— Мам, ну ты же понимаешь, что мы не можем сейчас. Ремонт, Пашка в школу собирается, репетиторы. Откуда деньги?
Нина Семёновна поставила чашку на блюдце. Чуть громче, чем хотела. Чай расплескался, капля поползла по белому фарфору, добралась до скатерти и впиталась. Она смотрела на это пятнышко и не отвечала.
— Мам. Ты слышишь меня?
— Слышу, Дима. Всё слышу.
— Ну тогда что молчишь?
— Думаю.
Дмитрий поморщился. Ему было сорок два года, и эта морщина между бровями появилась у него, кажется, лет в двенадцать. Когда не получал желаемого. Нина Семёновна помнила это выражение очень хорошо. Она его боялась когда-то. Потом привыкла. Потом перестала замечать. А теперь снова заметила, и стало тоскливо.
— Я не прошу ничего невозможного, — сказала она наконец. — Я прошу тебя приехать в больницу. Просто побыть рядом, когда будут результаты.
— Мам, я же объяснил. В пятницу у меня совещание, перенести нельзя. Оксана может поехать.
— Оксана. Да.
Оксана в этот момент стояла в дверях кухни. Высокая, ухоженная, в домашних брюках и шерстяных носках. Смотрела в телефон. Нина Семёновна не знала, слышит она разговор или нет. Скорее всего, слышит. Оксана всегда всё слышала. Просто делала вид, что занята другим.
— Оксана занята с Пашкой, — сказала невестка, не поднимая взгляда от экрана. — У него контрольная в субботу, надо готовиться.
— Контрольная в субботу, а в пятницу вечером, значит…
— Нина Семёновна, я не врач. Что я там буду делать?
Нина сделала глоток чаю. Чай был уже холодный. Она не заметила, когда успел остыть.
— Рядом быть, — сказала она тихо. — Просто рядом.
Никто не ответил. Дмитрий взял телефон и вышел в коридор. Оксана убрала свой телефон в карман и начала открывать холодильник, смотреть, чего там нет. Нина Семёновна осталась за столом одна, с холодным чаем и расплывшимся пятном на скатерти.
Ехать домой не хотелось. Но и оставаться тоже.
—
Она жила в двадцати минутах езды на троллейбусе. Двухкомнатная квартира, которую они с мужем получили ещё при советской власти. Муж умер восемь лет назад. Тихо, во сне, от сердца. Нина тогда думала, что жизнь кончилась. Оказалось, что нет. Жизнь просто стала другой. Меньше по размеру, тише по звуку, и как-то вся сосредоточилась вокруг Димы, Оксаны и Пашки.
Это было её решение. Никто её не просил. Она сама вошла в эту роль, как входят в тёплую воду, по чуть-чуть, привыкая. Сначала ездила помогать с маленьким Пашкой, потому что Оксана вышла на работу. Потом осталась фактически приходящей няней. Потом начала давать деньги на школу, на секции, на одежду. Не потому что просили, хотя и просили тоже. А потому что сама не умела иначе.
Подруга её, Галина Петровна, которую все звали просто Галя, говорила ей об этом прямо.
— Нина, ты себя хоть в зеркало видишь? На тебе лица нет.
— Устала немного.
— Немного. Ты пятый год «немного устала». Когда ты последний раз в театр ходила?
— Галь, ну какой театр.
— Вот именно. Какой театр. Какое море. Какой новый плащ. Всё на них, всё в их сторону. А они тебя хоть раз в кафе позвали?
Нина молчала.
— Вот то-то и оно, — говорила Галя и разливала чай. — Ты не мать, Нин. Ты обслуживающий персонал.
Это было грубо. И несправедливо. Нина так думала. Дима её любит, просто он занятой, просто у него работа, стресс, кредиты. Оксана не злой человек, просто холодная. Бывают такие люди. Это не значит, что она плохая невестка.
Так Нина думала три года назад.
—
Камея появилась в её жизни давно. Ещё до её жизни, если честно. Маму она помнила плохо, та умерла рано. Но камею помнила хорошо. Овальная, кремово-желтоватая, с профилем женщины, вырезанным из раковины. Тонкая работа, старинная. Мама носила её по праздникам, на чёрной бархатной ленте. Потом камея лежала в шкатулке. Потом шкатулку взяла Нина.
Она никогда её не носила. Просто знала, что она есть. Иногда открывала шкатулку, смотрела. Это было как прикоснуться к чему-то настоящему. К той жизни, которой она сама не помнила, но которая всё равно была её жизнью. Мамина рука, мамина шея, мамин запах.
Дима про камею знал. Иногда спрашивал, что с ней будет.
— Как что. Тебе останется.
— Мне? Зачем мне.
— Ну, жене твоей.
Дима смеялся. Нина не смеялась. Она серьёзно так думала: камея Оксане. Когда-нибудь потом. Это правильно.
—
Результаты были плохие. Не катастрофические, врач сказал «будем наблюдать и лечиться», но слово «онкология» прозвучало, и после этого слова всё вокруг стало немного другим. Как будто воздух поменял состав.
В пятницу в больнице была Нина одна. Дима прислал сообщение: «Мам, как ты? Позвони когда выйдешь». Оксана не написала ничего.
Нина вышла из поликлиники на холодный мартовский воздух и постояла на крыльце. Голуби ходили по ступенькам. Мимо шли люди. Обычный день, обычный город. Она достала телефон, хотела позвонить Диме. Не позвонила. Позвонила Гале.
— Галь. Плохо всё.
— Еду.
— Не надо, я сама.
— Молчи. Еду.
Через двадцать минут они сидели в маленьком кафе напротив поликлиники. Галя держала её руку и молчала. Именно это и нужно было. Не слова, не советы. Просто рядом.
— Лечиться буду, — сказала Нина. — Врач говорит, шансы хорошие, если начать сейчас.
— Ну и начнём, — сказала Галя. — Я тебя брошу, что ли.
— Дима не приехал.
— Я знаю.
— Совещание у него.
— Знаю, Нина.
— Оксана тоже… Пашка у неё, контрольная…
— Нина, — Галя сжала её руку чуть крепче, — не надо их защищать передо мной. Не надо. Я всё понимаю. Ты тоже понимаешь.
Нина посмотрела в окно. По стеклу тянулась грязная мартовская вода.
— Галь, мне пятьдесят восемь лет. Я одна в больнице. С таким диагнозом. И никого.
— Я пришла.
— Ты. Да. Ты пришла.
Галя ничего не добавила. И правильно сделала.
—
Через две недели Нина приехала к Диме на обед. Не потому что позвали, сама приехала. Привезла пирог, который пекла всю субботу. Хотела поговорить. По-настоящему. Не про болезнь, нет. Про что-то другое, что давно лежало внутри и мешало дышать.
Дима был в хорошем настроении. Пирог похвалил. Пашка прибежал на кухню, обнял бабушку, потрепал её по плечу и убежал обратно. Пятнадцать лет, рослый, веснушчатый. С ним у неё всегда было тепло. Он единственный из них всегда радовался ей по-настоящему.
Оксана порезала пирог, налила чай, села напротив.
— Нина Семёновна, а вы к врачу снова когда?
— На следующей неделе. Начинаем лечение.
— Это долго?
— Месяца три, скорее всего.
— Ну ничего. Справитесь.
Нина посмотрела на невестку. Оксана говорила совершенно ровно. Не грубо. Просто как о чём-то отдельном от неё. Как говорят о чужом человеке. «Справитесь». Не «справимся», не «поможем». Справитесь. Сами.
— Оксана, — сказала Нина. — Я хочу тебе кое-что подарить.
Невестка подняла бровь.
— Камею. Мамину. Я давно об этом думала, а сейчас решила: пусть будет у тебя. Она красивая, старинная. Может, на что-то наденешь.
Оксана молчала секунду.
— Зачем сейчас?
— Хочу сама отдать. Пока… Ну, пока всё хорошо.
— Нина Семёновна, это же ценная вещь. Она дорогая?
— Не в этом дело. Она мамина. Это важно.
Оксана кивнула. Неопределённо как-то. Дима смотрел в телефон. Нина достала из сумки шкатулку и поставила на стол.
Оксана открыла, посмотрела. Потрогала пальцем.
— Красивая, — сказала она. Без особого чувства, но без пренебрежения. — Спасибо.
Нина кивнула. Встала, чтобы идти за пальто. На душе было странно. Не легко, как она ожидала. А как-то пусто. Как будто что-то отдала и не получила ничего взамен. Ни объятий, ни слёз, ни «как я рада». Ничего. «Красивая. Спасибо».
Но она сама так решила. Никто не просил.
—
Галя позвонила через две недели.
— Нин, ты на «Молотке» зарегистрирована?
«Молоток.ру» был большой площадкой для частных объявлений, там продавали всё подряд, от мебели до антиквариата.
— Нет. А что?
— Зайди. Я тебе скину ссылку.
Нина зашла. Открыла ссылку. Прочитала объявление. Перечитала ещё раз.
«Камея старинная, раковина, профиль дамы, 19 век предположительно. Состояние хорошее. Срочно. Цена: 1500 рублей».
Фотография была чёткая. Камея лежала на белой ткани. Нина узнала её сразу. Раньше, чем прочитала описание. По изгибу плеча той женщины на профиле. По чуть потемневшей оправе.
Она смотрела в экран долго. Потом набрала Галю.
— Это она, — сказала Нина.
— Я вижу.
— Полторы тысячи.
— Вижу.
— Галь.
— Да.
— Я не плачу.
— Я знаю.
— Просто сижу и смотрю.
Галя помолчала.
— Нин, продавец «Оксана К.» подписана. Я проверила профиль. Зарегистрировалась три дня назад. Это первое объявление.
— Три дня назад, — повторила Нина. — Значит, сразу. Как только я уехала.
— Выходит, так.
— Галь.
— Да, Нина.
— Выкупи. Пожалуйста. Я тебе отдам деньги. Только… Не хочу, чтобы она знала, что это я.
— Уже пишу.
—
Потом была ночь. Нина не спала. Не потому что рыдала или металась. Просто лежала и думала. Спокойно, почти сухо. Как думают о вещах, которые давно уже случились, просто ты об этом не знал.
Она думала: вот оно. Вот ответ на все вопросы, которые она себе не задавала. Двадцать лет рядом. Двадцать лет пирогов, денег на репетиторов, молчания в ответ на грубость, улыбок в ответ на равнодушие. И камея. Мамина камея, которую она отдала как жест. Как попытку сказать что-то важное без слов. Как мостик.
Мостик никому не был нужен.
В три ночи она встала, налила воды и позвонила Гале. Та ответила сразу.
— Не сплю, — сказала Галя. — Ждала.
— Галь, а ты выкупила?
— Сегодня встречаемся. Она согласилась на полторы, торговаться не стала.
— Спасибо.
— Нина, ты как?
— Нормально. Соображаю.
— Что соображаешь?
— Галь, я никогда не была на море.
Пауза.
— Что?
— Ни разу. Муж болел, потом дети, потом деньги, потом Дима попросил на ремонт, я дала. Я никогда не была на море.
— Нина…
— Я хочу на море. Летом. После лечения. Вот так хочу, что внутри что-то крутит.
— Едем, — сказала Галя. Без паузы, без «подумаем» и «посмотрим». — Я с тобой.
— У меня денег нет пока.
— Буду копить. И ты коли. К лету наберём.
Нина стояла у тёмного окна. За стеклом мигал фонарь, и кошка сидела под ним на лавочке, умывалась.
— Галь, — сказала Нина, — я столько лет всем отвечала «да». На всё «да». Ты думаешь, я смогу говорить «нет»?
— Не сразу, — честно сказала Галя. — Но научишься. Это как мышца. Надо качать.
—
Камею Галя принесла через два дня. Нина открыла дверь, увидела шкатулку в Галиных руках и отступила назад. Они молча прошли в кухню. Галя поставила шкатулку на стол.
— Открой, — сказала она.
Нина открыла. Камея лежала на старом бархате. Всё та же. Женский профиль, тонкий нос, аккуратно уложенные волосы. Совершенно спокойная, как будто ничего не случилось.
— Полторы тысячи, — сказала Нина. — Маму оценили в полторы тысячи.
— Возьми деньги.
Нина взяла. Отдала Гале. Закрыла шкатулку.
— Диме скажешь?
— Не знаю ещё.
— Оксане?
— Нет, — сказала Нина. Твёрдо. Без раздумий. — Оксане нет.
Галя кивнула.
— Нин, а что ты сейчас чувствуешь?
Нина подумала.
— Ничего особенного. Устала, наверное. Не от этого. От всего сразу.
— Это нормально.
— Знаешь, Галь, я когда ехала в больницу одна, в пятницу. С этим диагнозом. Я думала: вот сейчас должен позвонить Дима. Или приехать. Просто стоять рядом, молчать, дышать. Это же не много, правда? Просто дышать рядом.
— Правда.
— Не позвонил. Написал «как ты». Я ответила «нормально». Он написал «хорошо». И всё.
Галя ничего не сказала. Только налила ей чаю.
— Я столько лет его жалела, — продолжала Нина. — Работа, стресс, устал. Жалела, оправдывала, не требовала. А оказывается, я просто привыкла быть незаметной. Удобной. Чтобы не мешать.
— Ты удобная, — согласилась Галя. — Это твоя беда была. Не вина, а беда.
— Галь, как ты думаешь, он вообще понимает хоть что-нибудь?
— Дима?
— Да.
Галя помолчала.
— Понимает. Только не хочет понимать. Это разные вещи.
—
Лечение началось в начале апреля. Три раза в неделю ездить в клинику, процедуры, анализы, долгие ожидания в коридорах. Галя ездила с ней дважды в неделю. Нина поначалу отказывалась: не надо, сама справлюсь. Галя делала вид, что не слышит, надевала пальто и ждала у подъезда.
Дима приехал один раз. Без предупреждения, в среду вечером. Нина открыла дверь, удивилась.
— Ты что?
— Зайти можно?
— Заходи.
Он сел на кухне. Она налила чай. Долго молчали. Нина не торопила. Научилась за эти недели молчать без тревоги. Раньше молчание её пугало, она начинала его заполнять, говорить что-то, объяснять, смягчать. Теперь просто сидела.
— Мам, ты как?
— Нормально. Лечусь.
— Тяжело?
— Бывает.
— Почему не говоришь?
Нина подняла взгляд.
— Говорю. Ты не спрашиваешь.
Дима побарабанил пальцами по столу.
— Ну я же звоню.
— Звонишь, — согласилась Нина. — «Как ты, мам?» «Нормально». «Ну ладно». Это звонок, Дима. Не разговор.
Он помолчал.
— Оксана сказала, что ты как-то странно на неё смотришь последнее время.
Нина взяла чашку. Сделала глоток.
— Странно?
— Ну. Холодно.
— Дима, у меня онкология. Мне, может, позволительно иногда смотреть холодно.
— Мам, не надо так.
— Как не надо?
— Ну вот этого. Колкостей.
Нина поставила чашку. Посмотрела на сына. Ему было сорок два года. Он был её сыном. Она его любила. Это всё было правдой. Но что-то внутри неё сейчас сидело прямо и не торопилось извиняться.
— Дима, — сказала она ровно, — я подарила Оксане камею. Помнишь?
— Ну. Да.
— Бабушкину. Мамину.
— Да, помню.
— Больше ты её не увидишь в нашем доме?
— Ну, наверное. Оксана же…
— Оксана её продала, — сказала Нина.
Дима замер.
— Что?
— На «Молотке». За полторы тысячи. Через три дня после того, как я её отдала.
Тишина в кухне стала другой. Плотной. Дима смотрел на мать и не отводил взгляда. Может, проверял, правда ли. Может, просто не мог сразу переварить.
— Мам…
— Не надо, — сказала Нина. — Не надо сейчас ничего говорить. Я не жду, что ты её осудишь или поругаешься с ней. Не жду. Просто ты спросил, почему я смотрю холодно. Я объяснила.
— Это… как это? Зачем ей…
— Я не знаю, Дима. Может, деньги нужны были. Может, просто не нужна была камея. Мало ли.
— Ты выкупила?
Нина подняла глаза.
— Да. Галя помогла.
Дима встал. Прошёлся по кухне. Встал у окна, спиной к ней.
— Мам, я не знал.
— Знаю, что не знал.
— Она должна была сказать мне, если не нужна вещь…
— Должна. Многие что-то кому-то должны.
Он обернулся. Лицо у него было тяжёлое.
— Ты злишься.
— Нет, — сказала Нина, и это было правдой. — Я не злюсь. Злость прошла быстро. Сейчас другое.
— Что другое?
Нина подумала. Как это назвать точно.
— Ясность, — сказала она. — Всё как-то стало понятным. Раньше я всё время чего-то ждала. Что ты позвонишь лишний раз. Что Оксана предложит помочь. Что вы приедете просто так, без повода. Ждала и расстраивалась, что не приедете. А теперь не жду.
— И что? Лучше не ждать?
— Спокойнее.
Дима сел обратно. Взял чашку, подержал в руках, поставил.
— Мам, я правда не знал, что тебе так плохо. Ну в смысле… вот так.
— Дима, я в пятницу одна сидела с этим диагнозом. Ждала тебя.
Он не ответил. Опустил голову.
— Я не говорю это, чтобы сделать тебе больно, — продолжала она. — Говорю, потому что ты спросил. Ты первый раз по-настоящему спросил. И я отвечаю.
За окном проехала машина. Фары прочертили по стене жёлтую полосу.
— Я буду приезжать, — сказал он наконец. — В клинику, если надо.
— Не надо, Дима.
— Почему не надо?
— Потому что если ты едешь из чувства вины, это не то. Мне не нужно «из чувства вины».
Он посмотрел на неё. Она выдержала взгляд.
— Ну а из чего тогда?
— Сам разбери, — сказала Нина. — Это твоя работа, не моя.
—
После его ухода она долго сидела в тишине. Мыла чашки, смотрела в окно. На улице было уже темно и пусто, только фонари. Кошка снова сидела на лавочке. Может, другая кошка, похожая. Нина смотрела на неё и думала о разном.
Она не думала: хорошо вышло или плохо. Не анализировала, правильно ли всё сказала. Просто чувствовала, что сказала. И что было что-то важное в этом ощущении, когда слова вышли именно такими, какими были внутри, без смягчений и без лишнего.
Она впервые за много лет не переделала себя перед чужим человеком. Даже перед сыном.
—
Пашка пришёл сам. Без предупреждения, без родителей. В субботу, около одиннадцати утра. Позвонил в дверь, Нина открыла. Он стоял в куртке, со школьным рюкзаком почему-то. Высокий, веснушчатый.
— Привет, баб.
— Привет. Ты один?
— Один. Зайти можно?
— Заходи.
Она налила ему чаю, поставила печенье. Он сел, снял куртку, огляделся.
— Ты лечишься?
— Лечусь.
— Тяжело?
— Бывает.
— Пап сказал. Ну, что у тебя… вот это. Я не знал раньше.
— Откуда ты бы знал.
— Мне бы сказали. Я же не маленький.
Нина посмотрела на него. Пятнадцать лет. Он смотрел серьёзно, без детских ужимок.
— Ты расстроился?
— Да, — сказал он просто. — Конечно расстроился. Ты моя бабушка.
Нина кивнула.
— Паш, ты слышал про камею?
Он немного поморщился.
— Слышал. Мама с папой поругались. Он ей сказал, она отвечала, что это ерунда, что ты всё равно ею не пользовалась.
— Ерунда, — повторила Нина.
— Я не думаю, что ерунда, — сказал Пашка. — Это было твоей мамы. Это важно.
Нина посмотрела на внука. Пятнадцать лет, рослый мальчик, веснушки. Откуда он это знает? Откуда в нём это есть?
— Пашка, ты хороший мальчик, — сказала она.
— Баб, не надо вот этого, — он улыбнулся немного. — Это звучит, как будто мне пять лет.
— Ну тогда: ты умный человек.
— Это лучше.
Он взял печенье. Поел. Помолчали.
— Баб, а ты на море была когда-нибудь?
Нина удивилась.
— Нет. А почему ты спрашиваешь?
— Просто. У нас в классе Денис ездил в Крым. Говорит, там здорово. Я никогда не был.
— Я тоже.
— Надо поехать. Тебе и мне.
Нина усмехнулась.
— Сначала вылечусь.
— Само собой, — серьёзно сказал Пашка. — Сначала вылечишься, потом поедем.
—
В мае лечение шло в самом разгаре. Нина уставала, иногда сильно. Но не ложилась целыми днями, не жаловалась. Галя приезжала, они пили чай, смотрели сериалы, иногда просто молчали. Это было хорошо.
Однажды Галя пришла с каталогом туров.
— Вот, смотри. Черноморское побережье. Август, две недели. Пансионат, не пятизвёздочный, но чистый, кормят нормально.
Нина взяла каталог. Посмотрела на фотографию. Море, вода, зелёные горы на горизонте. Белые шезлонги на берегу.
— Дорого?
— Не очень. Я накопила уже половину. Ты?
— У меня три тысячи пока. Откладываю помаленьку.
— К августу наберём.
Нина смотрела на фотографию.
— Галь, а ты думаешь, доктор отпустит в августе?
— Спросим. Он же говорил, что если всё хорошо пойдёт, к лету результаты будем видеть.
— Ну да.
— Нин, ты верь. Просто верь.
— Я стараюсь.
— Ещё вот что. — Галя отложила каталог. — Дима звонит тебе чаще?
— Да. Раза два в неделю. Иногда три.
— И?
— Разговаривает. Не «как ты, мам, ну ладно». Нормально разговаривает. Про работу рассказывает. Спрашивает про лечение.
— А про камею?
— Не поднимаем. Он один раз сказал, что поговорил с Оксаной. Я не стала расспрашивать.
— А она сама не звонила?
— Нет.
Галя подняла бровь.
— И ты не звонишь?
— И я нет. Галь, я не злюсь на неё. Я просто… устала объяснять себе, что всё нормально. Пусть будет, как есть. Захочет, позвонит. Не захочет, не позвонит.
— Нина, это взросление.
— В пятьдесят восемь лет?
— В пятьдесят восемь тоже бывает. Поздно, но бывает.
—
В начале июня Дима приехал с Пашкой. Без Оксаны. Привезли продукты, посидели, чаю попили. Пашка помог бабушке перебрать книги на полке. Дима менял лампочку в ванной, которая перегорела.
Когда Пашка ушёл в другую комнату, Дима сел за стол и сказал:
— Мам, я хочу сказать кое-что.
— Говори.
— Я… В общем. Я не знал, что тебе столько всего было. Ну, вот так плохо внутри. Я думал, ты нормально. Ты всегда говорила «нормально».
— Всегда.
— Ну вот. Я верил.
— Ты хотел верить, — сказала Нина. Без злости. Просто точно.
Дима не стал спорить.
— Наверное, да. Хотел верить, что всё хорошо, и верил. Это… Это неправильно было с моей стороны. Я понимаю.
Нина смотрела на него. Он смотрел в стол.
— Дима, ты мой сын. Ты был таким с детства, всегда. Я сама тебя такого воспитала. Хотела, чтобы тебе хорошо было. Вот оно и вышло.
— Нечестно получается.
— Нечестно.
— Что теперь?
Нина пожала плечами.
— Ничего «теперь». Живём. Я лечусь. Ты работаешь. Пашка учится. Если ты захочешь бывать рядом по-настоящему, не для галочки, я рада буду. Если не захочешь, я не умру от этого.
Он поднял взгляд.
— Мам, так не бывает.
— Как не бывает?
— Ну. Мать и сын. Нельзя вот так: «хочешь, хорошо, не хочешь, ладно».
— Почему нельзя?
— Это же семья.
Нина немного помолчала.
— Дима, семья, это не когда нельзя уйти. Семья, это когда хочется остаться. Ты понимаешь разницу?
Он смотрел на неё долго.
— Понимаю, — сказал наконец. — Понимаю.
— Ну вот.
—
Оксана позвонила сама. В середине июня, в четверг вечером. Нина увидела имя на экране и секунду подержала телефон в руке, прежде чем ответить.
— Алло.
— Нина Семёновна. Это Оксана.
— Слышу.
Пауза.
— Я хотела… В общем. Я понимаю, что Дима вам сказал. Про камею.
— Да.
— Я не думала, что вы так отнесётесь.
Нина ничего не ответила. Ждала.
— Ну, в смысле. Она лежала без дела. Я думала, вы и сами…
— Оксана, — сказала Нина негромко. — Я вас слушаю.
Невестка запнулась.
— Я хотела извиниться.
— Хорошо.
— Это всё?
— А что вы хотите услышать?
Снова пауза. Более долгая.
— Не знаю, — сказала Оксана. — Что вы не злитесь. Что всё нормально.
— Всё нормально, — сказала Нина. — Я не злюсь.
Это была правда. Обе это знали. И обе знали, что «всё нормально» не значит «всё как прежде». Это два разных «нормально».
— Приехать? — спросила Оксана.
— Если хотите.
— Нина Семёновна, вы очень… сдержанная стали.
Нина чуть усмехнулась.
— Это плохо?
— Нет. Просто… необычно.
— Оксана, я устала быть удобной. Это утомительно, если честно.
Тишина в трубке была почти осязаемая.
— Я понимаю, — сказала Оксана наконец. Тихо. Может быть, даже честно.
— Вот и хорошо.
—
Анализы в июле показали хорошую динамику. Врач сказал: «Отлично, Нина Семёновна, продолжаем». Нина вышла из кабинета и почему-то улыбнулась. Не широко. Просто уголками губ, сама себе.
Галя ждала в коридоре.
— Ну?
— Хорошо. Продолжаем.
Галя выдохнула.
— Слава богу. — Она схватила Нину за руку и сжала. — Слава богу.
— Галь, мы едем в августе?
— Едем! Я вчера доплатила за номер.
— Покажи фотографию пансионата ещё раз.
Галя достала телефон, нашла фотографию. Нина смотрела. Море на экране было голубым, почти ненастоящим. Она никогда не видела моря живым. Не знала, какого оно цвета в реальности. Пахнет ли солью сильно. Холодное или тёплое в августе.
— Холодное там море в августе? — спросила она.
— Нет, в августе тёплое. Можно купаться.
— Я не умею плавать.
— Я тоже. Будем стоять по пояс и делать вид, что умеем.
Нина засмеялась. По-настоящему, как давно не смеялась. Немного некрасиво, немного громко для больничного коридора. Галя тоже засмеялась.
Мимо прошёл врач, посмотрел на них с удивлением.
— Всё хорошо, доктор, — сказала Галя. — Мы просто радуемся.
В конце июля она достала шкатулку. Открыла, посмотрела на камею. Женский профиль, тонкий нос, уложенные волосы. Абсолютно спокойная.
Нина взяла камею в руку. Она была тяжелее, чем казалось. Или это просто она так долго её не держала.
Подошла к зеркалу. Примерила к шее. Без ленты, просто приложила. Посмотрела.
Странно. Ей шло. Почему она никогда не носила?
Она долго смотрела в зеркало. На камею, на своё лицо рядом с ней. Она была немолодой женщиной с болезнью, без мужа, с непростым сыном и холодной невесткой. С подругой, которая едет с ней к морю. С внуком, который говорит серьёзные слова.
Не такая жизнь, которую она себе рисовала. Другая.
Но живая.
Она положила камею обратно. Закрыла шкатулку.
Нашла ленту. Чёрную. Немного выцветшую. Но ленту.
—
В пятницу вечером, за неделю до отъезда, позвонил Пашка.
— Баб, ты едешь к морю?
— Еду. Через неделю.
— Папа говорит, что вы с тётей Галей.
— Да, с Галиной Петровной.
— Здорово. Сфотографируй море.
— Сфотографирую.
— Баб, а ты камею возьмёшь?
Нина удивилась.
— Откуда ты про камею вообще знаешь?
— Ну. Слышал, — немного уклончиво сказал он. — Папа рассказывал немного.
— Не знаю ещё. Зачем мне камея на море?
— Надень один раз. Там. У моря. Просто чтобы было. Сфотографируйся.
Нина помолчала.
— Ты странный, Паш.
— Нормальный, — сказал он спокойно. — Просто мне кажется, надо. Это же твоей мамы было. Пусть к морю съездит тоже. Первый раз.
У Нины что-то сжалось внутри. Коротко, несильно.
— Хорошо, — сказала она. — Возьму.
— Вот и хорошо. Ну давай, баб. Выздоравливай там.
— Стараюсь, Паш.
— Я знаю. Ты вообще молодец.
Он повесил трубку. Нина стояла с телефоном в руке. За окном был тёплый вечер. Июльский. Долгий.
Завтра надо было дособирать чемодан. Не забыть крем от солнца. Взять книгу. Ленту для камеи найти или купить новую.
Она записала в телефоне: «купить ленту».
—
Галя позвонила в девять вечера.
— Нина, ты спишь?
— Нет. Собираюсь.
— Я забыла спросить: ты сандалии взяла?
— Взяла.
— Лёгкие?
— Галь, я не в первый раз еду на курорт.
— В первый, — сказала Галя. — Именно в первый. Поэтому и спрашиваю.
Нина улыбнулась.
— Взяла лёгкие. И шляпу взяла. И платье новое. Купила на прошлой неделе, голубое, с цветами.
— Голубое хорошо. К морю подойдёт.
— Галь.
— Да.
— Спасибо тебе. За всё. За камею, за лечение, за всё вот это.
— Нина, ты меня смущаешь.
— Пусть смущаю. Просто спасибо.
Галя помолчала.
— Знаешь, мне тоже это нужно было. Не только тебе. Я тоже давно не выезжала никуда. Я тоже… Ну, засиделась. В своей норе.
— Вот и хорошо.
— Вот и хорошо. — Галя хмыкнула. — Слушай, Нина, а ты когда последний раз платье новое покупала?
— Лет пять назад. Или шесть.
— Надо же.
— Всё как-то не до того было.
— А теперь до того?
Нина посмотрела на чемодан. На голубое платье, сложенное сверху. На шляпу с полями.
— Теперь до того, — сказала она.
—
Утром в субботу, в день отъезда, в дверь позвонили. Нина открыла. Дима стоял на пороге с пакетом.
— Принёс вот. Там крем от солнца, таблетки, которые доктор выписал. И деньги немного, на всякий случай.
— Дима, у меня есть деньги.
— Мам, возьми. Не спорь.
Она взяла пакет.
— Зайдёшь?
— Нет, спешу. Просто хотел… Ну. Проводить немного.
Они стояли в дверях. Он смотрел на неё. Она смотрела на него. Ей было пятьдесят восемь лет, ему сорок два. Её сын.
— Езжай, — сказал Дима. — Отдыхай там нормально. Не думай ни о чём.
— Постараюсь.
— Позвони, как доедешь.
— Позвоню.
Он чуть помялся.
— Мам, ты… Ты молодец.
Нина посмотрела на него.
— В каком смысле?
— Ну. В общем. Просто молодец. Держишься.
Она кивнула.
— Ты тоже, Дима. Потихоньку.
Он ушёл. Она закрыла дверь. Прислонилась на секунду к ней спиной.
«Потихоньку». Это было честно. Не «всё хорошо», не «я тебя прощаю», не «мы всё исправим». Просто: потихоньку. Шаг за шагом. Может, выйдет. Может, нет. Посмотрим.
Она открыла чемодан, достала шкатулку. Положила сверху, чтобы не забыть. Купила вчера новую ленту. Чёрный бархат, как у мамы.
На море Нина ещё не была.
Но через три часа она уже ехала туда.
—
Море она увидела на второй день. Первый день ушёл на дорогу, заселение, ужин, разбор вещей. А утром Галя потащила её на набережную, пока было прохладно и народу ещё мало.
Они спустились по ступенькам к берегу. Галька под ногами. Вода. Нина остановилась.
— Иди ближе, — сказала Галя.
— Сейчас.
Она смотрела. Море было не голубым, как на фотографии. Оно было зелёным и серым одновременно, с белыми краями волн. Большое. Оно было очень большим. Она не ожидала, что оно такое большое. Казалось, что оно идёт до края мира, и там, за горизонтом, уже ничего нет.
— Галь, — сказала она тихо.
— Да.
— Оно живое.
— Живое, — согласилась Галя. — Иди.
Нина подошла к воде. Волна набежала и тронула её сандалии. Отступила. Набежала снова. Она стояла и не уходила.
Через какое-то время Галя тихо спросила:
— Ну как?
— Не знаю ещё, — сказала Нина. — Надо привыкнуть.
— Успеем. Две недели.
Нина кивнула.
На следующий день она надела голубое платье. Взяла камею, привязала на чёрную ленту, надела на шею. Галя сфотографировала её на набережной, на фоне моря. Нина не позировала, просто стояла и смотрела на воду. Галя потом показала ей фотографию.
— Хорошая вышла, — сказала Галя.
Нина посмотрела на снимок. Женщина в голубом платье, с камеей на шее, стоит у моря и смотрит вперёд. Немолодая. Немного усталая. Но стоит.
— Пашке отправь, — сказала Нина. — Он просил.
Галя отправила.
Пашка ответил через минуту: «Класс. Красиво. Вы обе молодцы».
Нина спрятала телефон в карман. Подошла к краю, где вода. Волна снова добралась до её сандалий и ушла.
— Галь, а ты когда последний раз была просто счастливой? — спросила она. — Не от чего-то, просто так.
Галя подумала.
— Давно, — сказала она честно. — А ты?
— Я вот прямо сейчас, — сказала Нина. И немного удивилась этому сама.
Не потому что всё стало хорошо. Болезнь никуда не делась. Отношения с невесткой остались там, где остались. Дима только начинал, медленно, с трудом, учиться быть рядом. Денег было немного. Камея лежала на груди, лёгкая и тёплая от солнца.
Просто прямо сейчас здесь было море. И Галя рядом. И платье голубое. И солнце. И ещё много дней впереди.
— Галь, — сказала Нина.
— Да?
— Давай завтра пойдём вон в то кафе. Я видела, там пирог с вишней. Хочу пирог.
— Идём, — сказала Галя. — Обязательно.
Волна пришла и ушла. Пришла снова.
Море жило своей жизнью. Большое, зелёное, немного серое. Совершенно равнодушное ко всему, что было раньше, и совершенно живое прямо сейчас.
Нина стояла и слушала, как оно шумит.
