Надежда проснулась в полшестого, хотя будильник должен был зазвонить только в шесть. Так всегда бывало перед большими днями, когда впереди маячил длинный список дел. Она полежала минуту, глядя в темноту за окном, потом осторожно, чтобы не разбудить Владимира, выбралась из-под одеяла. Муж что-то пробурчал во сне и повернулся на другой бок.
На кухне Надежда включила свет и прикрыла дверь. Чайник, плита, привычные движения рук. За окном ещё темно, только фонари во дворе светят жёлтыми пятнами на заснеженные машины. Двадцать восьмое декабря. До Нового года три дня, а готово только то, что она успела вчера: тесто для печенья в холодильнике, список покупок на столе.
Владимир появился на кухне около семи, уже одетый, пахнущий одеколоном. Сел за стол, кивнул на чашку с чаем.
— Что сегодня будешь делать? — спросила Надежда, наливая ему чай.
— На завод съезжу, — Владимир взял чашку, не глядя на неё. — Документы надо отдать. Вечером вернусь.
— Я про ужин спрашиваю. Что готовить?
— Как всегда, — он пожал плечами, листая газету. — Нормально всё.
Надежда открыла рот, хотела сказать, что «как всегда» — это не ответ, что она вчера делала котлеты, позавчера — рыбу, а три дня назад — тушёное мясо. Но промолчала. Достала из холодильника яйца для омлета.
— Алёша сегодня позвонит, — сказала она, взбивая яйца вилкой. — Говорил, что в выходные приедет.
— Ага, — Владимир не поднял глаз от газеты.
Телефон зазвонил, когда она жарила омлет. Надежда вытерла руки о полотенце, посмотрела на экран. Алёша.
— Алло, сынок.
— Ма, привет! Слушай, я в субботу приеду, ок? Часам к двум буду.
— Хорошо, хорошо, — Надежда улыбнулась, хотя сын этого не видел. — Что тебе приготовить?
— Ну, моё любимое сделаешь? С курой, с грибами, ну ты знаешь.
— Знаю, конечно.
— Отлично! Ма, я побежал, созвон щас. Целую!
Он положил трубку раньше, чем она успела спросить, останется ли он ночевать. Надежда посмотрела на телефон, потом на сковородку, где шипел омлет. Курица с грибами. Значит, надо сегодня на рынок, купить свежих грибов, хорошую курицу. И сметану не забыть.
Владимир доел омлет, допил чай, поднялся из-за стола. Надежда автоматически потянулась забрать его тарелку, но он уже пошёл к двери.
— Вечером буду, — сказал он, натягивая куртку.
— Володя, а ты…
— Что?
— Ничего, — она махнула рукой. — Иди.
Дверь хлопнула. Надежда осталась одна на кухне, с грязной посудой и списком дел в голове. Рынок, готовка, уборка, постирать Володины рубашки, купить ещё ёлочных игрушек, потому что в прошлом году кот разбил половину. И печенье допечь. И позвонить маме, она обижается, если долго не звонишь.
В душе заноза засела, маленькая, но острая. Она всегда там была, эта заноза, но обычно Надежда её не замечала. Только иногда, вот как сейчас, она вдруг начинала ныть.
***
На рынок Надежда поехала после обеда. Автобус шёл долго, петляя по заснеженным улицам. Она сидела у окна, смотрела на знакомые дома, магазины, остановки. Двадцать лет прожила в этом районе, всё тут знала наизусть. Вышла на остановке возле рынка, поправила сумку на плече и пошла к воротам.
Рынок гудел, как улей. Люди толкались между рядами, торговцы зазывали покупателей, откуда-то пахло жареным мясом и хвоей. Надежда прошла мимо палаток с одеждой, мимо цветочников, остановилась у мясного ряда. Выбрала курицу, крупную, с розовой кожей, поторговалась для порядка, хотя знала, что цена честная.
— Ещё что-то? — спросила продавщица, заворачивая курицу в пакет.
— Грибы где свежие?
— Да вон, в конце ряда, у Светки. Она сама собирает, хорошие.
Надежда кивнула, взяла пакет и пошла дальше. Грибы действительно оказались хорошие, крепкие, пахнущие лесом. Она купила полкило, потом сметану, сливочное масло, зелень. Сумка становилась всё тяжелее, плечо начинало ныть. Надо было ещё зайти за мандаринами, Алёша их любил.
Возле палатки с фруктами стоял пожилой мужчина. Худой, в старой куртке с вытертыми локтями, в вязаной шапке. Он смотрел на мандарины, потом на деньги в руке, потом опять на мандарины. Надежда сразу поняла: считает, хватит ли.
— Килограмм взвешайте, — сказала она продавцу, доставая кошелёк.
— Вам абхазские или марокканские?
— Абхазские, — Надежда посмотрела на мужчину. Он отошёл в сторону, сунул деньги в карман.
Продавец насыпал мандарины в пакет, взвесил.
— Двести пятьдесят.
Надежда достала деньги, но вдруг замерла. Мужчина стоял в стороне, смотрел на прилавок с яблоками. В его глазах было что-то такое, что кольнуло её в сердце. Не жалость даже, а что-то другое. Узнавание.
— Подождите, — сказала она продавцу. — Ещё полкило взвесьте. Вот этих, абхазских.
— Вам?
— Нет, — Надежда кивнула на мужчину. — Ему.
Продавец удивлённо глянул, но промолчал, насыпал ещё мандаринов. Надежда заплатила, взяла оба пакета и подошла к мужчине.
— Возьмите, — она протянула ему один пакет. — Угощайтесь.
Он посмотрел на неё, потом на пакет. В его глазах промелькнуло столько всего, что Надежда отвела взгляд.
— Я… спасибо, — он взял пакет, бережно, как что-то хрупкое. — Спасибо вам большое.
— Да ничего, — Надежда улыбнулась, хотя горло вдруг сжало. — Это к празднику. Нового года.
— И вам. Счастливого Нового года.
Она кивнула и быстро пошла прочь, сжимая ручки сумки. Зачем она это сделала? Денег не так много, чтобы раздавать просто так. Но дело было не в деньгах. Когда он взял тот пакет, когда посмотрел на неё с такой благодарностью, в груди что-то сжалось и разжалось. Странное чувство. Как будто увидела саму себя со стороны.
Домой она ехала молча, глядя в окно автобуса. В голове крутилось одно: чужой человек сказал ей спасибо за мандарины. А дома, сколько она ни готовь, ни убирай, ни стирай, никто слова доброго не скажет. Как всегда. Нормально всё.
***
Суббота началась в полседьмого утра. Надежда встала, как обычно, первая. Володя храпел под одеялом, раскинув руки. Она прикрыла дверь спальни и пошла на кухню. Курица лежала в холодильнике, размороженная. Грибы надо было почистить. Сначала грибы, потом курицу начинить, запечь. К двум часам должно поспеть.
Она чистила грибы над газетой, срезая тонкие ломтики ножом. Пальцы двигались сами, без участия головы. В голове был вчерашний рынок. Тот мужчина. Его глаза.
— Ты чего так рано встала? — Володя появился на пороге кухни, потирая лицо. — Суббота же.
— Готовить надо. Алёша приедет.
— А, ну да.
Он налил себе чай, сел к столу, включил телевизор на маленькой полке. Зашумели новости. Надежда резала грибы, слушала краем уха про курс доллара, погоду, какую-то аварию на трассе. Володя пил чай, смотрел в экран. Ни слова ей не сказал. Даже не спросил, чем помочь.
— Володь, — она обернулась. — Ты бы мусор вынес. А то пакет уже полный.
— Ага, щас, — он не отвёл глаз от телевизора.
— Когда щас?
— Ну, после чая.
Надежда вздохнула, отвернулась. После чая обычно означало через час. А то и два. Мусор она вынесет сама, как всегда.
Курица получилась хорошая. Золотистая, с хрустящей корочкой, пахнущая грибами и чесноком. Надежда достала её из духовки ровно без пяти два и поставила на стол. Алёша пришёл в два десять, весёлый, пахнущий морозом и дорогим парфюмом.
— Мам! — он обнял её, поцеловал в щёку. — Как дела?
— Нормально, — Надежда улыбнулась, разглядывая его. Куртка новая, модная. Ботинки дорогие. Хорошо выглядит, сытый, довольный.
— Пап, привет, — Алёша прошёл в комнату, хлопнул Володю по плечу. — Чё, футбол смотришь?
— Ага. Садись, досмотрим.
— Ма, а поесть? — Алёша обернулся.
— Сейчас накрою.
Она накрыла на стол в большой комнате, принесла курицу, картошку, салат. Алёша ел с аппетитом, хвалил, добавлял. Володя ел молча, кивая в такт телевизору. Надежда сидела с ними, пила чай, смотрела на сына. Он рассказывал что-то про работу, про новый проект, про поездку в Москву. Она слушала вполуха, больше наблюдала. Вот он смеётся, машет руками, берёт ещё кусок курицы. Ест и даже не замечает, что она рядом. Что она готовила это с утра, стояла у плиты, чистила, резала, запекала. Для него. Чтобы он приехал и поел своего любимого.
— Мам, ты чё молчишь? — Алёша посмотрел на неё. — Устала?
— Нет, что ты. Нормально.
— Ну и хорошо. Слушай, мам, а ты мне рубашку постираешь? А то я забыл дома, а она мне завтра нужна.
— Какую рубашку?
— Белую, помнишь, которую на день рождения подарила? Она в машине, я принесу.
— Неси, постираю.
Алёша побежал к машине, вернулся с рубашкой, скомканной в пакете. Надежда развернула её, посмотрела на воротник. Жёлтое пятно, похоже, от пота. Надо будет замочить с хозяйственным мылом.
— Спасибо, мам, ты лучшая! — Алёша снова обнял её, чмокнул в щёку. — Ну я побежал, мне ещё к ребятам надо.
— Как побежал? Ты же только приехал.
— Ну да, но у меня планы на вечер. Мам, ну ты же понимаешь.
Она кивнула. Понимала. Он всегда так, приедет, поест, что-то возьмёт и уедет. Как в гостиницу.
— Алёш, а на Новый год приедешь? — спросила она, провожая его к двери.
— Приеду, конечно. Я же всегда приезжаю. Ты там, мам, не готовь много, ладно? А то в прошлом году столько всего было, мы еле доели.
— Хорошо, — Надежда застегнула ему молнию на куртке, как в детстве. — Езжай аккуратно.
— Давай, мам. Пока!
Дверь закрылась. Надежда постояла в прихожей, потом пошла убирать со стола. Володя уже лежал на диване, переключал каналы. Она собрала тарелки, отнесла на кухню, включила воду. Рубашка Алёши лежала на стуле. Надо замочить. Потом постирать, погладить, сложить. Чтобы он завтра приехал и забрал.
Она стояла над раковиной, намыливала рубашку, и в горле снова встал ком. Тот самый, который был на рынке. Почему чужой дедушка, которому она купила мандарины, сказал спасибо три раза, а свой сын, для которого она целое утро стояла у плиты, только скомкал рубашку в пакет и попросил постирать? Почему Володя даже не спросил, вкусно ли было? Почему никто не видит, сколько она делает?
— Надь, — крикнул Володя из комнаты. — Чай принеси!
Она закрыла глаза, сжала кулаки. Потом разжала, вытерла руки и пошла ставить чайник.
***
Тридцать первое декабря должно было быть обычным. Надежда составила список ещё неделю назад. Оливье, селёдка под шубой, холодец, запечённая курица, винегрет, нарезки, закуски. Володя любил холодец, Алёша, оливье. Она сама предпочитала селёдку. Значит, надо было всё.
Утром двадцать девятого она сходила на рынок, купила мясо на холодец, свёклу, морковь, селёдку, колбасу на нарезку. Потом весь день варила холодец, заливала, ставила в холодильник. Тридцатого делала салаты, чистила овощи, резала, смешивала. Руки пахли селёдкой и луком, спина затекла от стояния у плиты.
— Надь, ты там долго ещё? — Володя заглянул на кухню. — Телек плохо показывает, посмотри.
— Володя, я же занята.
— Ну минутку освободись. Там антенну покрутить надо.
Надежда вытерла руки, пошла в комнату, покрутила антенну. Телевизор заработал нормально. Володя кивнул, улёгся обратно на диван. Она вернулась на кухню, к недоделанному винегрету. В голове звучало одно слово: минутку. Минутку освободись. Как будто она тут просто так стоит, от нечего делать.
К вечеру тридцатого всё было почти готово. Оставалось только запечь курицу завтра, перед приходом Алёши. Надежда сидела на кухне, пила чай, смотрела на холодильник, забитый под завязку. Салаты, холодец, нарезки. Она представила завтрашний вечер. Стол, накрытый белой скатертью. Тарелки, вилки, бокалы. Они будут сидеть, есть, смотреть телевизор. Алёша будет рассказывать про работу. Володя будет кивать. Она будет вставать, подносить, подливать. А потом, когда все наедятся и разойдутся, она будет до двух ночи мыть посуду.
Телефон зазвонил. Мама.
— Надюша, ну как ты там? Готова к празднику?
— Готова, мам.
— Молодец. А у меня сил уже нет, если честно. Раньше бы я вам всем наготовила, а сейчас думаю, зачем? Никто же не ценит.
— Мам, не говори так.
— А что не говорить? Правду же. Вкалываешь как лошадь, а они даже спасибо не скажут. Думают, так и надо.
Надежда слушала, и в груди разливалось тепло. Не от радости, а от узнавания. Мама говорила про себя, но это было и про неё, Надежду. Про всех женщин, которые готовят, убирают, стирают, а потом сидят на кухне одни, усталые, невидимые.
— Мам, а ты приезжай к нам. На второе января, например.
— Да ну, что я там забыла? Сама посижу, телевизор посмотрю.
— Не сиди одна. Приезжай.
— Посмотрим. Ладно, дочка, я пошла. Тебе ещё готовить завтра. Не перетруждайся.
— Хорошо, мам. Целую.
Надежда положила трубку и долго сидела, глядя в окно. За окном падал снег, медленно, большими хлопьями. Двор был пустой, только одинокий фонарь светил на скамейку, занесённую сугробом. Красиво. Тихо. А в груди та самая заноза вдруг начала расти, превращаясь во что-то большое и тяжёлое.
Она вспомнила того дедушку на рынке. Его глаза, когда он взял пакет с мандаринами. Он был чужой, совсем чужой, но он увидел её. Поблагодарил. А здесь, дома, её никто не видит. Она как часть интерьера. Как холодильник или плита. Нужная, но незаметная.
***
Тридцать первое декабря началось не так, как обычно. Надежда проснулась и не встала. Лежала, глядя в потолок, слушая, как Володя храпит рядом. В голове было пусто и странно спокойно. Решение пришло само, тихо, без драмы. Она просто поняла: не будет.
Не будет курицы. Не будет праздничного стола. Не будет её, стоящей у плиты весь день, чтобы потом, когда все наедятся, молча убирать и мыть посуду до ночи.
Володя проснулся около восьми, потянулся, сел на кровати.
— Надь, а чё так поздно? — он зевнул, почесал затылок. — Ты чего не встала?
— Встала, — она сидела на кухне, пила чай. Чашка была одна, её. Володя вошёл, посмотрел на плиту. Она была чистая, пустая.
— А завтрак?
— Сделай себе сам, — Надежда спокойно отпила чай.
— Что?
— Сделай сам. Яйца в холодильнике, хлеб в хлебнице.
Володя стоял, хлопая глазами. Потом нахмурился.
— Ты чего психуешь?
— Не психую.
— А чё тогда?
— Устала я, Володь. Очень устала.
Он постоял ещё, потом махнул рукой, достал яйца из холодильника. Разбил их в сковородку как попало, включил плиту. Надежда смотрела, как он неумело орудует лопаткой, как яйца растекаются, подгорают. Он выложил их на тарелку, сел напротив неё.
— Чего смотришь?
— Ничего, — она отвернулась.
Они сидели молча. Володя ел, она допивала чай. Потом он встал, ушёл в комнату, включил телевизор. Надежда осталась на кухне. Открыла холодильник, посмотрела на салаты, на холодец. Всё готово. Только курицу надо запечь. Но она не будет. Решение было твёрдым, как камень.
В час дня позвонил Алёша.
— Мам, привет! Я через час буду, ок?
— Алёша, — Надежда набрала воздуха. — Я сегодня готовить не буду.
— Что? — он засмеялся. — Мам, ты шутишь?
— Нет.
— Как это не будешь? А что мы есть будем?
— Не знаю. Закажите что-нибудь. Или сами приготовьте.
— Мам, ты чё, серьёзно? — голос стал недовольным. — Ты же всегда готовишь на Новый год.
— Всегда. А сегодня не буду.
— Но почему?
— Потому что устала, Алёша. Очень устала.
— Мам, ну это же Новый год! Ты испортишь всем праздник!
Надежда сжала телефон.
— Знаешь, Алёш, а мне, может, тоже хочется праздника. Не того, где я весь день у плиты, а нормального. Где я тоже сижу за столом, отдыхаю, радуюсь.
— Мам, я не понимаю, что происходит.
— И не надо понимать. Приезжай, если хочешь. Но готовить я не буду.
Она положила трубку, и руки задрожали. Страшно стало. Не от того, что она сказала, а от того, что сказала вслух. Назвала вещи своими именами. Сын будет обижен. Володя будет недоволен. Но она не могла больше. Не могла стоять у плиты, варить, жарить, резать, а потом сидеть за столом невидимой.
— Надь, — Володя вышел из комнаты. — Чего ты ему сказала?
— Правду.
— Какую правду?
— Что не буду готовить.
Володя уставился на неё, как на сумасшедшую.
— Ты чего, правда того? Новый год же!
— Вот и приготовь ты. Или Алёша. Руки у вас есть.
— Надежда, прекрати дурить. Иди готовь.
— Нет, — она посмотрела ему в глаза. — Не пойду.
Он стоял, открыв рот. Потом развернулся и ушёл в комнату. Хлопнула дверь. Надежда сидела на кухне, сжав руки в кулаки. В груди колотилось сердце, в горле стоял комок. Но она не плакала. Просто сидела и смотрела в окно, на падающий снег.
***
Алёша приехал в три часа. Вошёл тихо, настороженно, как в минное поле.
— Мам, — он присел рядом с ней на кухне. — Ну чё случилось-то?
— Ничего не случилось, Алёш.
— Как ничего? Ты же сказала, что не будешь готовить.
— И не буду.
— Но почему?
Надежда посмотрела на него. На его красивое, сытое лицо. На дорогую куртку, на модную причёску. Он был хороший, её мальчик. Просто не видел. Как и отец. Не видели, потому что она всегда была. Всегда готовила, убирала, стирала. Молча, без жалоб. И они привыкли.
— Алёша, — она положила руку ему на плечо. — Ты приезжаешь сюда как в ресторан. Поесть, взять чистую рубашку, уехать. Ты хоть раз спросил, как у меня дела? Как я себя чувствую? Устала я или нет?
— Мам, ну я же спрашиваю.
— Нет. Ты говоришь «как дела» и не слушаешь ответ. Потому что тебе всё равно. Ты знаешь, что я скажу «нормально», и этого достаточно.
— Мам, это нечестно.
— Нечестно? — Надежда усмехнулась. — А что честно, Алёш? Что я двадцать лет готовлю, стираю, глажу, и никто даже спасибо не скажет? Что ты приезжаешь, ешь моё любимое блюдо и даже не спросишь, сколько времени я на него потратила?
Алёша молчал, глядя в пол. Надежда вздохнула.
— Я устала быть невидимкой, сынок. Понимаешь? Я не хочу больше быть частью мебели.
— Мам, ну что ты говоришь, какая мебель…
— Именно что мебель. Вы меня не замечаете. Пока всё чисто, вкусно и готово, я не существую. А на рынке неделю назад я купила чужому дедушке мандарины, и он сказал мне спасибо три раза. Три! Его глаза светились. А вы, мои родные, даже не видите, что я делаю.
Алёша сидел, теребя куртку. Потом поднял голову.
— Мам, прости. Я правда не думал…
— Вот именно, не думал, — она встала, подошла к окну. — Никто не думает. Потому что я всегда справляюсь. Всегда всё делаю. И вы решили, что так и должно быть.
— Ну и чё теперь? — это был Володя, он стоял в дверях, хмурый. — Будем весь вечер разбираться, кто виноват?
— Нет, — Надежда обернулась. — Просто сегодня я не буду готовить. Хотите есть, готовьте сами. Или закажите. В холодильнике салаты есть, холодец. Можете это съесть.
— А курица?
— Курицы не будет.
— Надежда, хватит уже, — Володя повысил голос. — Чего ты устроила? Праздник на носу!
— У тебя праздник на носу, — она сказала это спокойно, почти равнодушно. — У меня работа. Как всегда.
Володя открыл рот, закрыл. Алёша сидел, глядя то на мать, то на отца. Тишина стояла тяжёлая, вязкая.
— Ладно, — наконец сказал Алёша. — Ладно, мам. Не готовь. Мы что-нибудь придумаем.
— Что придумаем? — Володя уставился на него.
— Ну не знаю, пап. Закажем пиццу. Или я съезжу, куплю готовую курицу. В супермаркете есть.
— Это какой-то идиотизм, — пробурчал Володя, но вышел из кухни.
Алёша посмотрел на Надежду.
— Мам, ты правда не будешь?
— Правда.
— Ну… ладно. Тогда я схожу в магазин.
Он ушёл, и Надежда осталась одна на кухне. Села за стол, положила голову на руки. Страшно было. И одиновременно легко, как будто сбросила тяжёлый рюкзак. Она не знала, что будет дальше. Обидятся ли они насовсем. Поймут ли вообще. Но молчать дальше она не могла. Не хотела.
***
Вечером на столе стояли салаты из холодильника, холодец, нарезка из колбасы и сыра. Алёша привёз из супермаркета готовую курицу, картошку фри в коробках, пиццу. Володя сидел хмурый, почти не разговаривал. Алёша пытался шутить, но шутки выходили натянутые.
Надежда сидела с ними за столом. Не вставала каждые пять минут, не бегала на кухню, не подливала, не подкладывала. Просто сидела, ела понемногу, пила чай. Это было непривычно. Странно. Но и правильно как-то.
— Мам, — Алёша налил ей компота. — На, выпей. Вкусный же.
— Спасибо, Алёш.
Володя молча жевал курицу. Потом вдруг сказал:
— Твоя вкуснее.
Надежда посмотрела на него. Он не поднял глаз от тарелки, но в уголках губ дрогнуло что-то похожее на извинение.
— Знаю, — она кивнула.
По телевизору показывали «Иронию судьбы». Они смотрели молча, изредка переглядываясь. Когда пошли куранты, Алёша разлил шампанское. Чокнулись, выпили. Володя пробормотал «с Новым годом». Алёша обнял Надежду, прижал к себе.
— Мам, прости. Правда прости. Я буду лучше, обещаю.
— Хорошо, сынок.
Она не верила, что всё изменится сразу. Но что-то сдвинулось. Маленькое, почти незаметное. Но сдвинулось.
После боя курантов Алёша вдруг встал и начал собирать тарелки.
— Что ты делаешь? — спросила Надежда.
— Убираю. Мам, сиди, отдыхай.
Володя посмотрел на сына, потом на неё. Поднялся, взял свою тарелку, понёс на кухню. Надежда сидела за столом одна, слушала, как они гремят посудой, что-то говорят друг другу. Володя спросил, куда класть вилки. Алёша ответил, что не знает, надо у мамы спросить.
Она встала, пошла на кухню. Они стояли у раковины, растерянные, с мокрыми руками.
— Вилки в этот ящик, — показала она. — А тарелки надо сначала ополоснуть, потом в посудомойку.
— А где губка?
— Вон там, у крана.
Они мыли посуду втроём, молча, неловко, но вместе. Володя тёр тарелку так старательно, будто это была хирургическая операция. Алёша вытирал, складывал в шкаф. Надежда стояла рядом, подсказывала. И в груди было тепло. Не счастье, нет. Просто тепло.
***
Алёша остался ночевать. Утром первого января они завтракали на кухне. Надежда сделала блинов, Володя заварил кофе. Алёша накрывал на стол, расставлял чашки.
— Мам, а можно я в среду заеду? — спросил он, намазывая блин маслом. — Только давай я сам что-нибудь приготовлю. Ну, или мы вместе. Научишь меня, а?
Надежда посмотрела на него. В его глазах было что-то новое. Внимание. Желание. Не просто «мам, сделай», а «научи меня».
— Конечно, научу.
— И меня заодно, — вдруг сказал Володя. — Чего я, хуже что ли? Пора уже научиться нормально яичницу жарить.
Надежда улыбнулась. Первый раз за много дней улыбнулась по-настоящему.
— Научу. Обоих.
Алёша уехал после обеда, пообещав позвонить вечером. Володя сидел на диване, но телевизор не включал. Надежда убиралась на кухне, и вдруг он окликнул её:
— Надь, иди сюда.
Она вытерла руки, вошла в комнату. Володя сидел, глядя в окно.
— Садись, — он похлопал по дивану рядом с собой.
Надежда села. Они сидели молча, глядя на заснеженный двор за окном. Потом Володя вздохнул.
— Я думал вчера. Всю ночь думал.
— О чём?
— О том, что ты сказала. Про невидимку. Про то, что мы тебя не замечаем.
Надежда молчала, ждала.
— Наверное, ты права, — он повернулся к ней. — Я правда не думал. Привык, что ты всё делаешь. И решил, что так нормально. Что ты не против.
— Я была не против, — она тихо сказала. — Долго была. Но устала, Володь. Очень устала.
— Понимаю. Теперь понимаю.
Он взял её руку, сжал. Рука была тёплая, шершавая от работы. Надежда посмотрела на их сплетённые пальцы. Когда в последний раз он так делал? Не помнила.
— Я постараюсь, — сказал Володя. — Не обещаю, что сразу всё изменится. Но постараюсь. Помогать буду. И замечать.
— Хорошо, — Надежда кивнула. — Это всё, что мне нужно. Чтобы замечали.
Они ещё посидели так, держась за руки, глядя в окно. Потом Володя встал, пошёл на кухню. Вернулся с двумя чашками чая. Поставил одну перед ней.
— На, попей. Горячий.
— Спасибо.
Он сел рядом, отпил из своей чашки. По телевизору шёл какой-то фильм, но они не смотрели. Просто сидели вместе, пили чай, молчали. И это молчание было другим. Не пустым, как раньше. А наполненным.
***
Второго января Надежда позвонила маме.
— Ну как, дочка? Пережила праздник?
— Пережила, мам. Необычно, но пережила.
— Что случилось?
Надежда рассказала. Про рынок, про решение, про скандал, про вечер втроём. Мама слушала молча, потом вдруг рассмеялась.
— Надька, ты молодец. Я бы не решилась.
— Страшно было.
— Еще бы не страшно. Но правильно сделала. Нельзя всю жизнь молчать. А то привыкнут, что ты тряпка.
— Мам, приезжай сегодня. Давай вместе чай попьём, поговорим.
— Приеду. Часам к трём буду.
Мама приехала с пирогом и букетом гвоздик. Они сидели на кухне, пили чай, ели пирог. Мама рассказывала про соседей, про новости в их маленьком городке. Надежда слушала, кивала, смеялась. Володя вышел, поздоровался, взял кусок пирога.
— Вкусно, — сказал он маме. — Спасибо.
Мама удивлённо посмотрела на Надежду. Та пожала плечами, улыбнулась. Володя ушёл в комнату, а они остались вдвоём.
— Что с ним? — шёпотом спросила мама.
— Меняется. Медленно, но меняется.
— Ну и слава богу, — мама кивнула. — Давно пора.
Вечером, когда мама уехала, Володя позвал Надежду на кухню.
— Надь, смотри.
Он открыл духовку. Внутри стояла запечённая курица. Не такая красивая, как у неё, но пахла вкусно.
— Ты? — она не поверила.
— Я. Алёша по телефону подсказывал. Вроде нормально получилось.
Надежда посмотрела на курицу, потом на него. На его смущённое лицо, на испачканный фартук, на её фартук, который он надел поверх рубашки. И сердце сжалось от нежности.
— Нормально. Очень даже нормально.
Они поужинали вдвоём, тихо, по-домашнему. Володя рассказывал, как искал рецепт в интернете, как не мог найти приправы, как чуть не сжёг всё, потому что не знал, на какую температуру ставить. Надежда слушала и думала: вот оно, начало. Не конец, не решение всех проблем. Просто начало. Маленький сдвиг в правильную сторону.
Третьего января Алёша приехал к обеду, как обещал. С пакетами продуктов, с хорошим настроением.
— Мам, давай готовить! Чему сегодня учим?
— Чему хочешь?
— Научи меня твоему оливье. Я столько раз ел, а не знаю даже, как его делать.
Они встали рядом на кухне, мать и сын. Надежда показывала, объясняла, Алёша резал, мешал, пробовал. Володя заглянул, встал в дверях, смотрел.
— Пап, иди помогай, — позвал Алёша.
— Да ну, я только мешать буду.
— Не будешь. Иди, картошку почисть.
Володя вздохнул, взял нож, сел за стол. Они втроём готовили оливье, медленно, с ошибками, со смехом. Алёша пересолил яйца, Володя неровно порезал картошку. Надежда исправляла, подсказывала, и было тепло на душе. Не от того, что еда получится идеальной. А от того, что они рядом. Что они стараются. Что видят её.
— Мам, а ты знаешь, — сказал Алёша, перемешивая салат. — Я тут подумал. Может, мне почаще приезжать? Не только поесть, а просто так. Повидаться. Поговорить.
— Приезжай. Всегда рада.
— И я помогать буду. Ну, с готовкой, с уборкой. Ты же столько одна делаешь.
— Раньше делала, — Надежда улыбнулась. — Теперь, может, не одна.
Володя поднял глаз от картошки.
— Не одна, — кивнул он. — Теперь втроём.
Оливье получился не такой, как обычно. Чуть неровный, чуть пересоленный. Но когда они сели за стол и попробовали, Алёша сказал:
— Вкусно. По-другому, но вкусно.
— Потому что вместе готовили, — сказала Надежда. — Вместе всегда вкуснее.
Они доели салат, выпили чай. Алёша помог убрать со стола, помыл посуду. Володя вытирал, складывал в шкаф. Надежда стояла рядом, смотрела. И думала: может, всё-таки что-то изменилось. Не сразу, не навсегда. Но изменилось.
***
Вечером, когда Алёша уехал, Надежда сидела на кухне, пила чай. Володя вошёл, сел напротив.
— Надь, я тут хотел сказать.
— Что?
Он помолчал, подбирая слова.
— Спасибо. За вчера. За всё.
— За что спасибо?
— За то, что не промолчала. Что сказала. Если бы ты дальше молчала, мы бы так и жили. Я бы на диване лежал, ты бы у плиты стояла. И всё бы тихо умерло.
Надежда посмотрела на него. На его усталое лицо, на седину в волосах, на морщины у глаз. Сколько лет вместе? Почти сорок. Сорок лет рядом, но в последние годы как будто через стену. Каждый сам по себе. Она в своих делах, он в своих. Молчание, привычка, рутина.
— Я тоже не хочу, чтобы умерло, — тихо сказала она.
— И я не хочу, — Володя протянул руку через стол, накрыл её ладонь своей. — Давай попробуем по-другому. Не знаю как, но попробуем.
— Давай.
Они сидели так, держась за руки, и Надежда чувствовала: это не конец истории. Это начало. Долгое, трудное начало. Они не станут идеальными. Володя не превратится в заботливого мужа за один день. Алёша не станет примерным сыном, который каждый день звонит и приезжает. Но что-то изменилось. Какая-то невидимая стена между ними треснула. И сквозь трещину пробивался свет.
***
Четвёртого января утром Надежда проснулась и пошла на кухню. Володя уже сидел за столом, пил кофе. Рядом стояла вторая чашка, дымящаяся.
— Тебе налил, — он кивнул на чашку. — Ещё горячий.
— Спасибо, — она села, взяла чашку. Кофе был крепкий, как она любила.
Они сидели молча, пили кофе, смотрели в окно. Снег шёл опять, укрывая двор белым одеялом. Володя вдруг сказал:
— Может, сходим погуляем? Давно не гуляли.
— Погуляем? — Надежда удивилась.
— Ну да. По парку там, по аллее. Снег красивый.
Она посмотрела на него. Когда в последний раз они просто гуляли вдвоём? Лет двадцать назад, наверное. Может, больше. Всё некогда было, всё дела, заботы.
— Хорошо. Погуляем.
Они оделись, вышли во двор. Снег скрипел под ногами, воздух был морозный, свежий. Володя шёл рядом, засунув руки в карманы. Надежда шла, дышала морозом, смотрела на заснеженные деревья. Они дошли до парка, прошлись по аллее. Мимо бежали дети с санками, смеялись, кричали. Володя вдруг взял её за руку.
— Холодная, — сказал он. — Надо было варежки надеть.
— Забыла.
Он снял свою перчатку, надел ей на руку. Надежда посмотрела на него, и что-то дрогнуло в груди. Вот так, простой жест. Снял перчатку, надел ей. А для неё это было как признание.
Они прошлись ещё немного, потом вернулись домой. На кухне Володя поставил чайник, достал печенье. Надежда села, смотрела, как он возится с чашками. Неловко, медленно, но старается.
— Володь, — позвала она.
— А?
— Ты молодец.
Он обернулся, удивлённо посмотрел.
— Чего это я молодец?
— Просто молодец. Стараешься.
Он смутился, отвернулся, но в уголках губ дрогнула улыбка. Принёс чай, сел рядом.
— Я всю жизнь думал, что мужик должен деньги приносить, а всё остальное, бабское. Дом, еда, уборка. Думал, так правильно.
— Многие так думают.
— Но это неправильно, — он покачал головой. — Понял теперь. Если всё только на одном, это несправедливо. И жить так тяжело. Тебе тяжело было, я теперь понимаю.
Надежда молчала, пила чай. Володя продолжал:
— Я постараюсь. Не обещаю, что всё идеально будет. Но постараюсь. Помогать буду. И слова добрые говорить. Ты этого заслуживаешь.
— Спасибо, — она положила руку на его плечо. — Это много для меня значит.
Они допили чай, и Надежда подумала: вот оно, то, чего ей не хватало. Не помощи даже, не дел. А слов. Простых, обычных слов. Спасибо. Молодец. Ты заслуживаешь. Слов, которые говорят: я тебя вижу. Ты важна. Ты не просто часть дома, а человек. Живой, чувствующий, уставший человек.
***
Дни шли, медленно, обыденно. Володя действительно старался. Помогал с уборкой, мыл посуду, готовил иногда ужин. Не всегда получалось хорошо, но он старался. Алёша звонил каждый вечер, спрашивал, как дела, рассказывал про работу. И в его голосе было внимание. Настоящее, не формальное.
Надежда чувствовала: они учатся жить по-новому. Учатся видеть друг друга. Это было трудно, непривычно. Иногда Володя забывался, садился к телевизору и не вставал до вечера. Иногда Алёша звонил и опять говорил: «Мам, сделай то, сделай это». Но потом они вспоминали, останавливались, исправлялись. И Надежда тоже училась. Училась говорить, не молчать. Училась просить помощи, не тянуть всё одна. Училась видеть в них не обузу, а семью.
Однажды вечером, когда они сидели на кухне втроём, Алёша, Володя и она, Алёша вдруг сказал:
— Мам, а давай на следующий Новый год по-другому сделаем. Не ты одна готовишь, а мы все вместе. Как в этот раз оливье делали. Каждый своё блюдо готовит, и все вместе за стол садимся.
— Хорошая идея, — кивнул Володя. — Я могу холодец сварить. Научишь, Надь?
— Научу, — она улыбнулась. — Конечно, научу.
Они сидели, планировали будущий праздник, и Надежда слушала их голоса, смотрела на их лица. И думала: может, всё-таки не зря. Не зря она решилась сказать. Не зря испугала их, обидела. Потому что теперь они здесь. Не просто рядом, а вместе. И это дорогого стоит.
***
Прошёл месяц. Январь подходил к концу, на улице стало чуть теплее. Надежда стояла у окна, смотрела на двор. Снег таял, превращаясь в серую кашу. Скоро весна.
Володя подошёл сзади, обнял за плечи.
— О чём думаешь?
— О том, что изменилось.
— В хорошую сторону?
— В хорошую, — она прижалась к нему. — Медленно, но в хорошую.
Он поцеловал её в макушку, и они стояли так, глядя в окно. Телефон зазвонил. Алёша.
— Мам, привет! Слушай, я сегодня приеду, ладно? Хочу просто повидаться. И помочь с чем-нибудь. Может, окна помоем? Ты говорила, что надо.
— Приезжай, сынок. Будем рады.
Она положила трубку, и Володя спросил:
— Окна мыть будем?
— Будем. Втроём.
— Тогда пошли чай пить. Пока он едет.
Они пошли на кухню, сели за стол. Володя заварил чай, достал пряники. Надежда смотрела на него, на его привычные движения, и думала: да, не всё идеально. Да, они ссорятся иногда, забываются, возвращаются к старому. Но потом вспоминают, исправляются, стараются. И это главное. Не идеальная жизнь, а жизнь, где тебя видят. Где ты не невидимка, не часть интерьера. А человек. Живой, важный, нужный.
Володя налил ей чай, придвинул чашку.
— На, попей. Горячий.
— Спасибо, — она взяла чашку, отпила. — За всё спасибо.
— Это тебе спасибо, — он посмотрел ей в глаза. — За то, что не сдалась. За то, что сказала. За то, что дала нам шанс.
Надежда улыбнулась. За окном таял снег, приближалась весна, и впереди была жизнь. Обычная, будничная жизнь. Но уже другая. Жизнь, где её видят. И это было всё, что ей нужно.
