анна обняла ее. — Правда.
Они ели, болтали, смеялись. Никто не считал, достаточно ли еды. Никто не сравнивал со столами у соседей. Просто ели то, что было, и наслаждались обществом друг друга.
Под бой курантов они вышли на крыльцо с бенгальскими огнями. Зажгли их, и яркие искры полетели в ночное небо. Где-то вдалеке гремели салюты, но здесь было тихо и спокойно.
— С Новым годом, — сказал Виктор Петрович, обнимая жену.
— С Новым годом, — откликнулась Тамара Ивановна.
Анна с Максимом тоже обнялись. Поцеловались под звездным небом, пока догорали их бенгальские огни.
— Счастья вам, дети, — сказала Тамара Ивановна. — Вот такого, какое у нас сейчас. Настоящего.
— Спасибо, мама.
Они вернулись в дом. Пили чай, ели пирог, играли в настольные игры, которые Максим привез с собой. Виктор Петрович оказался азартным игроком, постоянно выигрывал.
— Папа, ты жульничаешь! — смеялась Анна.
— Не жульничаю, просто удачливый.
В три ночи они разошлись по комнатам. Анна с Максимом устроились в ее детской комнате, где до сих пор висели старые плакаты с музыкальными группами и стояли книжки из школьной программы.
— Странно спать в твоей детской комнате, — сказал Максим, устраиваясь на узкой кровати.
— Мне тоже. Но приятно.
Они лежали в темноте, слушая, как скрипит дом, как завывает ветер за окном. Но им было тепло под старым пуховым одеялом, которое пахло лавандой, и рядом.
— Макс, — прошептала Анна. — Я счастлива.
— Я тоже.
— Знаешь почему? Потому что мы перестали притворяться. Мы стали собой.
— И твои родители тоже.
— Да. Все мы стали собой. И оказалось, что так намного лучше.
Они заснули, обнявшись. А утром проснулись от запаха блинов, которые Тамара Ивановна пекла на кухне. Спустились, сели за стол. Пили чай с блинами и вареньем, и это был лучший завтрак в их жизни.
Потому что он был настоящим. Без фальши, без попыток произвести впечатление. Просто семья, которая собралась вместе и радуется друг другу.
А икра, та самая икра, из-за которой год назад чуть не рухнул их мир, так и осталась в прошлом. Символом того, как легко потерять главное, гоняясь за ненужным. И как важно вовремя остановиться, посмотреть друг другу в глаза и сказать правду.
Потому что только правда делает нас близкими. Только честность создает настоящую семью. И только любовь, не показная, а тихая, повседневная, способна пережить любые бури.
