– Антош, ну скажи мне честно. Вот этот свитер, да? Или лучше тот, серый?
Марина стояла посреди комнаты, окружённая горой одежды. На кровати лежали четыре свитера, две пары джинсов, три кофты и ещё что-то, завёрнутое в пакет. Антон сидел на краю кровати, и лицо у него было такое, каким бывает у людей, которые хотят сказать что-то важное, но не знают, с какого конца начать.
– Мне всё равно, какой свитер.
– Тебе всё равно, потому что ты не понимаешь. Это первый раз, Антон. Первый. Как я приеду, так она меня и запомнит.
– Марин, она не будет смотреть на свитер.
– А на что она будет смотреть?
Антон помолчал секунду. Потом всё-таки сказал:
– На руки. Мать всегда смотрит на руки.
Марина уставилась на свои руки. Маникюр она сделала три дня назад: аккуратные овальные ногти, покрытые пыльно-розовым гелем. Хорошая работа, держится крепко, ногти ровные.
– И что не так с руками?
– Да ничего не так. Я просто говорю.
– Нет, ты не просто говоришь. Ты что-то имеешь в виду. Давай прямо.
Антон встал, взял серый свитер и перекинул его ей:
– Вот этот бери. Тёплый. И джинсы плотные, не скинни эти свои. Там ещё холодно, в апреле земля не прогрелась. И сапоги возьми нормальные, а не те белые, в которых ты на прогулки ходишь.
– Ты мне диктуешь, что одевать?
– Я тебе говорю, что там будет холодно и грязно. Это разные вещи.
Марина медленно взяла серый свитер. Подержала в руках, сложила обратно на кровать.
– Антон. Она не хочет меня видеть, да?
– Господи, Марин.
– Нет, скажи. Ты вот так на взводе, я вижу. Ты уже три дня какой-то… Она против меня?
Антон сел обратно. Потёр лицо ладонями, и Марина заметила, что руки у него чуть вздрагивают, и это её почему-то испугало больше, чем все свитеры вместе взятые.
– Она не против тебя. Она вообще не против ничего. Она просто… мать у меня простая, Марин. Деревенская. Не жди от неё объятий и «добро пожаловать» с блёстками. Что скажет, то и есть. Что думает, то и говорит. Без украшений.
– Это ты сейчас пытаешься меня подготовить?
– Это я пытаюсь, чтобы ты не обиделась на то, что не надо обижаться.
Марина смотрела на него молча. За три года они вместе пережили много всего: переезд, ссоры, его командировку, её провальный проект на работе, который чуть не стоил ей места. Она знала его взгляды, знала, когда он тревожится, когда злится, когда притворяется спокойным. Сейчас он притворялся.
– Ты боишься этой поездки, – сказала она тихо. Не вопрос, просто факт.
Антон не ответил сразу. Потом:
– Я просто хочу, чтобы всё было нормально.
– А что, может быть не нормально?
– Марин. Пакуй сумку.
– Антон.
– Всё будет хорошо. Просто… дай ей время. Она не умеет иначе. Ладно?
Марина смотрела на него ещё секунду. Потом молча начала складывать серый свитер в сумку. Белые сапоги оставила стоять у стены. Достала из шкафа старые ботинки на низком ходу, которые она купила два года назад для дачи и с тех пор ни разу не надевала. Они были некрасивые, грубоватые, надёжные.
Антон смотрел на эти ботинки и как-то выдохнул, будто ему полегчало.
– Молодец, – сказал он.
– Не надо так говорить. Как будто я собака, которая команду выполнила.
– Прости. Я не то имел в виду.
– Знаю, – сказала Марина. – Знаю, что не то.
Она закрыла сумку. Посмотрела на белые сапоги у стены. Розовый маникюр на её руках блестел в свете лампы.
– Антош.
– Ну?
– Если мне там будет совсем плохо, ты скажешь мне об этом честно. Не будешь делать вид, что всё прекрасно.
– Скажу.
– Обещаешь?
– Обещаю.
– Ладно, – сказала она. – Тогда едем.
***
Дорога заняла три с половиной часа. Первые два они разговаривали, потом Марина задремала, привалившись к стеклу, и Антон ехал молча, и думал о том, что помнит эту дорогу наизусть: вот здесь поворот на Михайловку, вот заброшенный коровник за лесополосой, вот синяя водонапорная башня, которую красили раз в десять лет и которая всегда стояла как маяк, значит, почти приехали.
Марина проснулась, когда они съехали с асфальта на грунтовку. Машину тряхнуло.
– Уже? – спросила она сонно.
– Скоро. Пять минут.
Она посмотрела в окно. За окном был апрель, настоящий деревенский апрель: серое небо, голые ветки, земля чёрная и мокрая после таяния, кое-где вдоль дороги лежали последние истончившиеся куски снега, похожие на застиранные тряпки.
– Красиво, – сказала Марина неожиданно для себя.
– Ты серьёзно?
– Ну вот так, по-своему. Честно как-то.
Антон посмотрел на неё сбоку. Она не улыбалась, просто смотрела в окно. Он снова смотрел на дорогу.
Дом появился внезапно, за поворотом: серый, бревенчатый, с синими наличниками. Огород ещё не тронутый, чёрный. Забор деревянный, покрашен давно, краска кое-где облупилась. Во дворе стояла поленница, аккуратная, высокая. У калитки, скрестив руки на груди, стояла женщина.
Невысокая. В тёплом тёмном платке. В резиновых сапогах. Смотрела на подъезжающую машину без всякого выражения.
– Это она? – спросила Марина.
– Она.
Марина сглотнула.
***
Они вышли из машины. Антон первый, Марина за ним. Таисия Ивановна стояла, не двигаясь навстречу. Просто ждала.
– Мам. – Антон подошёл, обнял её коротко, по-мужски. Она похлопала его по спине. Раз, два. Отстранилась.
– Приехал. – Голос у неё был низкий, немного хрипловатый. – С дороги есть хотите, небось.
– Хотим, – сказал Антон.
Таисия Ивановна перевела взгляд на Марину. Взгляд был прямой, без приветливости, но и без враждебности. Просто смотрела. С ног до головы, медленно, как смотрят на вещь, которую собираются купить: изучая, а не рассматривая.
Марина выдержала взгляд. Сделала шаг вперёд.
– Здравствуйте, Таисия Ивановна. Я Марина.
– Вижу, что Марина, – сказала та. – Антошка говорил. Проходите в дом, что стоять-то.
Она повернулась и пошла к крыльцу.
Марина на секунду встала, потом тихо, почти неслышно, сказала Антону:
– Нормально.
– Это хорошее начало, – так же тихо ответил он.
В доме пахло щами, немного табачным дымом, что ли, но нет, не тем, Марина принюхалась, это что-то другое, пряное и немного горьковатое. Она потом узнает, что Таисия Ивановна обрабатывала погреб от вредителей, жгла какую-то траву, и запах ещё не выветрился. В доме было прохладно, не ледяно, но прохладно, как бывает, когда печь топили утром, а к вечеру она подостыла.
Кухня была большая, деревенская: стол, покрытый клеёнкой, четыре стула, шкаф с посудой, русская печь в углу. На плите стояла кастрюля. На подоконнике рассада в ящиках: зелёная, плотная, уже довольно высокая.
– Садитесь, – сказала Таисия Ивановна, не оборачиваясь, орудуя у плиты.
Они сели. Антон сразу, привычно, облокотился на стол. Марина аккуратно, на самый краешек стула.
– Мам, нам сумки занести надо ещё.
– Занесёшь. Сначала поешьте.
На стол появились миски. Щи, настоящие, густые, с капустой и мясом. Хлеб, нарезанный крупными кусками. Сметана в маленькой баночке.
Марина посмотрела на миску. Она не особо любила щи, точнее, не умела их любить, потому что щи она ела только из пакетиков или из кафе, где они были жидкие и кисловатые. Эти выглядели иначе.
– Спасибо большое, – сказала она.
Таисия Ивановна, которая уже садилась напротив, взглянула на неё коротко:
– Ешь, чего спасибкать. Спасибо после скажешь.
Марина взяла ложку.
Щи оказались очень хорошими.
Какое-то время ели молча. Таисия Ивановна не ела, только сидела и наблюдала, как едят они, изредка подкладывала хлеб на тарелку к Антону.
– Как дорога? – спросила она.
– Нормально, – ответил Антон. – Грунтовку подразбило немного.
– Каждый год одно и то же, – сказала она. – Просили сколько раз асфальт положить. Куда там. Ладно.
Помолчала.
– Ты, – это она к Марине, без предисловий, – в городе кем работаешь?
– В рекламном агентстве. Менеджер проектов.
– Это что значит?
– Ну, я веду рекламные кампании. Слежу за сроками, за задачами, работаю с клиентами.
– За бумагами сидишь, – констатировала Таисия Ивановна. Без осуждения, просто уточнение.
– Ну, в основном да.
– Понятно.
Пауза.
– Руки-то береги, – вдруг сказала она.
Марина не сразу поняла, к чему это. Потом увидела, как взгляд Таисии Ивановны снова останавливается на её руках с розовым маникюром.
– Маникюр, что ли? Дорогой, наверное.
– Не особо.
– У нас тут мигом сойдёт. Земля сходит, – сказала та. – Ну да это дело твоё.
Антон чуть напрягся, Марина это почувствовала, хотя он и не сделал ничего видимого.
– Мам, покажи, что по огороду планируешь в этот раз, – он перевёл тему быстро и ловко, как умел.
– Успеется, – отмахнулась Таисия Ивановна. – Сначала крышу на сарае посмотрите. Прогнила одна жердь, боюсь, весь настил потянет.
– Посмотрим.
– Сегодня?
– Ну, светло ещё, можно.
– Хорошо.
Она встала, убрала свою чашку. Кивнула Марине:
– Допивай, не торопись. Потом посуду сполосни, мойка вон там. Воду не трать попусту, у нас колодезная, насос слабоват.
И вышла.
Марина смотрела на мойку. Потом на Антона.
– Это она меня попросила помочь? – тихо спросила она.
– Это она тебе сказала, что делать, – так же тихо ответил он. – Для неё это одно и то же.
***
Тарелку Марина разбила через два часа после приезда.
Всё произошло нелепо и быстро. Она убирала со стола, хотела показать, что не белоручка, взяла сразу три миски, одна выскользнула, удариллась об угол стола и раскололась на полу ровно на две половины.
Грохот в тихом доме получился оглушительным.
Марина замерла. Таисия Ивановна стояла у плиты и молчала. Секунда. Две. Три.
– Подбери, – сказала она наконец.
– Простите, я…
– Подбери и выброси. В ведро, под раковиной.
Голос был ровный. Никакого повышения тона. Марина наклонилась, подобрала осколки, пошла к ведру. Руки слегка дрожали.
– Осторожней, – добавила Таисия Ивановна. – Края острые, порежешься.
Марина выбросила осколки. Выпрямилась. Сказала в пространство, ни к кому особо:
– Это была старая тарелка?
– Это была тарелка, – ответила Таисия Ивановна. – Всё, не думай об этом.
И больше ничего. Вернулась к своему делу. Марина стояла посреди кухни и не знала, что хуже: если бы на неё накричали или вот это молчание, в котором она не могла понять ровным счётом ничего.
Антон, вошедший с улицы, увидел её лицо и сразу всё понял.
– Что случилось?
– Тарелку разбила, – сказала Марина.
– И всё?
– Всё.
Он посмотрел на мать. Та не обернулась.
– Ладно, – сказал он Марине тихо. – Пойдём сумки разберём.
Они прошли в комнату, которую Таисия Ивановна называла «горница», хотя это была просто небольшая комната с кроватью, шкафом и круглым ковром на полу. Кровать была застелена с военной точностью.
– Антон, – сказала Марина, когда он закрыл дверь. – Она меня не любит.
– Марин.
– Нет, серьёзно. Она смотрит на меня вот так, – она показала взглядом, как смотрит Таисия Ивановна. – Как будто я что-то лишнее в этом доме.
– Она так на всех смотрит.
– На тебя нет.
– Я сын, это другое.
– Очень удобная позиция.
– Марин, пожалуйста.
Она села на кровать. Сложила руки на коленях. Посмотрела на розовые ногти.
– Сходит маникюр. Она права.
– Плевать на маникюр.
– Я же не про маникюр, – сказала Марина. – Я вообще-то про другое.
Антон сел рядом. Взял её руку в свою.
– Дай ей время. Ладно? Просто дай.
– Сколько?
– Столько, сколько нужно.
Марина смотрела в окно. За окном было серое небо и голые ветки, и где-то далеко кричала ворона.
– Ладно, – сказала она. – Ладно.
***
Вечером она попыталась помочь топить печь.
Антон уже ушёл смотреть крышу сарая, смеркалось, Таисия Ивановна принесла дрова и начала укладывать их в топку. Марина стояла рядом и смотрела.
– Помочь? – спросила она.
– Умеешь?
– Нет, но я могу попробовать. Покажите.
Таисия Ивановна помолчала. Потом, не говоря ничего, дала ей несколько тонких поленьев.
– Складывай колодцем. Вот так.
Марина попробовала. Поленья не хотели лежать ровно, косились, рассыпались. Она переложила. Снова. На третий раз получилось что-то отдалённо похожее на то, что показала Таисия Ивановна.
– Не так, – сказала та. Забрала поленья, переложила сама, быстро и точно. – Видишь? Между ними должен быть воздух, иначе не займётся.
– Поняла.
– Бумагу дай. Вон там.
Марина подала газету. Таисия Ивановна скомкала её, сунула под дрова, поднесла спичку.
– А растопку сначала, – пояснила она, не глядя на Марину, как будто говорила сама себе. – Щепки вон в ящике. В следующий раз сначала щепки, потом поленья, потом бумагу сверху. Запомнила?
– Запомнила.
Пламя занялось. Таисия Ивановна закрыла заслонку.
– Сквозняк оставь, пусть тянет. Через полчаса прикроешь вот эту вот, – она показала рычажок. – Сразу не закрывай, угорит.
– Хорошо. – Марина смотрела на огонь. – Таисия Ивановна, спасибо, что показали.
Женщина обернулась на неё. Взгляд был такой же прямой, изучающий.
– Городские, они всего не знают, это ничего, – сказала она. – Главное, чтоб учиться не гордились.
И вышла с кухни.
Марина осталась стоять у печи. Смотрела на огонь за стеклом. Это было что-то, решила она. Это было что-то вроде.
***
Ноги она промочила утром, совершенно по-дурацки. Вышла на огород, Антон позвал её посмотреть на теплицу, земля с виду казалась просто влажной, а оказалась сверху подмёрзшая ночью, а под коркой совершенно раскисшая. Нога ушла по щиколотку. Ботинок оказался старый и не такой крепкий, как казалось. Ноги промокли основательно.
Таисия Ивановна увидела, когда они вернулись.
– В чём пришла? – спросила она, глядя на грязные мокрые ботинки.
– Промочила ноги. Нечаянно.
Та коротко хмыкнула. Не с насмешкой, скорее с тем особым видом, который говорит: «Я же говорила». Хотя про ботинки конкретно она ничего не говорила, это Антон говорил, но результат вышел тот же.
– Переобуйся, у меня есть тапки тёплые. Носки сухие есть?
– Есть.
– Переоденься и иди сюда.
Марина переоделась. Пришла на кухню в шерстяных носках и домашних тапках Таисии Ивановны, несколько великоватых. Та уже грела что-то на плите, какое-то молоко или отвар, Марина не разглядела.
– Сядь.
Марина села.
– Чай горячий выпьешь с малиной. И ноги вечером попарим. Вовремя вспомнила про болеть, апрель это не лето.
– Я не собираюсь болеть, – сказала Марина.
– Правильно, и не болей. Для этого вот чай и попаришь ноги.
Спорить было не с чем. Марина взяла чашку. Чай оказался с малиновым вареньем, густым и тёмным, немного терпким.
– Антошка вот тоже, – сказала вдруг Таисия Ивановна, садясь напротив. – В детстве вечно в лужи. Каждую осень с соплями ходил. Один раз так промок, что три дня с температурой лежал. Я его горчицей, грела, отварами поила. Орал, не хотел пить. – Она чуть усмехнулась. – А потом говорит: «Мам, а можно ещё того отвара?» Вкусный стал.
Марина улыбнулась. Это был первый раз за двое суток, когда Таисия Ивановна рассказывала что-то просто так, не по делу.
– Он и сейчас упрямый, – сказала Марина.
– Знаю, что упрямый. Это в него. – Пауза. – И в меня тоже.
Молчание было другим. Не напряжённым, просто молчанием.
– Он хороший, – сказала Марина тихо. – Антон. Я знаю, что это… ну, вам, наверное, всё равно, что я думаю. Но я хочу, чтоб вы знали.
Таисия Ивановна посмотрела на неё. Долго, внимательно.
– Не всё равно, – сказала она наконец. И встала. – Картошку пойду достану. Сегодня сделаю с тушёнкой, Антошка любит.
***
Вечером было то, чего Марина не ожидала совсем.
Она действительно заболела. К ужину уже чувствовала знакомое неприятное покалывание в горле, а после ужина начался озноб. Не сильный, но заметный. Антон потрогал её лоб.
– Тёплый. Ложись.
– Я нормально.
– Марин.
– Я правда нормально, просто чуть зябко.
Таисия Ивановна стояла в дверях. Смотрела.
– Растяпа, – сказала она. Без злобы, с каким-то особым интонационным ударением, которое означало не осуждение, а что-то вроде: «Ну вот, случилось, как я и думала». – Иди ложись. Антон, принеси дров, я печь натоплю, пусть прогреется горница.
– Мам, не надо…
– Иди за дровами, я сказала.
Марина легла. Кровать была мягкая, подушка пахла чем-то домашним, тёплым. Горница нагревалась медленно, но верно. Таисия Ивановна появилась через полчаса с тазом, в котором дымилась горячая вода.
– Ноги парить, – сказала она. – Ставь, пока горячая.
– Таисия Ивановна, правда, не надо, я просто…
– Ставь ноги, тебе говорят.
Марина поставила ноги в таз. Горячая вода обожгла приятно. Таисия Ивановна поставила на тумбочку ещё один стакан, тёмный отвар, пахнущий травами.
– Пей.
– Что это?
– Ромашка, шиповник, липа. Не отрава. Пей.
Марина выпила. Отвар был горький немного, но горло сразу стало чуть легче, или ей так показалось.
Таисия Ивановна присела на стул у кровати. Взяла полотенце, налила из кувшина холодную воду, сложила.
– Это зачем? – спросила Марина.
– На лоб потом. Температура если поднимется.
– Вы что, собираетесь всю ночь здесь сидеть?
Таисия Ивановна посмотрела на неё с таким видом, как смотрят на вопрос, который не заслуживает ответа.
– Антошка, иди спать, – сказала она сыну, который стоял в дверях.
– Мам, я сам посижу.
– Иди спать. Ты завтра крышу доделывать будешь, тебе силы нужны. Иди.
Антон посмотрел на Марину. Та слегка кивнула. Он ушёл.
Они остались вдвоём, Таисия Ивановна и Марина. Печь гудела тихо. Горница наполнялась теплом.
– Вы не обязаны, – сказала Марина тихо. – Вы понимаете, что не обязаны?
– Я знаю, что я обязана, а что нет. Помолчи, дай поспать попробуй.
Марина закрыла глаза. Через какое-то время, уже совсем полусонная, она почувствовала, как холодное полотенце легло на лоб, аккуратно, без лишних движений. Руки были сухие и твёрдые, с грубой кожей, и они делали всё быстро и умело, и в этой умелости было что-то очень успокоительное.
– Таисия Ивановна, – пробормотала Марина, не открывая глаз.
– Ну.
– Вы злая или нет?
Пауза. Долгая.
– Не знаю, – сказала та, и в голосе её было что-то такое, чего Марина ещё не слышала. Не мягкость, нет. Усталость. Просто усталость. – Сама не знаю уже. Спи давай.
Марина спала.
Таисия Ивановна сидела рядом, меняла компресс, прислушивалась к дыханию. За окном была деревенская ночь, совершенно тихая, только ветер иногда задевал ставню. Лицо у неё в этой тишине было другим, без дневной жёсткости, просто усталое, пожилое лицо женщины, которая привыкла делать то, что надо, молча и без разговоров.
***
Утром Марина проснулась с лёгкой головой. Горло ещё немного побаливало, но того ломящего состояния уже не было. Температуры не было вовсе.
Таисия Ивановны в комнате не было. Стул у кровати стоял пустой. На тумбочке оставался стакан с остатками отвара и сложенное полотенце.
Марина встала, умылась, причесалась. Маникюр, как и предсказывала Таисия Ивановна, сошёл в двух местах: сказалась вода, печь, картошка, которую она чистила вечером первого дня. Руки были обветренные немного, не городские уже.
На кухне пахло блинами.
Таисия Ивановна стояла у плиты. Обернулась, когда Марина вошла.
– Живая, – констатировала она.
– Живая. Спасибо.
– Садись есть. Блины со сметаной.
Антон уже сидел за столом, смотрел на Марину с облегчением.
– Как ты?
– Хорошо. Правда хорошо.
Она села. Взяла блин, свернула. Таисия Ивановна поставила перед ней отдельную чашку с каким-то отваром.
– Ещё выпей. На всякий случай.
– Хорошо.
– Горло не дери сегодня. На улицу в куртке, не в кофте.
– Хорошо.
– И в сапоги резиновые переобуйся, Антошкины малые, там в сенях стоят. Велики будут, но лучше, чем те твои.
– Хорошо, Таисия Ивановна.
Пауза. Таисия Ивановна смотрела на неё.
– Таися, – сказала она вдруг.
– Что?
– Таися, говорю. Таисия Ивановна это долго. Можно просто Таися.
Антон за столом чуть приподнял голову. Посмотрел на мать. Ничего не сказал.
– Спасибо, – сказала Марина. – Таися.
Таисия Ивановна отвернулась к плите.
***
После завтрака Антон ушёл доделывать крышу. Марина осталась помогать на кухне. Они работали рядом молча: Таисия Ивановна лепила вареники, Марина помогала, неловко поначалу, слеплять края, Таисия Ивановна показала один раз, как надо прижимать, и больше не повторяла, просто иногда брала неудачный вареник и переделывала молча.
Марина это заметила: она не говорила «неправильно» или «дай я сама». Просто брала и делала, без слов, без объяснений. Будто это само собой разумелось.
– Таися, – сказала Марина после долгого молчания. – А вы давно здесь живёте?
– Родилась тут, – ответила та. – Никуда не уезжала, только один раз, в областную, на курсы. Три недели. Больше не надо было.
– И не хотелось уехать?
– Куда?
– Ну, в город. Многие ведь уезжали.
– Многие, – согласилась Таисия Ивановна. – Уехали, а потом что? Кто вернулся, кто нет. Я тут жила, тут и оставаться. Земля, дом. Это не бросают.
– А когда одиноко?
Руки не остановились. Продолжали лепить.
– Когда мужа не стало, вот тогда. – Она говорила ровно, без паузы, без надрыва. – Семь лет уже. Сердце у него. Он у меня всегда сильным был, а сердце вот не вышло сильным. Быстро. Один день.
Марина перестала лепить.
– Простите.
– Не за что прощать, это не ты сделала. – Таисия Ивановна подвинула к ней новую порцию теста. – Лепи давай. Антошку надо накормить, он с этой крышей к обеду устанет.
Они лепили дальше.
– Он его помнит? – спросила Марина тихо. – Антон, отца?
– Помнит. Мал был, но помнит. – Пауза. – Отец его учил всему. Вот топор держать, вот гвоздь забить. Он серьёзный был, Коля. Без лишних слов. Что надо, покажет, молча. Антошка в него. – Она посмотрела куда-то в сторону окна. – Только разговорчивее вырос. Это уже в меня, наверное, хотя я тоже… – Она замолчала. Потом: – Ладно. Хватит языком молоть, лепи ровнее.
Марина лепила. Руки уже делали это лучше, с каждым вареником ровнее.
***
После обеда случилось то, что Марина потом долго вспоминала.
Антон возился на крыше, они с Таисией Ивановной вышли во двор, чтобы подать ему что-то, какой-то инструмент, и Марина, торопясь, схватилась рукой за торчащий из забора гвоздь. Поняла только тогда, когда почувствовала резкую боль и увидела кровь на ладони.
– Стой, – сказала Таисия Ивановна немедленно. Взяла её руку, осмотрела. – Глубоко не взяла, но надо перевязать. Идём.
В доме она действовала быстро и точно: промыла, чем надо, из аптечки на полке, перевязала. Руки у неё двигались уверенно, без лишних движений. Марина сидела и смотрела, как эти жёсткие, натруженные руки делают перевязку аккуратно, почти нежно, хотя само слово «нежно» никак не вязалось с Таисией Ивановной.
– Больно? – спросила та.
– Терпимо.
– Терпи. Сейчас заклею лейкопластырем, и всё. – Она закончила. Отпустила руку. – Вот.
– Спасибо.
Таисия Ивановна смотрела на её руку.
– Красота, – сказала она, – она до первого дела. А вот руки целыми беречь надо. Ими жить.
Марина подняла голову. Таисия Ивановна уже собирала аптечку, не смотрела на неё.
– Ими жить, – повторила Марина. – Да.
– Антошке не говори, будет нервничать и крышу недоделает. Потом скажешь.
– Хорошо.
Таисия Ивановна поставила аптечку на полку.
– Маникюр твой совсем сошёл, – сказала она, не оборачиваясь. И в этих словах не было никакого торжества, просто наблюдение.
– Да, – сказала Марина. – Сошёл.
– Вот и хорошо. Теперь руки видны настоящие.
Марина посмотрела на свои руки. Обветренные, с несошедшим пластырем на ладони, с остатками геля только у основания ногтей. Правда, настоящие.
***
Вечером последнего дня они были на кухне вдвоём.
Антон ушёл к соседу, Петровичу, по какому-то старому делу, обещал через час вернуться. Таисия Ивановна пила чай. Марина помогала ей раскладывать что-то по банкам, прошлогодние заготовки перебирали, смотрели, что осталось. Работа была простая, неспешная.
– Завтра уедете, – сказала Таисия Ивановна.
– Да. Антону на работу послезавтра.
– Понятно.
Пауза.
– Огород у меня в этом году большой, – сказала она. – Картошку думаю расширить. Помидоры свои посажу, в прошлом году покупные брала, они несладкие.
– Помидоры трудно, наверное, здесь растить?
– Трудно. Зато свои.
Марина кивнула. Они помолчали.
Потом Таисия Ивановна, не предупредив, встала и вышла из кухни. Вернулась через несколько минут с небольшой коробкой из-под обуви, старой, с потёртыми углами. Поставила на стол. Открыла. Марина увидела фотографии, много, разных форматов, чёрно-белые и цветные.
Таисия Ивановна взяла одну. Протянула.
– Вот.
На фотографии стояли двое у какого-то забора. Молодая женщина с тёмными волосами, смеётся, и мужчина рядом, серьёзный, большой, рука у него лежит у неё на плече.
– Это вы? – спросила Марина.
– Я. И Коля. Первый год как поженились.
Марина смотрела на фотографию. Молодая Таисия Ивановна была красивой, это было очевидно, с правильными чертами лица, и смеялась она там открыто, без всяких оговорок.
– Вы красивая были.
– Была, – согласилась та, без кокетства. – Коля говорил, что красивая. А я смеялась, думала, льстит. Он не умел льстить. – Она взяла другую фотографию. – Вот Антошка. Три года. Упал с крыльца, нижней ступеньки, плачет, а рот закрывает руками. Стыдно ему было реветь. Три года.
Марина улыбнулась. Антон на фотографии был круглощёкий, насупленный, именно таким, каким она его себе и представляла в детстве.
– Он и сейчас так же, – сказала она. – Когда расстраивается, молчит. Думаешь, что злится, а он просто… не умеет говорить.
– В Колю, – повторила Таисия Ивановна. Взяла ещё фотографию, вгляделась. – Этот год не очень получился. Корова заболела, потом крыша потекла. Коля работал, я работала, Антошку некогда было… – Она помолчала. – Некогда баловать. Может, надо было больше. Не знаю.
– Он не обижается, – сказала Марина тихо.
– Ты откуда знаешь?
– Он рассказывал. Про детство, про вас. Не жалуется, просто рассказывает. Говорит, вы его научили, что если надо, значит надо.
Таисия Ивановна помолчала. Уложила фотографии обратно.
– Мужика кормить надо, – сказала она вдруг, совсем не в тему, а потом посмотрела на Марину. – Это я в первый день сказала, слышала?
– Слышала.
– Не то имела в виду.
– Я понимаю.
– Я имела в виду, – она говорила неловко, подбирая слова, как человек, который давно не говорит о том, о чём сейчас говорит, – что за ним смотри. Он умеет работать, умеет молчать, умеет терпеть. Вот это умеет хорошо. А говорить, когда ему плохо, не умеет. Ты замечай сама. Без слов.
Марина смотрела на неё.
– Таися, – сказала она. – Вы мне это говорите?
– Кому ж ещё.
Это была, наверное, самая длинная речь из всего, что Таисия Ивановна говорила ей за эти три дня. И Марина это понимала.
– Я буду замечать, – сказала она.
Таисия Ивановна кивнула. Встала, снова подошла к шкафу. Достала что-то, завёрнутое в чистую тряпочку, положила на стол перед Мариной.
– Вот.
Марина развернула. Это была ложка, деревянная, большая, ручка у неё была тёмная от времени, отполированная от долгого использования. На черенке было вырезано что-то простое, не буквы, просто узор.
– Это… старая?
– Свадебная. Мне мать дала. Ей её мать дала. Такая ложка в хозяйстве. – Таисия Ивановна смотрела на ложку. – Антошка кашу любит густую. С маслом. Этой мешать хорошо, она тяжёлая.
– Таися, это же… это семейная вещь. Может, не надо?
– Надо. Куда она мне одной. – Помолчала. – Пригодится.
Марина держала ложку в руках. Деревянная, тяжёлая, тёплая от того, что её долго держали чужие руки, ставшие теперь немного своими.
– Спасибо, – сказала она. – Таися. Спасибо вам за всё.
Таисия Ивановна посмотрела на неё без особого выражения.
– Не заболевай больше, – сказала она. – Из-за тебя не сплю.
И это, наверное, было всё, что можно было сказать.
***
Антон вернулся через час, как и обещал. Нашёл их за столом с чаем. Посмотрел на мать, на Марину, на ложку в руках у Марины. Ничего не спросил.
– Завтра рано выезжаете? – спросила Таисия Ивановна.
– В восемь. Чтоб до темна приехать.
– Я завтра блины поставлю с утра. Поедите нормально перед дорогой.
– Мам, не надо.
– Я сказала, поставлю. Иди руки мой, ужинать будем.
Антон посмотрел на Марину. Та чуть улыбнулась.
Он пошёл мыть руки.
***
Блины были готовы к семи утра. Они завтракали, почти не разговаривали. Таисия Ивановна накладывала блины, Антон ел молча, Марина ела и думала о разном.
Потом Антон пошёл грузить сумки. Таисия Ивановна и Марина остались на кухне, убирали со стола.
– В следующий раз летом приедьте, – сказала Таисия Ивановна. – Огород покажу. Помидоры посмотришь.
– Приедем.
– Если надумаете. Я не тороплю.
– Надумаем. Я обещаю, Таися.
Таисия Ивановна взяла со стола и начала убирать кружки. Марина подхватила свою, понесла к мойке. Они стояли рядом, у раковины.
– Вы хорошая мать, – сказала Марина, не оборачиваясь, глядя на воду. – Я знаю, что вы не любите, когда вот так. Но я говорю правду.
Таисия Ивановна не ответила.
Марина выключила воду. Обернулась.
Таисия Ивановна смотрела в окно. Профиль у неё был жёсткий, как всегда. Но что-то в наклоне головы, в том, как она держала кружку, двумя руками, крепко, было другим.
– Иди вещи доберёшь, – сказала она наконец. – Антошка небось уже ждёт.
***
У машины прощались коротко. Таисия Ивановна стояла у калитки, руки сложены. Антон обнял её, она похлопала его по спине, как в первый день.
– Езжай аккуратно.
– Буду, мам.
– Звони. Ты редко звонишь.
– Буду звонить чаще. Обещаю.
– Обещает он. – Но без злобы.
Потом она посмотрела на Марину. Марина подошла. Не знала, как правильно, и просто обняла её, коротко, аккуратно. Таисия Ивановна стояла секунду, не двигаясь. Потом одна рука слегка, едва заметно, похлопала Марину по плечу. Раз.
– Руки береги, – сказала она.
– Буду беречь.
– И ботинки нормальные купи. Не для вида, а чтоб нога сухая была.
– Куплю.
– Ладно. Езжайте.
Они сели в машину. Марина смотрела в боковое зеркало, как фигура у калитки становится меньше, потом поворот, и её уже не видно.
Антон ехал молча. Грунтовка тряслась под колёсами. Серое утреннее небо над полями.
Марина смотрела в окно. В руках у неё была деревянная ложка, завёрнутая в ту же чистую тряпочку.
Они выехали на асфальт, и сразу стало тише, машина перестала прыгать, дорога выровнялась.
***
Антон ехал долго молча. Потом покосился на неё. Марина смотрела в окно, на поля, на лесополосу, на синюю водонапорную башню вдали.
– Ну как ты? – спросил он осторожно. – Совсем она тебя…
– Знаешь, – перебила Марина, не оборачиваясь. – Она очень тебя любит. Так, как умеет. По-настоящему. Просто мы с тобой разучились такую любовь замечать.
Антон помолчал. Взглянул на неё снова. Она обернулась, и он увидел, что она не плачет, но глаза у неё блестят, и улыбка странная, немного усталая, как у человека, который понял что-то важное и ещё не совсем привык к этому пониманию.
– Стоп, – сказала она вдруг.
– Что? Что случилось?
– Вон ларёк, у дороги. Остановись.
– Зачем?
– Там, – она прищурилась, – там платки были, я видела, когда ехали. Синий был, помнишь? Она на него смотрела, когда мы мимо первый раз проезжали. Вот у окна, синий, в цветочек.
– Марин, ты уверена, что она смотрела?
– Антош. Остановись у ларька.
