– Ты просто не понимаешь, – сказала Марина, стараясь, чтобы голос не дрожал. – Это не про индейку. Это про наш дом. Про наш первый Новый год здесь.
Алексей вздохнул, глядя в экран ноутбука.
– Мариш, ну что ты как маленькая. Мама просто хочет помочь. Она же готовит оливье лучше всех в мире, ты сама говорила.
– Говорила. Год назад. Когда это было в гостях у них. А сейчас я хочу приготовить его сама. По своему рецепту.
Она стояла у окна их квартиры на восьмом этаже, смотрела на заснеженный двор, где уже горели гирлянды на деревьях. Двадцать восьмое декабря. Через три дня Новый год. Их первый Новый год в собственной квартире. Ипотека на двадцать лет, первый взнос из накоплений, ремонт своими руками по вечерам и выходным. Каждый сантиметр этих пятидесяти восьми квадратных метров был пропитан её мечтами о том, какой будет их жизнь здесь.
– Лешь, я месяц к этому готовилась, – продолжила Марина тише. – Я заказала индейку в фермерском магазине, нашла рецепт апельсинового соуса, купила формочки для тарталеток. Я хотела сделать всё красиво. По-своему.
– Так и сделаешь. Мама только оливье принесёт и, ну, может, селёдку под шубой. Это же семейные традиции, Марин.
Марина обернулась. Алексей сидел на диване в домашних штанах и растянутой футболке, освещённый синеватым светом экрана. Ему тридцать пять, он работал менеджером в строительной компании, уставал страшно, но всегда находил время для неё. Только вот сейчас не находил времени её услышать.
– Семейные традиции, – повторила она. – А мы с тобой семья или нет?
– Марина, ну хватит. Ты знала, что родители приедут. Мы это обсуждали ещё в ноябре.
Знала. Конечно, знала. Галина Петровна и Николай Иванович звонили каждую неделю, спрашивали про ремонт, про работу, про планы на праздники. И когда в конце ноября Галина Петровна как бы невзначай обмолвилась, что они с Николаем Ивановичем останутся на Новый год в Москве, Алексей сразу пригласил их к себе. Не посоветовавшись, не спросив. Просто пригласил.
– Тридцать первого вечером приедем, сынок, – сказала тогда Галина Петровна по громкой связи, и Марина слышала, как в её голосе звучит удовлетворение. – Я оливье сделаю, селёдку под шубой, винегрет. Ты там, Алёша, только колбасы нарежь и сыру купи. И шампанское не забудь, хорошее, не дешёвку.
Марина тогда промолчала. Села на кухне после разговора, смотрела на свой блокнот с планами новогоднего меню, на выписанные в столбик блюда: индейка с апельсиновым соусом, салат с рукколой и вялеными томатами, тарталетки с муссом из авокадо, запечённые овощи. Она представляла, как будет накрывать стол белой льняной скатертью, расставлять тарелки с золотой каёмкой, которые они купили в магазине, зажигать свечи. Тихий, красивый праздник. Их первый Новый год в семье.
А теперь будут селёдка под шубой и оливье.
– Я пойду прогуляюсь, – сказала Марина, снимая телефон с подоконника.
– В такой холод? Мариш, там минус пятнадцать.
– Мне нужно подумать.
Она накинула пуховик, намотала шарф, вышла из квартиры. Лифт спускался медленно, мерно попискивая на каждом этаже. Марина достала телефон, нашла контакт подруги Иры, набрала.
– Привет, – откликнулась Ира после третьего гудка. – Что случилось? Ты какая-то не такая.
– Ир, у меня свекровь на Новый год приезжает.
– Ну и что? У меня каждый год приезжает. Терпимо.
– Со своим оливье. И селёдкой под шубой. И, цитирую, «настоящей новогодней едой».
Ира засмеялась.
– Мар, я тебя умоляю. Это же праздник. Пусть готовит. Ты отдохнёшь.
– Я не хочу отдыхать! – голос Марины прозвучал резче, чем она планировала. Она вышла на улицу, холодный воздух обжёг лёгкие. – Извини. Я просто… Ир, я же месяц готовилась. Индейку заказала, рецепты искала. Я хотела сделать красивый праздничный стол, по-своему. А теперь будет как у всех, как в девяностые. Майонез, докторская колбаса, горошек.
– Марина, ты серьёзно переживаешь из-за салата?
– Нет! Я переживаю, что в моём доме делают не то, что я хочу. Что меня даже не спросили. Галина Петровна уже всё решила: что будет на столе, как мы будем праздновать. Как будто это не мой дом, а её.
Ирина помолчала.
– Слушай, Мар, может, правда не стоит раздувать из этого драму? Свекровь, она же добром хочет. Накормить, позаботиться. Это её язык любви, понимаешь?
– Понимаю. Только почему этот язык любви звучит так, будто мой язык любви вообще не считается?
– Поговори с Лёшей. Спокойно. Объясни.
– Пыталась. Он не слышит. Для него это просто про еду. Он не понимает, что это про… – Марина запнулась, подбирая слова, – про личные границы в семье. Про то, чей это дом.
– Ты хочешь запретить ей готовить?
– Нет. Я хочу, чтобы она спросила. Чтобы мы вместе решили, что будет на столе. Чтобы моя индейка тоже была там, а не только её оливье. Это же нормально?
Ирина вздохнула в трубке.
– Нормально. Но ты же понимаешь, что конфликт поколений, это… сложно. Они по-другому воспитаны. Для них семейные традиции, это святое. А ты для них всё ещё невестка, которая должна уважать их устои.
– Ир, мне тридцать два года. Я не девочка. Я замужем пять лет. У меня своя квартира, своя работа, своя жизнь. Почему я должна уважать их традиции, а мои никто не уважает?
– Не должна. Но ты же знаешь Галину Петровну. Она властная. Она привыкла всё контролировать.
Марина остановилась у детской площадки, присела на холодную скамейку. Снег скрипел под ногами. Гирлянды на деревьях мигали разноцветными огнями, и от этого становилось ещё грустнее.
– Знаю. Вот и получается, что я должна потерпеть. Промолчать. Улыбаться. Хвалить её оливье. И забыть про свою индейку.
– А что говорит Лёша?
– «Мама просто хочет помочь». «Не создавай проблему на пустом месте». «Потерпи два дня».
– Классика жанра, – усмехнулась Ирина. – Мужчины вечно в стороне, когда дело касается отношений со свекровью. Боятся конфликта.
– Вот именно. А я не боюсь, что ли? Я тоже не хочу скандала. Просто хочу, чтобы меня услышали.
– Тогда говори прямо. Не с Лёшей, а с Галиной Петровной. Скажи ей спокойно, что ты уже всё спланировала, что твоя индейка будет главным блюдом, а её салаты, конечно, тоже будут. Просто как дополнение.
– Ты думаешь, это сработает?
– Не знаю. Но молчать точно не вариант. Иначе так каждый год и будет.
Марина попрощалась с подругой, посидела ещё минут десять в тишине, глядя на огни в окнах соседних домов. Где-то там люди украшали ёлки, готовили праздничные столы, планировали свой Новый год в семье. Счастливые, наверное. Или тоже с проблемами, просто с другими.
Когда она вернулась домой, Алексей уже спал. Она разделась, легла рядом, смотрела в потолок. Завтра двадцать девятое. Нужно купить последние продукты, замариновать индейку, приготовить тесто для тарталеток. И морально подготовиться к визиту Галины Петровны и Николая Ивановича.
***
Двадцать девятого декабря Марина взяла отгул. Проснулась в семь, когда Алексей собирался на работу, выпила кофе на кухне, составила список дел. Индейка лежала в холодильнике, большая, охлаждённая, в вакуумной упаковке из фермерского магазина. Четыре килограмма. На всех хватит.
Она достала из шкафа стеклянную миску, приготовила маринад: оливковое масло, апельсиновый сок, розмарин, чеснок, соль, перец. Всё по рецепту, который она нашла в блоге известного шеф-повара. Индейку нужно было мариновать сутки, значит, завтра она будет готова к запеканию.
Аккуратно сняла упаковку, промыла птицу, уложила в миску, залила маринадом. Накрыла пищевой плёнкой, поставила в холодильник. Первое дело сделано.
Потом принялась за уборку. Квартира и так была чистой, но Марина хотела, чтобы всё сияло. Протерла зеркала, пропылесосила ковёр, вымыла полы. В гостиной стояла ёлка, искусственная, полтора метра, которую они купили в прошлые выходные. Марина украсила её в бело-золотых тонах: шары, гирлянды, банты из атласной ленты. Очень стильно. На подоконники расставила свечи в стеклянных подсвечниках. На журнальный столик положила шишки, которые собрала в парке и покрыла золотой краской из баллончика.
Красота. Её красота.
В три часа дня позвонила Галина Петровна.
– Маринушка, здравствуй, – голос у неё был бодрый, деловой. – Как у вас дела? Алёша на работе?
– Здравствуйте, Галина Петровна. Да, Лёша на работе. Я дома, готовлюсь к празднику.
– Молодец, молодец. Слушай, я тут подумала. Завтра мы приедем часам к трём, ладно? Чтобы до вечера успеть всё приготовить. Я с собой продукты привезу, ты там ничего не закупай. У нас в «Ашане» возле дома всё дешевле, я всё взяла.
Марина сжала губы.
– Галина Петровна, я уже купила продукты. Я собираюсь готовить индейку.
– Индейку? – в голосе свекрови прозвучало удивление. – Зачем? Это же сложно, долго. И дорого, наверное. Нет, Мариночка, мы как обычно сделаем. Я холодец сварила, застыл уже, красота. И оливье, конечно. И селёдку под шубой. Николай Иванович без селёдки праздник не признаёт, ты же знаешь.
– Знаю. Но я всё равно буду готовить индейку. Это будет главное горячее блюдо.
Пауза.
– Главное? – переспросила Галина Петровна, и Марина почувствовала, как напряглась атмосфера даже через телефонный провод. – Ну, Марина, ты же понимаешь, что на Новый год должна быть нормальная еда. Сытная. Чтобы гости наелись. А индейка, она же сухая. Её никто не любит.
– Я люблю. И Лёша любит. Мы с ним обсуждали.
– Обсуждали, обсуждали, – Галина Петровна явно не поверила. – Ладно, делай как знаешь. Но оливье и селёдка будут обязательно. И холодец. Это же семейные традиции, Мариночка. Без этого не Новый год.
Марина почувствовала, как внутри закипает раздражение.
– Галина Петровна, я понимаю. Ваши салаты тоже будут. Просто я хочу, чтобы и моё меню тоже было представлено.
– Твоё меню, – повторила свекровь с лёгкой иронией. – Ну-ну. Посмотрим. Ладно, Мариночка, мне ещё много чего сделать нужно. Пока, милая. Завтра увидимся.
Она положила трубку. Марина стояла на кухне, держа телефон в руке, и чувствовала, как по спине ползёт неприятный холодок. «Твоё меню». Вот так, с этой усмешкой. Как будто она, Марина, тридцати двух лет, бухгалтер с десятилетним стажем, хозяйка собственной квартиры, не имеет права решать, что будет на столе в её собственном доме.
Вечером, когда Алексей вернулся с работы, она попыталась поговорить ещё раз.
– Лёш, твоя мама сказала, что привезёт холодец, оливье и селёдку. И что это будет основная еда.
– Ну и отлично, – Алексей снимал ботинки, вешал куртку на вешалку. – Меньше тебе готовить.
– Я не хочу меньше готовить. Я хочу готовить свои блюда. Индейку, салат, тарталетки.
– Так готовь. Кто тебе запрещает?
– Никто не запрещает, но твоя мама говорит так, будто моя индейка, это ерунда. Будто на Новый год должно быть только то, что она считает правильным.
Алексей прошёл в комнату, плюхнулся на диван.
– Марина, ну не придирайся к словам. Мама просто привыкла всё делать сама. Она заботится, понимаешь?
– Понимаю. Но это мой дом. И я хочу, чтобы тут было по-моему.
– По-твоему, – повторил Алексей устало. – Мариш, ну нельзя же так. Это же мои родители. Они приезжают раз в год, на праздник. Неужели нельзя потерпеть два дня? Ну будет на столе оливье, и что? Ты его тоже ешь.
– Дело не в оливье! – Марина села рядом с ним, взяла за руку. – Дело в том, что меня никто не спрашивает. Галина Петровна звонит и говорит: я привезу то, я приготовлю это, всё будет так. А я где? Я хозяйка этого дома или нет?
Алексей посмотрел на неё усталыми глазами.
– Хозяйка. Конечно, хозяйка. Но почему ты так боишься, что мама что-то приготовит? Это же не конкурс. Это семейный праздник.
– Именно. Семейный. Наш с тобой. Но твоя мама ведёт себя так, будто это её праздник, а мы тут просто гости.
– Господи, Марина, – Алексей встал, прошёл на кухню. – Ты из мухи слона делаешь. Мама хочет помочь, накормить нас вкусно. Она же старается. А ты устраиваешь драму.
Марина молчала. Что тут скажешь? Он не слышит. Не хочет слышать. Для него это просто про еду, про салаты, про мелочи. Он не понимает, что для неё это про что-то большее. Про её место в этой семье. Про уважение к её желаниям. Про личные границы в семье, которые почему-то никто не хочет признавать.
Она пошла в спальню, закрыла дверь, легла на кровать. За окном было темно, снег падал тихо и мягко. Два дня. Нужно продержаться два дня. А потом всё вернётся на круги своя. Родители уедут, и она снова будет хозяйкой в своём доме.
Только почему внутри было так тревожно?
***
Тридцатого декабря Марина проснулась с тяжёлым чувством. Сегодня вечером приедут Галина Петровна и Николай Иванович. Она встала, приняла душ, выпила кофе. Алексей ушёл на работу рано, обещал вернуться к обеду, чтобы встретить родителей вместе.
Марина достала из холодильника миску с индейкой. Птица промариновалась, пахла розмарином и апельсином. Красота. Она поставила миску на стол, достала форму для запекания, застелила её фольгой. Индейку нужно будет поставить в духовку завтра утром, чтобы к вечеру она была готова. Четыре часа при температуре сто восемьдесят градусов. Рецепт обещал, что получится сочная, с хрустящей корочкой.
Потом она принялась за тарталетки. Замесила тесто, раскатала, вырезала кружочки, разложила по формочкам. Выпекла до золотистого цвета. Пока они остывали, приготовила мусс из авокадо: авокадо, сливочный сыр, чеснок, лимонный сок, соль. Взбила блендером до однородной массы. Вкусно. Нежно. Красиво.
К обеду всё было готово. Марина накрыла тарталетки плёнкой, убрала в холодильник. Нарезала овощи для запекания: баклажаны, цукини, болгарский перец, красный лук. Сложила в форму, сбрызнула оливковым маслом, посыпала итальянскими травами. Завтра останется только отправить в духовку.
В час дня вернулся Алексей.
– Как дела? – спросил он, заглядывая на кухню.
– Нормально. Готовлюсь. Индейка замаринована, тарталетки испечены, овощи нарезаны.
– Молодец, – Алексей поцеловал её в макушку. – Всё будет здорово, увидишь.
Марина хотела ответить, но тут зазвонил домофон. Слишком рано. Они должны были приехать к трём.
– Это мы! – раздался в трубке бодрый голос Галины Петровны. – Открывайте, а то у нас тут сумок полно.
Алексей нажал кнопку, открыл дверь квартиры. Через минуту на пороге появились родители. Галина Петровна, круглолицая, энергичная, в вязаной шапке с помпоном, держала в руках огромный пакет. Николай Иванович, высокий, сутулый, с добродушным лицом, тащил две сумки.
– Здравствуйте, здравствуйте! – Галина Петровна прошла в прихожую, поставила пакет, обняла сына. – Алёшенька, ты похудел, что ли? Худой какой-то. Мариночка, привет, милая.
Она чмокнула Марину в щёку, пахло от неё холодом и каким-то резким парфюмом.
– Здравствуйте, – Марина улыбнулась натянуто. – Проходите, раздевайтесь.
Николай Иванович молча кивнул, снял шапку, повесил куртку.
– Что, сынок, ёлку поставили? – спросил он, заглядывая в комнату.
– Поставили, пап. Проходи, посмотри.
Галина Петровна уже стояла в гостиной, оглядывала ёлку.
– Ой, какая… необычная, – сказала она, и в её голосе прозвучало что-то странное. – Такая… белая. Шарики все одинаковые.
– Это стиль минимализм, – пояснила Марина. – Бело-золотая гамма.
– Ага, минимализм, – повторила Галина Петровна. – А где дождик? Мишура? Мы с Николаем Ивановичем привезли, думали, вы ещё не украсили. – Она повернулась к мужу. – Коль, неси пакет с дождиком.
– Не нужно, – быстро сказала Марина. – Мы уже украсили. Так, как нам нравится.
– Ну как же не нужно, – Галина Петровна уже доставала из пакета блестящий серебряный дождик, красную мишуру. – Ёлка же должна быть нарядной. Яркой. Вот смотри, сейчас мы тут развесим, и совсем другое дело будет.
Марина почувствовала, как внутри что-то сжалось.
– Галина Петровна, правда, не нужно. Нам нравится так.
– Да ладно тебе, Мариночка, – свекровь уже накидывала дождик на ветки. – Вот так, видишь? Сразу праздничнее стало.
Серебряный дождик свисал с белых шаров, мишура торчала между золотыми бантами. Марина смотрела на свою красивую ёлку, которая за минуту превратилась в пёстрое нечто, и чувствовала, как подкатывает к горлу комок.
– Мам, может, правда не надо? – неуверенно сказал Алексей. – Мы же уже украсили.
– Алёшенька, ты что, – Галина Петровна повернулась к сыну с обидой. – Я же старалась. Специально в магазин ходила, выбирала. Хотела вам красоту сделать.
– Спасибо, мам, – Алексей пожал плечами. – Красиво.
Марина вышла на кухню. Руки дрожали. Она включила чайник, достала чашки. Дышать. Просто дышать. Это ерунда. Дождик на ёлке, подумаешь. Можно потом снять. Не умрёт же она от дождика.
Но внутри всё сжималось сильнее.
Галина Петровна явилась на кухню минут через пять.
– Ну что, Мариночка, чай будем пить? – спросила она бодро, оглядывая кухню. – Ой, какая у тебя духовка. «Весна», что ли? У нас такая же. Хорошая. – Она подошла к холодильнику, открыла. – Так, что у нас тут есть? О, индейка. Это ты её маринуешь?
– Да, – коротко ответила Марина.
– Ну-ну, – Галина Петровна покачала головой. – Большая какая. Килограмма четыре, наверное. Это ж сколько готовить придётся.
– Четыре часа.
– Четыре часа! – свекровь всплеснула руками. – Господи, Мариночка, ты что. Столько времени, электричество, суета. Да за эти четыре часа можно десять блюд приготовить. Нет, нет, не надо нам индейку. Я холодец привезла, смотри, вот он.
Она вытащила из сумки большую кастрюлю, сняла крышку. Холодец был плотный, жёлтый, с морковкой и яйцом.
– Красота, правда? – Галина Петровна довольно улыбалась. – Николай Иванович говорит, что у меня лучший холодец в мире. Вот, попробуй.
Она отколупнула ложкой кусочек, протянула Марине. Та попробовала. Вкусно. Жирный, наваристый.
– Вкусно, – сказала она.
– То-то же. А ещё я селёдку привезла, и оливье почти готов, только добавить осталось. Сейчас разложу всё, и будем готовить.
Она начала доставать из сумок продукты. Селёдка в вакуумной упаковке. Свёкла варёная. Картошка. Морковь. Горошек консервированный. Майонез. Колбаса докторская. Огурцы солёные.
Марина стояла в углу своей кухни и смотрела, как Галина Петровна заполняет холодильник, раскладывает продукты на столе, открывает шкафчики в поисках мисок и досок.
– Где у тебя большая миска? – спросила свекровь. – Для оливье нужна.
– Вот эта, – Марина достала стеклянную миску, ту самую, в которой мариновалась индейка.
– О, отлично, – Галина Петровна взяла миску, поставила на стол. – Сейчас я быстро всё сделаю. Ты, Мариночка, можешь отдохнуть. Иди к мужчинам, посиди.
– Я лучше здесь побуду, – Марина прислонилась к подоконнику.
– Как хочешь, – Галина Петровна уже доставала разделочную доску, нож. Начала нарезать колбасу. Быстро, уверенно, привычно. – Знаешь, Мариночка, оливье, это такое блюдо, которое надо готовить с душой. Я вот, например, всегда картошку в мундире варю. Не люблю, когда кубиками режут уже варёную. Теряется вкус.
Марина кивнула. Смотрела, как Галина Петровна режет, перемешивает, добавляет майонез. Большими порциями, не жалея. Семейные традиции. Советская кухня. Новый год в семье такой, каким его помнят с детства.
– А ты салаты какие-то готовила? – спросила Галина Петровна, украдкой косясь на холодильник.
– Я хотела сделать лёгкий салат с рукколой и вялеными томатами. Завтра утром.
– Руккола, – свекровь поморщилась. – Это же трава какая-то. Кто её есть будет? Нет, Мариночка, на праздничный стол нужна нормальная еда. Сытная. Чтобы люди наелись. А то твоя руккола, индейка, это всё для красоты, а желудок не наполнится.
Марина сжала кулаки в карманах халата.
– Галина петровна, индейка очень сытная. Четыре килограмма мяса.
– Ну да, ну да. Только она сухая. Её никто не любит. Вот холодец, другое дело. Или буженина. Я, кстати, буженину тоже привезла, забыла сказать. Вот она, в фольге. Николай Иванович сам запекал.
Марина почувствовала, как что-то внутри обрывается. Холодец. Оливье. Селёдка под шубой. Буженина. Всё уже здесь, всё уже решено. Её индейка, её тарталетки, её салат с рукколой никому не нужны. Они лишние. Она лишняя на своей собственной кухне.
– Я пойду, – сказала она тихо и вышла.
В гостиной Алексей с отцом смотрели телевизор. Какое-то новогоднее шоу, артисты пели песни.
– Как там мама? – спросил Алексей, не отрывая взгляда от экрана.
– Готовит.
– Вот и хорошо. Дай ей поколдовать, она же любит.
Марина прошла в спальню, легла на кровать. Закрыла глаза. Дышать. Нужно просто дышать и пережить это. Завтра вечером будет застолье, они встретят Новый год, и послезавтра утром родители уедут. Всего два дня.
Но почему так больно?
Она лежала, слушала, как на кухне звенит посуда, как Галина Петровна что-то напевает. Потом услышала голос свекрови из гостиной:
– Алёш, а покажи-ка мне вашу спальню. Как вы тут обустроились?
Марина встала, вышла в коридор. Галина Петровна уже стояла у двери спальни.
– Можно? – спросила она, но не дождалась ответа, вошла. – Ой, какая светлая. И шкаф хороший. А постельное бельё где храните?
– В комоде, – ответила Марина, стараясь говорить спокойно.
Галина Петровна открыла комод, достала комплект постельного белья.
– Это что, шёлк? – она потрогала ткань. – Ой, Мариночка, на шёлке же неудобно спать. Скользко. Вот я вам привезла нормальное бельё, хлопковое. Сейчас постелю.
– Не надо, – Марина шагнула вперёд. – У нас уже постелено.
– Да ладно тебе, – Галина Петровна уже стаскивала одеяло. – Это же для вас, для удобства. Хлопок, он дышит, понимаешь? А шёлк, это всё ерунда, выпендрёж.
Марина стояла и смотрела, как свекровь стаскивает её постельное бельё, то самое, которое они с Алёшей выбирали вместе в магазине, светло-серое, с белыми полосками. Стаскивает и бросает на стул. А на кровать натягивает своё, цветастое, в розовых розах.
– Вот так, – Галина Петровна разгладила одеяло. – Совсем другое дело. Тепло и уютно.
Марина развернулась, вышла из спальни. Прошла на кухню. Встала у окна. Дышать. Просто дышать. Это не страшно. Это просто постельное бельё. Его можно потом поменять. Не умрёт же она от розовых роз на простыне.
Но слёзы уже стояли в глазах.
Она услышала шаги за спиной.
– Мариш, – голос Алексея был виноватым. – Ну не обижайся на маму. Она же не специально. Просто хочет помочь.
– Помочь, – повторила Марина, не оборачиваясь. – Лёш, она захватила наш дом. Она переделала ёлку, заполонила кухню своей едой, сменила бельё в нашей спальне. Что дальше? Она будет решать, во сколько нам ложиться спать?
– Марина, не утрируй. Это всё мелочи.
– Для тебя мелочи. А для меня это мой дом. Мой праздник. Моя жизнь. И я не хочу, чтобы кто-то переделывал её под себя.
– Это мои родители, – Алексей повысил голос. – Они раз в год приезжают. Неужели нельзя потерпеть?
– Почему я должна терпеть? Почему не они должны уважать то, как мы живём?
Алексей вздохнул.
– Потому что они старше. Потому что так принято. Потому что это конфликт поколений, и младшие должны уступать.
– Даже если при этом теряют себя?
– Господи, Марина, какое «теряют себя»? Это же постельное бельё! Салат! Ну о чём мы вообще говорим?
Марина обернулась, посмотрела на него. На своего мужа, которого любила пять лет. Который обещал ей, что они будут вместе, что построят свою жизнь, свою семью. И вот сейчас, когда ей нужна была его поддержка, он говорит: «Потерпи».
– Мы говорим о том, чей это дом, – сказала она тихо. – И чьё мнение тут что-то значит.
Она вышла из кухни. В прихожей натянула куртку, обула сапоги.
– Ты куда? – Алексей вышел следом.
– Гулять. Мне нужно подумать.
– Марина, не устраивай сцен, – он схватил её за руку. – Родители услышат.
– Пусть услышат, – Марина высвободила руку. – Может, тогда хоть ты поймёшь, что происходит.
Она вышла за дверь, спустилась на лифте. На улице было холодно и темно. Часов шесть вечера. Тридцатое декабря. Завтра Новый год. Её первый Новый год в собственной квартире. Который превратился в кошмар.
Она шла по заснеженному тротуару, мимо домов с освещёнными окнами, мимо магазинов с гирляндами. Достала телефон, набрала Иру.
– Привет, – откликнулась подруга. – Как дела?
– Ир, всё плохо.
– Что случилось?
Марина рассказала. Про дождик на ёлке, про продукты на кухне, про бельё в спальне. Говорила и чувствовала, как внутри растёт тяжёлый ком обиды, бессилия.
– Мариш, – Ирина помолчала. – Это жесть. Я понимаю, что ты чувствуешь.
– Понимаешь?
– Да. Это как вторжение. Как будто тебя вытесняют из твоего же дома. И никто не видит проблемы, потому что «это же семья», «это же праздник».
– Точно, – Марина остановилась у детской площадки, присела на ту же скамейку, что и позавчера. – Лёша говорит, что я делаю из мухи слона. Что это всё мелочи. Но для меня это не мелочи. Это про то, уважают меня или нет.
– А он на твоей стороне?
– Нет. Он говорит, что я должна потерпеть. Что родители старше, что так принято.
– Типичная позиция. Он не хочет конфликта, вот и просит тебя смириться.
– Но почему я должна смиряться? Это же мой дом!
– Не должна, – твёрдо сказала Ирина. – Марина, слушай. Если ты сейчас промолчишь, это будет повторяться каждый раз. Каждый праздник, каждый визит. Галина Петровна будет считать, что так правильно, а ты будешь всё больше чувствовать себя чужой в собственной квартире.
– И что делать?
– Говорить. Спокойно, но твёрдо. Скажи Галине Петровне, что ты благодарна за её старания, но у тебя своё меню, свои планы. Что индейка будет готовиться, как ты задумала. Что постельное бельё ты поменяешь на своё. И если она обидится, это её проблема, а не твоя.
– А если скандал?
– Значит, скандал. Лучше один раз выяснить отношения, чем всю жизнь терпеть.
Марина вздохнула.
– Боюсь.
– Я понимаю. Но ты сильная. Ты справишься.
Они попрощались. Марина посидела ещё минут десять, потом пошла домой. Поднималась в лифте и думала о том, что скажет. Как скажет. Нужно быть спокойной. Не кричать. Просто объяснить.
Когда она вошла в квартиру, в гостиной было тихо. Николай Иванович дремал в кресле, Алексей сидел с ноутбуком. Галина Петровна хлопотала на кухне.
Марина разделась, прошла на кухню. Свекровь стояла у плиты, помешивала что-то в кастрюле.
– А, Мариночка, пришла, – она обернулась, улыбнулась. – Я тут борщ сварила. На ужин. Свежий, горячий. Сейчас будем есть.
Борщ. Конечно. Потому что на ужин должен быть борщ.
– Галина Петровна, – Марина подошла ближе. Голос дрожал, но она старалась держаться. – Мне нужно с вами поговорить.
– О чём, милая? – свекровь продолжала помешивать.
– О завтрашнем дне. О Новом годе.
– Ну, говори, – Галина Петровна наконец оторвалась от кастрюли, посмотрела на Марину.
– Я очень благодарна, что вы привезли свои блюда. Холодец, оливье, селёдку. Это всё будет на столе. Но я тоже хочу приготовить свои блюда. Индейку, тарталетки, салат. И чтобы это тоже было на столе. Как равноправная часть праздничного меню.
Галина Петровна молчала, глядя на неё.
– Это наш дом, – продолжила Марина тише. – И я хочу, чтобы здесь было по-нашему. Чтобы наши вкусы, наши желания тоже учитывались. Понимаете?
– Понимаю, – сказала Галина Петровна холодно. – Понимаю, что ты считаешь мою еду недостаточно хорошей. Что мои семейные традиции тебе не нужны.
– Нет! – Марина покачала головой. – Это не так. Я просто хочу, чтобы было и то, и другое. Чтобы мы совместили наши традиции.
– Совместили, – повторила свекровь с усмешкой. – Ну-ну. Значит, моё оливье будет рядом с твоими… тарталетками. Мой холодец рядом с твоей индейкой. И все будут сравнивать, правда? Кто лучше готовит, кто вкуснее.
– Галина Петровна, при чём тут это?
– При том! – голос свекрови повысился. – При том, что ты просто не хочешь признавать, что я тут старшая. Что у меня больше опыта. Что я знаю, как правильно готовить на Новый год. А ты со своими выдумками, с индейкой, с рукколой, хочешь показать, что ты умнее, современнее.
– Я не хочу никого переплюнуть, – Марина почувствовала, как внутри закипает. – Я просто хочу готовить в своём доме!
– В своём доме! – Галина Петровна всплеснула руками. – Да я тебе этот дом помогала обустраивать! Мы с Николаем Ивановичем деньги давали на первый взнос! Так что не говори мне про «свой дом»!
Марина замерла. Это правда. Когда они брали ипотеку, родители Алексея помогли с первым взносом. Триста тысяч рублей. Но они же не покупали таким образом право распоряжаться её жизнью?
– Я благодарна вам за помощь, – сказала Марина медленно. – Очень благодарна. Но это не значит, что вы можете решать, как мне жить.
– Ах вот как, – Галина Петровна отвернулась, выключила плиту. – Значит, помощь принять можем, а уважать старших не хотим. Понятно.
Она вышла из кухни. Марина стояла, чувствуя, как дрожат колени. Не получилось. Совсем не получилось.
Вечером за ужином все молчали. Борщ был вкусный, наваристый, но Марина не могла есть. Галина Петровна демонстративно не смотрела на неё. Николай Иванович жевал медленно, не вмешиваясь. Алексей сидел напряжённый, бросал на Марину виноватые взгляды.
После ужина Марина ушла в спальню. Легла на кровать с розовыми розами на простыне. Закрыла глаза. Хотелось плакать, но слёз не было. Только тяжёлая, тупая боль где-то в груди.
В дверь постучали. Алексей вошёл, сел на край кровати.
– Мариш, – сказал он тихо. – Зачем ты так? Мама вся расстроенная.
– А я, значит, не расстроенная?
– Ну ты же сама начала этот разговор. Нельзя было промолчать?
Марина села, посмотрела на него.
– Промолчать. Опять промолчать. Лёш, а когда мне можно не молчать? Когда моё мнение будет что-то значить в этом доме?
– Значит, – он взял её за руку. – Конечно, значит. Просто не надо было так резко. Мама обиделась.
– А я не обиделась, когда она переделала ёлку? Когда заполонила кухню? Когда сменила бельё?
– Марина, это же мелочи.
– Для тебя мелочи, – она высвободила руку. – А для меня это про личные границы в семье. Про уважение. Про то, что я тоже человек со своими желаниями.
Алексей вздохнул.
– Ладно. Давай просто переживём завтрашний день. Встретим Новый год. А потом родители уедут, и всё наладится.
– Наладится, – повторила Марина. – А через полгода они опять приедут, и всё повторится.
– Не повторится. Я поговорю с мамой. Объясню.
– Объяснишь, – она легла обратно, отвернулась к стене. – Иди, Лёша. Я устала.
Он ушёл. Марина лежала в темноте, слушала, как за стеной разговаривают Алексей с родителями. Слов не разобрать, но интонации понятны. Галина Петровна что-то говорит возмущённо, Алексей отвечает примирительно, Николай Иванович молчит.
Она закрыла глаза. Завтра тридцать первое декабря. Последний день года. И ей совсем не хотелось, чтобы он наступил.
***
Утром тридцать первого декабря Марина проснулась рано. Алексей ещё спал, посапывая в розовых розах. Она встала, оделась, вышла на кухню. Галина Петровна уже была там, пила чай.
– Доброе утро, – сказала Марина.
– Доброе, – ответила свекровь холодно, не поднимая глаз.
Марина налила себе кофе, села за стол. Молчание было тяжёлым, напряжённым.
– Галина Петровна, – начала она. – Давайте не будем ссориться. Сегодня праздник.
– Праздник, – повторила свекровь. – Ага.
Марина вздохнула.
– Я буду готовить индейку. С утра поставлю в духовку. К вечеру будет готова.
– Делай что хочешь, – Галина Петровна допила чай, встала. – Я пойду селёдку готовить.
Она достала из холодильника сельдь, свёклу, картошку. Марина допила кофе, открыла холодильник. Индейка лежала там, где она её оставила, в миске под плёнкой. Промаринованная, ароматная.
Она достала форму для запекания, переложила туда индейку, накрыла фольгой. Разогрела духовку до ста восьмидесяти градусов. Поставила форму внутрь. Четыре часа. К трём часам дня будет готова.
– Занимаешь духовку на весь день, – бросила Галина Петровна, не оборачиваясь.
– Там ещё место есть. Можно что-то ещё поставить, – Марина старалась говорить спокойно.
– Да не надо мне ничего ставить. Я на плите всё сделаю.
Марина вышла из кухни. Села в гостиной, взяла телефон. Написала Ире: «Сегодня решающий день. Индейка в духовке».
Ира ответила быстро: «Держись, подруга. Ты молодец».
Молодец. Марина усмехнулась. Какая же она молодец, если не может отстоять свой праздник в собственном доме.
День тянулся медленно. Николай Иванович сидел у телевизора, смотрел какие-то передачи. Алексей крутился между родителями и женой, пытаясь разрядить обстановку. Марина сидела в спальне, читала книгу, но слова не складывались в смысл.
В три часа она вышла на кухню. Достала индейку из духовки. Красивая, румяная, с хрустящей корочкой. Пахла розмарином, апельсином, праздником. Она поставила форму на стол, сняла фольгу. Красота.
– Ого, – Алексей заглянул на кухню. – Мариш, как вкусно пахнет. И выглядит отлично.
– Спасибо, – Марина улыбнулась впервые за день.
Галина Петровна молча смотрела на индейку. Потом отвернулась, продолжила резать свёклу для селёдки под шубой.
– Нужно дать ей остыть минут двадцать, – сказала Марина. – Потом буду нарезать.
Она накрыла индейку чистым полотенцем, вышла из кухни. В гостиной включила музыку, новогодние песни. Пыталась создать хоть какое-то праздничное настроение.
В половине четвёртого на кухне что-то грохнуло. Марина вскочила, побежала туда. Галина Петровна стояла у духовки, а на полу валялась форма с индейкой. Птица лежала на боку, в луже маринада и жира.
– Ой, – сказала свекровь, и в её голосе не было ни капли сожаления. – Извини, Мариночка. Хотела свой противень в духовку поставить, зацепила нечаянно.
Марина смотрела на пол. На свою индейку, которую она выбирала, мариновала, запекала четыре часа. Которая должна была стать главным блюдом праздничного стола. Которая теперь валялась на кухонной плитке, политая жиром и соусом.
– Нечаянно, – повторила она тихо.
– Ну да. Я же не специально. Бывает.
Марина присела на корточки. Попыталась поднять форму, но индейка была горячая. Ожогла пальцы. Она выпрямилась, посмотрела на Галину Петровну. Та стояла, скрестив руки на груди, и лицо у неё было непроницаемое.
– Ладно, – сказала Галина Петровна. – Я сейчас уберу. Ты иди, отдохни. Всё равно её уже не спасти.
Марина молча вышла из кухни. Прошла в спальню. Закрыла дверь. Села на кровать. И только тогда почувствовала, как по щекам текут слёзы. Медленно, бесшумно.
Индейка. Её праздник. Её дом. Всё разбилось об этот пол вместе с формой для запекания.
В дверь постучали. Вошёл Алексей.
– Мариш, – он сел рядом. – Мама говорит, что нечаянно. Это же правда случайность.
Марина посмотрела на него. На своего мужа, который даже сейчас, когда она плачет, защищает свою мать.
– Случайность, – она вытерла слёзы рукавом. – Лёш, твоя мама специально уронила индейку. Ты же понимаешь это?
– Марина, ну зачем ей?
– Затем, что она не хочет, чтобы на столе было что-то, кроме её блюд. Затем, что она не признаёт меня хозяйкой этого дома. Затем, что для неё я никто.
– Не говори глупости.
– Это не глупости! – голос Марины сорвался. – Это правда, которую ты не хочешь видеть! Твоя мама захватила мой дом, вытеснила меня с моей же кухни, уничтожила моё блюдо! И ты говоришь «случайность»!
Алексей встал.
– Хорошо. Давай успокоимся. Сегодня Новый год. Мы встретим его нормально, без скандалов. Индейки нет, ну и ладно. Зато есть мамин холодец, оливье, буженина. Наедимся.
– Уйди, – сказала Марина тихо.
– Что?
– Уйди, пожалуйста. Мне нужно побыть одной.
Он вышел. Марина легла на кровать, уткнулась лицом в подушку. Плакала тихо, чтобы не слышали. Хотела, чтобы этот день закончился. Чтобы всё закончилось.
***
Вечером стол был накрыт. Белая скатерть, на которую Галина Петровна поставила свои блюда. Холодец. Оливье. Селёдка под шубой. Винегрет. Буженина. Салат «Мимоза». Нарезка из колбасы и сыра. Всё как надо. Как правильно. Как принято в семье Николая Ивановича и Галины Петровны.
Марина сидела за столом в красивом платье, которое купила специально для этого вечера. Тёмно-зелёное, бархатное. Смотрела на еду и чувствовала себя чужой. Это не её праздничный стол. Это не её Новый год. Это чужой праздник в её собственном доме.
– Ну что, давайте наполним бокалы, – Николай Иванович открыл бутылку шампанского. – Скоро куранты.
Галина Петровна разливала шампанское, улыбалась. Довольная. Победительница.
– Мариночка, возьми, – она протянула бокал.
Марина взяла. Холодное стекло обжигало пальцы.
По телевизору показывали праздничный концерт. Артисты пели, танцевали. Через пятнадцать минут Новый год.
– Алёшенька, налей-ка ещё немного, – Галина Петровна подвинула бокал. – Надо же как следует встретить год.
Алексей наливал. Марина смотрела на него, на его послушное лицо, на то, как он старается всем угодить. Родителям, жене. Только вот угодить всем сразу невозможно.
– Мариночка, попробуй холодец, – Галина Петровна положила ей на тарелку кусок. – Вкусный же, правда?
– Да, вкусный, – ответила Марина автоматически.
– То-то. Я же говорила, что на Новый год нужна нормальная еда. А не эти ваши индейки.
Марина сжала губы. Промолчала. Какой смысл что-то говорить? Она уже проиграла.
– А оливье мой, он вообще лучший, – продолжала Галина Петровна, накладывая себе салат. – Николай Иванович, правда же?
– Правда, мать, – Николай Иванович кивнул, жуя буженину. – Оливье твоё всегда было хорошее.
Часы показывали без пяти двенадцать. По телевизору начали обратный отсчёт. Марина встала, взяла бокал. Алексей обнял её за плечи, но она едва чувствовала его прикосновение.
Десять. Девять. Восемь.
Она смотрела на стол, на чужую еду, на чужой праздник.
Семь. Шесть. Пять.
На Галину Петровну, довольную, сияющую, хозяйку этого вечера.
Четыре. Три. Два.
На свою ёлку в серебряном дождике, на розовые розы на постельном белье, на свою кухню, где должна была стоять её индейка.
Один.
Бой курантов. Салют за окном. Поздравления.
– С Новым годом! – Галина Петровна обняла сына, потом Николая Ивановича. – С Новым годом, милые!
– С Новым годом, – Алексей поцеловал Марину в щёку. – Мариш, давай всё будет хорошо в новом году.
– Хорошо, – повторила она и сделала глоток шампанского.
Они сели обратно за стол. Ели, пили, разговаривали. Галина Петровна рассказывала какие-то истории из прошлого, Николай Иванович вторил ей, Алексей смеялся. Марина сидела молча, улыбалась, когда нужно, отвечала на вопросы коротко.
А внутри было пусто.
Где-то в час ночи Галина Петровна и Николай Иванович ушли спать в комнату, которую Марина готовила для гостей. Алексей помогал убирать со стола.
– Неплохо встретили, да? – спросил он, складывая тарелки в посудомойку.
Марина молча вытирала стол.
– Мариш, ну хватит уже дуться. Праздник же.
– Праздник, – она отжала тряпку, повесила на кран. – Чей праздник, Лёш?
– Наш. Семейный.
– Семья, это ты и я. А сегодня был праздник твоей мамы. В нашем доме.
– Господи, опять ты за своё, – Алексей вздохнул. – Марина, ну сколько можно? Индейку уронили нечаянно. Маме плохо, она переживает.
– Переживает, – Марина засмеялась горько. – Да она даже не извинилась толком. Сказала «бывает» и пошла дальше готовить.
– Ну что ты хочешь услышать? Она же не специально!
Марина посмотрела на него долгим взглядом.
– Ты правда в это веришь?
– Конечно.
– Тогда тебе не помочь, – она вышла из кухни.
Легла в спальню, на кровать с розовыми розами. Закрыла глаза. За окном ещё взрывались салюты, люди гуляли, смеялись. У кого-то был счастливый Новый год. У неё его не было.
Она лежала в темноте, и в голове складывались мысли. Чёткие, трезвые. Если она сейчас промолчит, это будет повторяться снова и снова. Каждый праздник Галина Петровна будет приезжать со своими правилами, своими традициями, своим представлением о том, как должно быть. И Алексей будет просить терпеть. А она будет терять себя по кусочкам.
Нет.
Не будет.
Завтра она поговорит с Алексеем. Серьёзно. Без криков, без истерик. Спокойно объяснит, что так больше не может продолжаться. Что у неё есть личные границы в семье, и она не позволит их нарушать. Что она любит его, но не готова жертвовать собой ради того, чтобы избежать конфликта поколений.
И если он не услышит, не поймёт, тогда… Тогда ей придётся думать о том, какое у них будущее.
Марина открыла глаза, посмотрела в потолок. Странно, но стало легче. Просто от того, что она приняла решение. Твёрдое, окончательное.
Она больше не будет играть роль удобной невестки, которая молчит и терпит.
Она будет собой.
***
Первое января. Утро было серым, тихим. Марина проснулась в восемь, Алексей ещё спал. Она встала, прошла на кухню. Галина Петровна уже была там, пила чай, листала журнал.
– Доброе утро, – сказала Марина.
– Доброе, – свекровь подняла глаза. – Ты рано. Обычно после праздника все до обеда спят.
– Не хотелось спать, – Марина налила себе кофе.
Они молчали. Галина Петровна допила чай, встала.
– Ну, я пойду Николая Ивановича будить. Нам сегодня домой ехать.
– Галина Петровна, – окликнула её Марина.
Та обернулась.
– Да?
Марина глубоко вдохнула.
– Я хочу, чтобы вы знали. Этот новогодний стол, эта еда, всё, что было вчера, это был последний раз, когда я позволила кому-то решать за меня в моём доме. В следующий раз, когда вы приедете, я буду готовить сама. И если вы захотите что-то приготовить, мы обсудим это заранее. Вместе. Как равные.
Галина Петровна нахмурилась.
– Что ты хочешь сказать?
– Я хочу сказать, что я уважаю ваши семейные традиции. Но у нас с Лёшей тоже есть своя жизнь, свои традиции. И я хочу, чтобы вы уважали это. Не переделывали нашу ёлку, не меняли бельё в нашей спальне, не решали за меня, что будет на моём столе.
– Я помогала тебе! – голос Галины Петровны стал резким. – Старалась, готовила! А ты…
– Я благодарна, – Марина не повышала голоса. – Правда. Но в следующий раз спросите меня, нужна ли мне эта помощь. Потому что иногда помощь без спроса, это не помощь, а вторжение.
Галина Петровна покраснела.
– Вот оно что. Значит, я для тебя чужая. Вторгаюсь.
– Вы не чужая. Вы мама Лёши. Но это не даёт вам права распоряжаться в моём доме, как в своём.
Повисла тишина. Тяжёлая, напряжённая. Галина Петровна смотрела на Марину, и в её глазах было столько обиды, столько возмущения.
– Ладно, – сказала она наконец. – Поняла. Больше не приеду.
– Галина Петровна, я не это имела в виду…
– Не надо, – свекровь взмахнула рукой. – Всё понятно. Мы с Николаем Ивановичем собираемся и уедем. Прямо сейчас.
Она вышла из кухни. Марина стояла с чашкой кофе в руках, сердце колотилось. Она сделала это. Сказала то, что хотела сказать. И пусть теперь будет, что будет.
Через полчаса родители собирались. Алексей проснулся, вышел сонный, растерянный.
– Что происходит? Почему вы уезжаете?
– Спроси у жены, – бросила Галина Петровна, запихивая вещи в сумку. – Она тебе расскажет, как она меня выставила.
– Мариш? – Алексей посмотрел на неё.
– Я просто сказала, что хочу, чтобы меня уважали в моём собственном доме, – ответила Марина спокойно. – Что в следующий раз мы будем обсуждать меню вместе, а не так, чтобы кто-то один решал за всех.
– И это всё? – Алексей повернулся к матери. – Мам, ну это же нормально.
– Нормально! – Галина Петровна натянула куртку. – Ей нормально, что я для неё чужая! Что я вторгаюсь!
– Я так не говорила, – возразила Марина. – Я сказала, что помощь без спроса, это вторжение. Это разные вещи.
Галина Петровна не слушала. Схватила сумки, вышла в коридор. Николай Иванович молча следовал за ней.
– Мам, подожди, – Алексей догнал их на лестничной площадке. – Давай спокойно поговорим.
– Не о чем говорить. Поздравляю тебя, сынок, с женой. Живите тут, как хотите. Без нас.
Они ушли. Алексей вернулся в квартиру, закрыл дверь. Стоял в прихожей, растерянный.
– Мариш, – сказал он наконец. – Ты понимаешь, что ты сделала?
– Понимаю. Я отстояла свои границы.
– Ты обидела мою мать!
– Я сказала правду. Если она обиделась, это её выбор.
Алексей прошёл в комнату, сел на диван. Марина села рядом.
– Лёш, послушай меня. Я не хотела никого обижать. Я просто хотела, чтобы меня услышали. Понимаешь? Весь этот Новый год я чувствовала себя чужой в собственном доме. Твоя мама всё переделала под себя. Еду, ёлку, даже бельё в нашей спальне. Она уронила мою индейку, и ты до сих пор говоришь, что это случайность. Но это не случайность. Это было намеренное уничтожение моего труда, моих планов.
– Марина…
– Подожди. Дай мне закончить. Я понимаю, что для тебя это конфликт между двумя самыми близкими людьми. Матерью и женой. И ты не хочешь выбирать. Но ты уже выбрал, Лёш. Ты выбрал её. Каждый раз, когда просил меня потерпеть, промолчать, не создавать проблем. Ты выбирал её комфорт, а не мою боль.
Алексей молчал, глядя в пол.
– Я люблю тебя, – продолжила Марина тише. – Очень люблю. Но я не могу жить так, чтобы моё мнение ничего не значило. Чтобы в нашей семье главной была твоя мать, а я просто тень, которая соглашается со всем. Я хочу быть равной. Хочу, чтобы мы с тобой решали вместе, как нам жить. И чтобы родители были гостями, а не хозяевами нашей жизни.
Алексей поднял голову, посмотрел на неё.
– А если мама больше не приедет?
– Приедет. Когда успокоится. И если мы правильно выстроим границы, всё будет хорошо. Но если ты сейчас поедешь за ней, будешь просить её вернуться, извиняться за меня, тогда… – Марина запнулась. – Тогда ничего не изменится. И в следующий раз будет то же самое.
– Что ты хочешь от меня?
– Я хочу, чтобы ты был на моей стороне. Чтобы ты сказал своей маме, что любишь её, но у нас своя семья, свои правила. Что она всегда желанная гостья, но гостья, а не хозяйка.
Алексей опустил голову на руки.
– Это сложно.
– Знаю. Но иначе мы не выживем. Ни как семья, ни как пара.
Они сидели в тишине. За окном был первый день нового года. Обычно в это время люди загадывают желания, строят планы. Марина загадала только одно: чтобы Алексей услышал её. По-настоящему услышал.
– Ладно, – сказал он наконец. – Я попробую. Не обещаю, что мама поймёт. Но я попробую поговорить с ней. Объяснить.
– Спасибо, – Марина взяла его за руку.
Он поднял глаза, и в них была усталость, растерянность, но и что-то ещё. Понимание, может быть. Или начало понимания.
– Мариш, а индейку ты на следующий Новый год приготовишь?
Она улыбнулась.
– Обязательно. И никто её не уронит.
Вечером первого января Марина стояла на кухне, смотрела на холодильник, полный остатками маминых салатов. Нужно было что-то с этим делать. Она достала контейнеры, начала раскладывать. Оливье в один, селёдку под шубой в другой. Холодец в третий. Всё аккуратно, всё по порядку.
Алексей вошёл на кухню, обнял её сзади.
– Как ты?
– Нормально, – она прислонилась к нему. – Честно говоря, легче. Как будто груз с плеч сняли.
– Я звонил маме. Она не берёт трубку.
– Возьмёт. Когда будет готова.
– А если не простит?
Марина обернулась, посмотрела ему в глаза.
– Тогда это будет её выбор. Лёш, я не прошу тебя выбирать между нами. Я прошу тебя выбрать нашу семью. Нас с тобой. А родителей любить и уважать, но на расстоянии вытянутой руки. Так, чтобы они не управляли нашей жизнью.
Он кивнул.
– Понимаю. Это правильно. Просто… непривычно.
– Я знаю. Мне тоже непривычно. Я всю жизнь старалась всем нравиться, всем угождать. А тут вдруг сказала «нет». Страшно. Но по-другому нельзя.
Они стояли на кухне, обнявшись, и за окном медленно темнело. Первый день нового года подходил к концу. Он был трудным, болезненным, но честным. И это было важнее любого праздничного стола.
На следующий день Марина сняла дождик с ёлки. Аккуратно, по одной ниточке. Ёлка снова стала белой и золотой, такой, какой она её задумывала. Она поменяла постельное бельё в спальне обратно на своё, серое в белую полоску. Протёрла на кухне все поверхности, вымыла посуду.
Возвращала свой дом.
Алексей помогал молча. Не спорил, не защищал мать. Просто помогал. И это было хорошим знаком.
Второго января вечером Марина сидела на диване с телефоном. Написала Ире: «Всё произошло. Сказала свекрови, что больше так не будет. Она уехала обиженная».
Ира ответила: «И как ты?»
«Страшно. Но правильно».
«Горжусь тобой, подруга. Ты молодец».
Марина улыбнулась. Молодец. Может быть, и правда молодец. Она отстояла себя. Отстояла свой дом, свои границы. И пусть цена была высокой, пусть теперь придётся налаживать отношения, выстраивать новые правила, но это того стоило.
Потому что жить в собственном доме чужой жизнью, это медленная смерть. А она выбрала жизнь.
Третьего января позвонила Галина Петровна. Алексей долго разговаривал с ней в спальне, Марина не слышала слов. Потом он вышел, усталый.
– Мама сказала, что обдумает всё. Что ей нужно время.
– Хорошо, – Марина кивнула. – Пусть думает. Мы тоже подумаем, как дальше жить.
Он сел рядом с ней.
– Мариш, а ты правда считаешь, что мама специально уронила индейку?
Марина посмотрела на него.
– Честно?
– Честно.
– Да. Считаю. Потому что это было слишком удобно. Слишком вовремя. И потому что у неё не было даже тени сожаления в глазах.
Алексей вздохнул.
– Знаешь, я тоже начинаю так думать. И это… неприятно.
– Понимаю. Но лучше знать правду, чем жить в иллюзиях.
Они сидели рядом, держась за руки. И Марина вдруг поняла, что это и есть семья. Не праздничный стол с оливье и селёдкой под шубой. Не традиции, которые передаются из поколения в поколение. А два человека, которые готовы быть честными друг с другом. Готовы защищать свою общую жизнь. Готовы расти и меняться.
Новый год только начался. И он будет другим. Может быть, сложным, может быть, болезненным. Но своим.
***
Десятого января Марина вернулась на работу. Сидела в офисе, разбирала документы, отвечала на звонки. Коллеги спрашивали, как встретила Новый год. Она отвечала коротко: «Необычно».
В обед позвонила Ира.
– Ну как ты? Выжила?
– Выжила, – Марина вышла покурить на балкон. – Знаешь, Ир, странная штука. Вроде бы всё плохо закончилось. Свекровь обиделась, муж растерян, праздник испорчен. Но мне… легко. Впервые за долгое время.
– Это потому что ты наконец сказала правду. Освободилась от необходимости притворяться.
– Наверное. Теперь вот думаю, что дальше. Как строить отношения с Галиной Петровной. Захочет ли она вообще их строить.
– Захочет. Дай ей время. Она же мать, для неё сын важен. А раз сын с тобой, значит, ей придётся принять новые правила игры.
– А если не примет?
– Тогда это её потеря. Но я думаю, примет. Просто не сразу.
Марина затушила сигарету, вернулась в офис. Работа помогала не думать. Цифры, отчёты, бумаги. Всё понятно, всё по правилам. Не то что в жизни, где правила приходится устанавливать самой.
Вечером дома она приготовила ужин. Простой: курица с овощами. Они с Алексеем сели за стол, ели молча.
– Мариш, – сказал он вдруг. – Я тут подумал. Может, нам на следующий Новый год вообще никого не звать? Встретить вдвоём?
Марина улыбнулась.
– Можно и так. Но знаешь, я не против гостей. Я против того, чтобы гости становились хозяевами.
– Понял. Тогда, если родители приедут, мы заранее обсудим меню. Вместе. И ты приготовишь свою индейку, а мама своё оливье. И всё будет на столе.
– Именно, – Марина потянулась через стол, взяла его за руку. – Вместе. Это ключевое слово.
Он улыбнулся. Первый раз за много дней по-настоящему улыбнулся.
И Марина поняла, что они справятся. Не сразу, не легко, но справятся. Потому что они наконец начали говорить друг с другом честно. Потому что она перестала молчать и терпеть. Потому что он начал слышать.
Двадцатого января позвонила Галина Петровна. Марина была дома одна, Алексей на работе. Она долго смотрела на высветившийся номер, потом ответила.
– Алло.
– Марина, это я, – голос свекрови был напряжённым, но не злым. – Можем поговорить?
– Конечно.
– Я тут много думала. О том, что ты сказала. И Алёша мне тоже объяснял. Я… наверное, правда перегнула палку. Вошла в ваш дом и начала всё переделывать. Я просто хотела помочь, понимаешь? Накормить вас, позаботиться. Как всегда.
– Я понимаю, Галина Петровна. И я благодарна. Правда. Просто мне хотелось, чтобы вы спросили меня. Чтобы мы вместе решили, как организовать праздник.
– Да, я поняла. Это справедливо. Просто для меня это непривычно. Я всегда была главной на кухне, все слушались. А тут вдруг оказалось, что я не главная. Обидно, знаешь.
– Знаю. Но, Галина Петровна, вы для меня не чужой человек. Вы мама Лёши, вы важная часть нашей семьи. Просто я тоже хочу быть частью этой семьи, а не просто тенью.
Галина Петровна помолчала.
– Ладно. Давай попробуем. В следующий раз, когда приедем, я заранее спрошу, что ты планируешь готовить. И мы вместе решим, кто что делает. Идёт?
– Идёт, – Марина почувствовала, как внутри что-то тёплое разливается. – Спасибо.
– И насчёт индейки. Извини. Я правда… ну, я не нарочно. Но, наверное, подсознательно хотела, чтобы её не было. Глупо, да?
– Бывает. Главное, что вы это признали.
– Признала. Ну ладно, Мариночка. Передай Алёше, что я звонила. И что мы… в порядке.
– Обязательно передам.
Они попрощались. Марина положила трубку, села на диван. Улыбалась. Получилось. Они смогли. Поговорили, поняли друг друга. И теперь будет по-другому.
Вечером, когда Алексей вернулся, она рассказала ему о звонке.
– Правда? – он не верил своим ушам. – Мама извинилась?
– Ага. И согласилась, что в следующий раз будем планировать вместе.
Алексей обнял её, крепко, долго.
– Мариш, я так рад. Я думал, всё развалится. А ты смогла. Ты была сильной, когда я был слабым.
– Мы были сильными вместе, – поправила она. – Ты меня поддержал, когда это было важно. Спасибо.
Они стояли на кухне, обнявшись, и за окном шёл снег. Тихо, мягко. Новый год уже не был новым, он стал обычным январём с его морозами и буднями. Но для Марины он остался особенным. Потому что в этом январе она нашла себя. Отстояла своё право быть собой. И это было дороже любого праздничного стола.
Она подошла к холодильнику, достала остатки продуктов.
– Знаешь, – сказала она, – я тут подумала. На следующий Новый год я всё-таки приготовлю индейку. Большую, красивую, с апельсиновым соусом. И пусть на столе будет и оливье твоей мамы. И моя руккола. И всё вместе. Как должно быть в настоящей семье.
Алексей улыбнулся.
– Так и сделаем. А сейчас что будем готовить?
– Обычный ужин. Для нас двоих. В нашем доме.
