Коля пил чай с блюдца. Он всегда так делал, и Лена давно перестала замечать этот звук, как перестают замечать тиканье часов или скрип половицы у кухонной двери. Но в то утро, когда она вошла на кухню и собралась сказать главное, именно этот звук ударил её в ухо.
Она налила себе кружку, постояла у окна. Во дворе кто-то выбивал ковёр, и пыль поднималась в воздух мелкими облаками.
— Коля, мне нужно с тобой поговорить.
Он отложил газету. Не убрал, просто отложил, придерживая пальцем строчку, которую читал.
— Ну говори.
— Я записалась на курсы. Переподготовка, три месяца. Ведение бухгалтерии в новых программах, есть ещё по налогам блок. Стоит восемь тысяч.
Коля поднял глаза.
— Восемь тысяч?
— Восемь. Это недорого, Коля. Я смотрела, везде дороже.
Он взял газету обратно.
— Нет.
Лена подождала. Может, он что-то добавит. Объяснит. Но он уже читал.
— Коля, я три месяца без работы. Контора закрылась, я тебе говорила. Мне нужно найти новое место, а везде требуют знание программ, которых у меня нет.
— Найдёшь место и без программ. Не дури голову.
— Не найду. Везде пишут: знание 1С восьмёрки, знание ЭДО, электронная отчётность. У меня допотопный навык, Коля.
— Лена.
Он сказал её имя так, как говорят слово «стоп».
— Восемь тысяч это деньги. У нас коммуналка выросла, ты знаешь? За свет прислали квитанцию. Я за газ заплатил. И ещё ты хочешь на курсы.
— Я хочу работать.
— Сиди дома. Не голодаем. Я прокормлю.
Лена поставила кружку на стол. Она старалась не греметь.
— Коля, ты получаешь двадцать две тысячи охранником. Из них двенадцать уходит на обязательные расходы. Я это знаю, я же бухгалтер. Мне нужно работать.
— Значит, найди без курсов.
— Куда? На рынок торговать носками?
— А хоть бы и на рынок. Стыдного ничего нет.
Он перевернул страницу.
Лена вышла из кухни, прошла в комнату и села на край кровати. За окном всё ещё выбивали ковёр. Она считала удары. Двадцать три. Двадцать четыре. На двадцать пятом остановилась и подумала, что надо что-то придумывать самой.
—
Анна позвонила вечером.
— Мам, ну что он сказал?
— Отказал.
В трубке было тихо секунды три.
— Ожидаемо.
— Аня.
— Мам, ну что? Ожидаемо. Он же всегда так. Помнишь, когда ты хотела съездить на море с Галиной Степановной? «Трата денег». Когда тебе нужны были сапоги? «Старые ещё крепкие». Это у него принцип такой.
— Не говори так про отца.
— Я говорю как есть.
— Аня.
— Ладно, ладно. Мам, слушай, давай я оплачу курсы?
— Нет.
— Почему нет? У меня есть.
— Потому что ты не обязана. Это не твоё дело.
— А чьё?
Лена помолчала.
— Я сама разберусь.
— Мам…
— Аня, всё хорошо. Я придумаю.
Она нажала отбой и долго смотрела на экран телефона. На заставке была фотография: они с Аней на даче, лет пять назад. Аня смеялась, запрокинув голову, а Лена смотрела на неё и тоже улыбалась, но как-то в сторону, будто не верила, что снимают её тоже.
—
Объявление висело на доске у почтовых ящиков. Лена прочитала его три раза, хотя текст был короткий: требуется уборщица для уборки двух подъездов, два раза в неделю, оплата в конце месяца. Телефон. Она записала номер на обёртке от жвачки, которая случайно оказалась в кармане. Чужая, наверное, Аня оставила при последнем визите.
Позвонила из подъезда, чтобы Коля не слышал.
Управляющая, женщина по имени Нина Фёдоровна, говорила быстро и деловито. Два подъезда, среда и суббота, плюс генеральная раз в месяц. Платить будут шесть тысяч в месяц. Лена сказала, что подходит. Нина Фёдоровна спросила, не брезгует ли. Лена ответила, что нет.
Повесила трубку. Постояла в подъезде, глядя на щербатый кафель под ногами. Кто-то нацарапал на стене букву «К» и часть следующей. Пахло прелым зонтиком и кошкой.
Она подумала: за три месяца накопится восемнадцать тысяч. Хватит на курсы и ещё останется.
Потом подумала, что надо купить нормальные перчатки. Резиновые, плотные.
—
Первая уборка далась тяжелее, чем она ожидала. Нет, физически Лена была в порядке. Она привыкла к работе, дача, огород, всё это не давало засидеться. Но одно дело грядки, и другое дело стоять со шваброй у батареи, когда мимо проходит сосед Анатолий с третьего этажа, с которым они здоровались двадцать лет.
— Лен? Ты чего здесь?
— Работаю.
Он смотрел на неё и на швабру попеременно.
— Уборщицей?
— Да.
— А…
— Анатолий Сергеевич, я тут полы мою, а вы мне следите. Пройдите, я уберу за вами.
Он прошёл. Обернулся ещё раз у лифта.
Лена вымыла ступеньку, которую он затоптал, и продолжила.
—
Домой возвращалась к обеду. Коля был у телевизора, смотрел новости.
— Где была?
— К Галине заходила. Помогла ей с готовкой, у неё рука болит.
Это была неправда. Галина Степановна действительно часто болела, так что ложь легла ровно, без шероховатостей. Лена поставила чайник и почувствовала что-то странное: не стыд, нет. Что-то другое. Что она сделала что-то своё. Отдельное. И это «своё» лежало у неё в кармане маленьким тёплым камешком.
—
Прошёл октябрь. Ноябрь начался с дождей, и в подъезде всё время натаскивали грязь. Лена купила хорошую швабру с отжимом, вложила свои деньги, потому что инвентарь, который дала Нина Фёдоровна, разваливался в руках. Работала молча, быстро, привыкла.
Однажды в подъезд зашла Зоя Михайловна, соседка снизу, та самая, что всегда знает всё первой.
— Лена! Господи, это ты?
— Я, Зоя Михайловна.
— Убираешься?
— Убираюсь.
— А Коля знает?
Лена посмотрела на неё.
— Знает что?
— Что ты вот так…
— Что я работаю? Знает.
Это тоже была неправда. Но произнести её оказалось легко, потому что Лена уже успела решить: пусть Зоя Михайловна думает что хочет, только пусть не ходит к Коле.
Зоя Михайловна ушла. Но к Коле, конечно, сходила. Просто не сразу.
—
Коля ждал её в коридоре. Это само по себе было странно: он никогда не стоял в коридоре, у него было своё место в кресле у окна, как у кота своя лежанка.
Лена сняла пальто, повесила на крючок.
— Коль, обедать будешь?
— Ты уборщицей работаешь.
Она не повернулась сразу. Нашарила тапочки носком ноги.
— Коля.
— Зоя говорит, что видела тебя с ведром в нашем подъезде. Это правда?
— В соседнем. В нашем подъезде я не убираюсь.
— Лена!
Она повернулась. Коля был красный, с этими белыми пятнами на щеках, которые у него появлялись, когда он очень злился. Она знала его двадцать два года и за двадцать два года эти пятна видела раз пять, не больше.
— Это правда?
— Правда.
— Ты… Ты уборщицей работаешь? В подъезде? Полы моешь?
— Стены тоже. И батареи.
Он отошёл к окну, потом вернулся.
— Ты с ума сошла? Что люди подумают?
— Что я убираюсь в подъезде.
— Лена!
— Коля, я не понимаю, что тебя возмущает. Работа как работа.
— Что меня возмущает! Что меня возмущает! Я что, не могу прокормить жену? Я что, инвалид? Я что, на паперти стою? Они все теперь думают, что я жену голодом морю!
— Никто так не думает.
— Все думают! Зоя уже всему дому растрезвонила, я не сомневаюсь!
Лена прошла на кухню. Он шёл за ней.
— Зачем ты это сделала?
— Чтобы накопить на курсы.
— Я сказал, не нужны курсы!
— А я сказала, нужны. Ты не захотел помочь, я нашла другой способ.
Коля стукнул ладонью по столу. Несильно, просто чтобы что-то сделать с руками.
— Ты специально меня позоришь.
— Я работаю.
— В подъезде! С ведром! Как… Как нанятая!
— Так и есть, меня наняли.
— Лена, прекрати!
— Что прекратить?
— Говорить вот так! Спокойно! Меня это бесит!
Она поставила чайник. Он смотрел, как она это делает, и лицо у него было такое, будто он не понимает, что происходит и почему это происходит именно с ним.
— Уволься. Завтра же.
— Нет.
— Лена.
— Нет, Коля. Я получу зарплату и пойду на курсы.
— Не пойдёшь!
— Пойду.
Она налила воды и подумала, что разговор идёт по кругу и круг этот становится меньше с каждым поворотом, пока не станет точкой.
—
Зарплату Нина Фёдоровна выдала в конце ноября. Шесть тысяч рублей, четыре купюры по тысяче и десять бумажек по двести. Лена пересчитала в лифте. Убрала в карман кошелька, отдельно, а не туда, где лежали остальные деньги, которые Коля выдавал на хозяйство.
Дома он ждал.
— Дали?
— Дали.
— Давай сюда.
Она посмотрела на него.
— Нет.
Коля смотрел, как будто она сказала что-то на иностранном языке.
— Что?
— Нет. Это мои деньги, я их заработала.
— Ты заработала их в нашем доме! Это общий бюджет!
— Коля, ты не делишь с мной свою зарплату. Ты даёшь мне деньги на продукты и на хозяйство. Это не общий бюджет, это твои деньги, которые ты распределяешь сам. Вот я тоже сама.
Он шагнул к ней. Не угрожающе, просто шагнул, потому что не знал, что ещё сделать.
— Лена, отдай.
— Нет.
— Это мой дом. Я здесь хозяин.
— Я знаю, что это твой дом.
— Вот именно! И пока ты живёшь в моём доме, ты будешь делать то, что я говорю!
— Тогда мне, наверное, нужно подумать, жить ли мне в твоём доме.
Коля открыл рот. Закрыл. Открыл снова.
— Ты что говоришь?
— То, что сказала.
— Лена, если ты сейчас не отдашь деньги…
— Что?
Он смотрел на неё. И она видела: он не знает, что дальше. Он привык, что «что» не звучит никогда. Что она сама не спрашивает, что будет дальше, потому что дальше она всегда делала, как он говорил.
— Уходи, если такая самостоятельная.
Она посмотрела на него секунду. Потом пошла в комнату. Достала сумку. Начала складывать вещи.
— Лена, ты куда?
— К Ане.
— Стой. Лена, стой.
Она не остановилась. Сложила то, что влезло в сумку: два свитера, смену белья, тетрадку с записями, которые вела для курсов, зубную щётку. Зарядку от телефона. Тапочки с помятым задником.
— Ты серьёзно?
— Серьёзно.
— Из-за шести тысяч?
Она застегнула сумку.
— Не из-за шести тысяч, Коля.
Он не понял. Она видела, что не понял. И объяснять не стала, потому что если объяснять, то нужно очень много слов, а слов у неё сейчас не было. Были только шесть тысяч в кармане и сумка в руке.
—
Аня открыла дверь и сразу всё поняла без объяснений. Отступила в сторону. Взяла сумку.
— Ужинала?
— Нет.
— Я сварю пельменей. Иди умойся.
Лена умылась. Посмотрела на себя в зеркало. Ничего особенного. Та же Лена, что и всегда: круглое лицо, морщины у глаз, волосы, которые она красила сама, по старой привычке, в тёмно-русый цвет. Та же. Только что-то сдвинулось внутри, как сдвигается что-то в старом доме после долгой зимы.
За столом Аня налила чаю, поставила тарелку.
— Он тебя выгнал?
— Предложил уйти.
— Тебе есть разница?
Лена поела пельменей. Они были с укропом, Аня всегда клала укроп, хотя Лена делала без.
— Мам. Оставайся у меня. Сколько нужно.
— Аня, я не хочу тебя стеснять.
— Ты меня не стесняешь. У меня диван хороший, я сто раз проверяла.
— Проверяла?
— Ну, специально. Ложилась на него, проверяла, не жёсткий ли, удобно ли. Думала об этом.
Лена подняла глаза.
— Ты думала, что я приду?
Аня взяла кружку.
— Я думала, что рано или поздно.
Они помолчали. За окном гудела улица, снег мёл в стекло мелкой крупой.
— Мам, давай я оплачу курсы.
— Аня.
— Мам, не начинай. Ты сейчас без работы. У меня есть деньги. Ты потом вернёшь, когда устроишься, если тебе так важно. Или не вернёшь. Мне не важно.
— Мне важно.
— Хорошо. Ты вернёшь. Всё. Договорились?
Лена посмотрела на дочь. Аня сидела прямо, уверенно, и чем-то напоминала Лену в тридцать лет, когда Лена ещё была уверенна в чём-то.
— Договорились.
—
Диван у Ани был хороший, это правда. Лена лежала на нём ночью, прислушивалась к незнакомым звукам чужой квартиры: как гудит холодильник, как звякает что-то у трубы, как тикают часы в прихожей. И думала не о Коле, не о скандале, не о том, что будет. Думала о шести тысячах рублей в кармане кошелька. О том, как она стояла в подъезде с ведром, и как Анатолий Сергеевич смотрел на неё. И как ей было всё равно. Почти всё равно.
Утром Аня ушла на работу и оставила ключ на тумбочке.
Лена позвонила на курсы.
—
Курсы оказались лучше, чем она ожидала. Их было двенадцать человек в группе, в основном такие же женщины, как она, несколько помоложе, одна совсем молоденькая, лет тридцати. Преподавательница Марина Олеговна говорила быстро, но внятно, и не смотрела на них как на отстающих, а как на людей, у которых просто не было времени узнать это раньше.
Лена записывала всё. Тетрадь у неё была та самая, из сумки, та, что взяла в первую ночь. На первой странице было написано «1С, электронная отчётность» крупно, с нажимом, потому что она записала ещё дома, когда только планировала.
После первого занятия она сидела в метро и смотрела на записи. Что-то было не так понятно. Что-то было совсем ясно. Ощущение было странное: как будто долго стояла в темноте, а теперь кто-то зажёг свет. Не яркий, не весь сразу, но зажёг.
—
Коля позвонил на четвёртый день.
— Лена.
— Коля.
— Ты там как?
— Нормально.
— Холодно там у Ани?
— Тепло.
— А… Ела?
— Ела.
Пауза. Она слышала, как он дышит в трубку. Привычное, немного шумное дыхание, он всегда так дышал, когда волновался или когда смотрел напряжённый матч.
— Лена, ты долго там собираешься?
— Не знаю.
— Возвращайся.
— Нет.
— Лен, ну что за фокусы? Поругались, бывает.
— Коля, ты выгнал меня из дома.
— Я не выгонял.
— Ты сказал: «уходи, если такая самостоятельная».
Долгая пауза.
— Ну, погорячился.
— Ты погорячился. А я ушла. И возвращаться я пока не собираюсь.
— Что значит пока?
— Значит пока.
Она нажала отбой. Руки не тряслись. Это было неожиданно: руки не тряслись.
—
Галина Степановна позвонила через неделю.
Галина Степановна была её самой давней подругой, ещё с времён, когда они работали в одном районе и ездили на одном автобусе. Галина Степановна знала всё про Лену и почти всё про Колю, и Лена думала, что она позвонит поддержать.
— Лен, ну ты совсем?
— Что «совсем», Галь?
— Ну ты понимаешь, что ты делаешь? Ты из семьи ушла из-за чего? Из-за денег?
— Не из-за денег.
— А из-за чего?
— Из-за принципа.
— Принцип, Лена! В твоём возрасте принцип! Ты подумай, сколько тебе лет.
— Пятьдесят шесть.
— Вот именно. Кому ты нужна в пятьдесят шесть? Ты что, молоденькая?
Лена молчала.
— Коля не пьёт. Не бьёт. Крышу имеет. Пенсия у него будет. Ты от него к кому ушла? К дочке? И долго ты там будешь у дочки на шее сидеть?
— Я не сижу. Я учусь.
— На бухгалтера? Лена, да кому нужен бухгалтер в пятьдесят шесть лет без опыта в новых программах?
— Именно поэтому я и учусь, чтобы был опыт.
— Лена, возвращайся домой. Поговоришь с Колей, объяснишь, он поймёт. Он тебя любит по-своему.
— Галя, я слышу тебя. Спасибо.
— Ты слышишь, но не слушаешь.
— Я слышу и слушаю. Просто решение принимаю сама.
Галина Степановна вздохнула в трубку. Долго, с выражением.
— Ну смотри. Потом не жалей.
— Не буду.
—
Зоя Михайловна встретила Лену, когда та приехала забрать ещё вещи. Встретила прямо у подъезда, будто специально ждала.
— Лена, ну куда ты пропала? Коля вон ходит как потерянный.
— Здравствуйте, Зоя Михайловна.
— Здравствуй, здравствуй. Слушай, что происходит-то? Поругались, что ли?
— Что-то в этом роде.
— Ну так и помиритесь! Двадцать лет прожили же.
— Двадцать два.
— Ну тем более! Двадцать два года, это разве бросают? Это не бросают, Лена. Это терпят.
Лена посмотрела на неё. Зоя Михайловна была в цветастом халате поверх куртки, видно было, что вышла на минуту и задержалась. Лицо у неё было доброе, искреннее, она и правда хотела помочь, это было видно.
— Зоя Михайловна, вы хорошая женщина.
— Ну…
— Но это моя жизнь. Моя. Понимаете?
— Так я же не спорю, твоя. Но…
— Спасибо вам.
Лена вошла в подъезд. Зоя Михайловна осталась стоять.
—
В квартире было тихо. Коля был на смене. Лена прошла в комнату, открыла шкаф. Взяла зимние сапоги, два платья, тёплый халат. Постояла перед шкафом и увидела на верхней полке коробку с письмами. Старыми, ещё от матери, когда та была жива и писала из деревни раз в месяц, аккуратным, с наклоном, почерком.
Коробку она не взяла. Не сейчас.
Оглянулась в прихожей. Всё стояло на своих местах: Колины ботинки у порога, его куртка, его шарф, намотанный на вешалку как попало. Жизнь на своих местах, только она из неё вышла.
—
Марина Олеговна сказала ей после третьего занятия:
— Лена Петровна, у вас хорошо идёт. Вы не стесняйтесь, если что-то непонятно, спрашивайте.
— Я стесняюсь, что медленнее молодых.
— Да нет, вы быстро. Вы системно мыслите, это важнее скорости.
Лена записала это в тетрадь. Не дословно, просто на полях написала: «системно». И обвела кружочком.
Потом, вечером, варила с Аней суп, и Аня спрашивала про курсы.
— И что, сложно?
— Местами. 1С сама по себе логичная, там главное привыкнуть. Сложнее с электронной отчётностью, там много нюансов по срокам.
— Мам, ты прямо зажглась.
— Что?
— Ну ты говоришь об этом, и у тебя лицо другое.
— Какое другое?
— Живое.
Лена помешала суп.
— Аня, я и раньше была живая.
— Мам, ты всегда была живая. Но там, дома, у тебя такое лицо было… Тихое. Как будто ты всё время чуть-чуть придерживаешь себя.
Лена не ответила. Аня права, и они обе это знали, и говорить ничего не нужно было.
—
На работу Лена устроилась через два месяца после окончания курсов. Маленькая бухгалтерская компания, обслуживали малый бизнес. Зарплата была небольшая, тридцать тысяч, но это были деньги, которые она заработала сама. Первую зарплату она получила переводом на карточку, которую завела на себя, и долго смотрела на цифры в телефоне, пока ехала в метро.
Потом написала Ане.
«Получила. Перевожу за курсы.»
Аня ответила через минуту.
«Не надо.»
«Надо.»
«Ну ладно. Спасибо.»
Потом написала смайлик с сердечком. Аня всегда писала смайлики, она не понимала раньше зачем, теперь понимала.
—
Он позвонил в начале марта. Уже прошло почти четыре месяца.
— Лен.
— Коля.
— Ты как?
— Работаю.
— Слышал. Аня сказала.
Значит, они разговаривают. Лена не знала об этом. Впрочем, почему нет, это его дочь тоже.
— Коля, что ты хотел?
— Поговорить.
— Говори.
— Лен, ну что ты. Давай нормально. Может, встретимся где-нибудь, попьём чаю.
— Я слушаю.
Он помолчал.
— Лена, я погорячился тогда. Ну, сама понимаешь. Мне было… Обидно. Что ты втайне от меня. Что я узнал от соседей. Понимаешь, как это?
— Понимаю.
— И что? Ничего не скажешь?
— Что ты хочешь, чтобы я сказала?
— Что ты тоже погорячилась.
Лена шла по улице, слушала его и смотрела на слякоть под ногами, на серое небо, на мокрые деревья, с которых уже стекало что-то вроде начинающейся весны.
— Коля, я не погорячилась. Я приняла решение.
— Какое решение! Ты бросила мужа, дом!
— Я ушла, когда ты предложил.
— Я же объяснил!
— Ты объяснил, что погорячился. Я слышала. Но это не значит, что ничего не было.
— Лена, я готов оплатить тебе курсы. Прямо сейчас. Любые курсы, скажи сколько.
— Я уже прошла курсы.
— Ну другие. Ещё какие-нибудь. Мне всё равно.
— Коля, не надо.
— Почему не надо? Я хочу помочь.
— Теперь хочешь.
Он молчал. Потом сказал тихо, совсем не по-Колиному, без этой его уверенности:
— Лена, я скучаю.
Она остановилась. Машины проезжали мимо, разбрызгивая лужи.
— Коля.
— Ну что?
— Я тоже скучаю. По-своему. Двадцать два года всё-таки.
— Ну вот.
— Но это не значит, что мне нужно вернуться.
— Почему?
Она медленно пошла дальше.
— Потому что я скучаю по чему-то, чего не было. По тому, что могло бы быть.
— Лен, ты говоришь непонятно.
— Я знаю. Ты спросил, я ответила честно.
—
После этого звонка она долго сидела у Ани на кухне и пила чай. Аня была рядом, не спрашивала, только сидела и листала что-то в телефоне, иногда показывала смешные картинки.
— Мам, ты плакала?
— Нет.
— Точно?
— Точно. Я думала.
— О чём?
Лена взяла кружку.
— О том, что двадцать два года я была женой. Только женой. Была Леной Колиной. Леной, которая готовит, убирает, соглашается, молчит, уступает. А кто я была ещё?
Аня отложила телефон.
— Ты была мамой.
— Это да.
— Хорошей.
— Ну…
— Мам. Ты была очень хорошей мамой. Ты записывала меня на рисование, когда денег почти не было. Ты шила мне платье на выпускной сама, потому что мы не могли купить. Ты не говорила мне никогда «не могу, не хочу, потом». Ты всегда была.
Лена смотрела в кружку.
— Но я не была собой.
Аня помолчала.
— Ты теперь учишься.
— Да. Теперь учусь.
—
Галина Степановна пришла лично. Это само по себе говорило о серьёзности намерений: Галина Степановна плохо ходила, у неё была нога, и лишний раз она предпочитала телефон.
Они сидели в кухне у Ани, Аня тактично ушла в комнату, притворив дверь.
— Лена, Коля совсем плохой. Ходит, не ест.
— Коля умеет готовить, Галь.
— Ну ты знаешь, что я имею в виду.
— Знаю.
— Он без тебя потерян.
— Галь, это называется по-другому. Он привык, что за ним смотрят. Когда перестали, стало неудобно. Это не то же самое, что без меня плохо.
Галина Степановна смотрела на неё с выражением человека, который слышит что-то знакомое, но никак не может вспомнить, где.
— Лена, ты изменилась.
— Наверное.
— Ты раньше не говорила так.
— Так тоже не говорила.
— Умными словами?
— Нет. Вслух то, что думаю.
Галина Степановна взяла чашку.
— Всё-таки, Лена, подумай. Ну, жизнь после развода, ты понимаешь, какая она? Это не в кино. Это одна, без денег, без жилья…
— Я не развожусь пока что. Я просто живу отдельно.
— Пока что, ты сказала.
— Да.
— Значит, думаешь о разводе?
Лена подняла глаза.
— Я думаю о том, как начать нормальную жизнь.
— Нормальная жизнь это дом и муж, Лена.
— Или не дом и не муж. Нормальная жизнь это когда тебя слышат. Когда твои желания что-то значат. Когда ты можешь потратить заработанные деньги на то, что считаешь нужным.
Галина Степановна молчала.
— Ты была счастлива двадцать два года?
— Галь, я не думала об этом.
— А сейчас думаешь?
— Сейчас думаю.
— И что?
Лена посмотрела в окно. Там, за стеклом, уже совсем по-весеннему было светло, хотя час был вечерний.
— И то, что я привыкла жить тихо. Не высовываться, не требовать, не спорить. Думала, что это правильно, что это и есть семья. А оказывается, это просто привычка. Удобная для всех, кроме меня.
—
Коля позвонил в пятницу вечером. Лена была одна, Аня задержалась на работе, в квартире было тихо, и Лена сидела за столом с тетрадью, разбирала задание, которое сама себе задала, чтобы не терять навык.
Телефон лежал рядом. Высветилось: «Коля».
Она взяла трубку.
— Алло.
— Лена. Ты дома?
— У Ани.
— А, да. Слушай, я вот что хочу сказать.
— Говори.
— Я разговаривал с Аней. Она сказала, что ты работаешь. Что тебе там хорошо.
— Аня так сказала?
— Ну, примерно так. Лена, я думал. Долго думал. Ты права, наверное, что я тогда…
Он замолчал. Она слышала, как он возится, наверное, переложил телефон в другую руку.
— Ты скажи, что тебе нужно. Ну, чтобы вернуться. Я сделаю.
— Коля.
— Нет, ты скажи. Хочешь, я оплачу курсы, другие, любые. Хочешь, я дам тебе денег на твой счёт. Хочешь, я не буду больше лезть, куда ты тратишь.
— Коля, подожди.
— Что?
— Ты сейчас говоришь, что дашь мне разрешение. Чтобы я работала. Чтобы у меня были деньги.
— Ну, да.
— Но я уже работаю. У меня уже есть деньги. Свои. Не потому что ты разрешил.
Долгая пауза.
— Ну и хорошо. Лена, я же рад.
— Ты рад?
— Ну, рад, что у тебя работа есть.
— Коля, давай честно. Ты рад, что я могу вернуться и при этом будет немного по-другому. Немного, не сильно. Чтобы я варила суп, стирала, делала всё как раньше, только теперь ещё и ходила на работу. И была благодарна, что ты это позволил.
— Ты говоришь какие-то…
— Скажи мне одну вещь. Когда ты узнал, что я убираюсь в подъезде, что тебя расстроило? Что мне тяжело? Что я устаю? Что мне могут грубить?
Тишина.
— Тебя расстроило, что соседи увидят. Что они подумают, будто ты плохой муж. Ты мне это прямо сказал тогда.
— Лена, ну это тоже важно.
— Для кого?
— Ну… Для нас. Для репутации.
— Для тебя, Коля. Только для тебя.
Она встала из-за стола, подошла к окну. Во дворе у Ани росла берёза, молодая ещё, посаженная жильцами три года назад. Ветки у неё уже набухли, совсем чуть-чуть, но если приглядеться, можно было увидеть.
— Коля, у меня к тебе нет злости. Правда. Ты не злой человек. Ты просто привык, что мир устроен определённым образом. Что жена это одно, а ты это другое. Что деньги это твоё, а дом это твоё, а жена живёт внутри всего твоего.
— Лена, ты преувеличиваешь.
— Не преувеличиваю. Ты помнишь, когда последний раз спрашивал, как я? Не «ела?» и не «где была?», а вот просто, как я?
Коля молчал.
— Я не помню. Значит, редко. Или никогда. Коля, я тень. Я была тенью двадцать два года. Удобной, тихой, всегда рядом. А тени ничего не надо, тени не хотят курсов, тени не тратят деньги, тени не уходят к дочерям.
— Лена, ну зачем ты так.
— Я не против тебя. Я за себя. Понимаешь разницу?
— Не понимаю.
— Знаю.
Она смотрела на берёзу. Ветер качнул ветку, и та блеснула в свете фонаря.
— Коля, я не вернусь. Не сейчас.
— А когда?
— Не знаю. Может, никогда. Может, потом что-то изменится. Но сейчас, нет.
— Лена, что тебе там лучше? У дочки на диване?
— Мне там тихо. По-хорошему тихо. Я прихожу с работы, делаю что хочу, ем когда хочу, думаю о чём хочу. Никто не говорит мне, что я неправильно трачу деньги или не там работаю или позорю семью. Коля, это много. Это очень много, оказывается.
— Это одиночество.
— Нет. Одиночество было раньше. Когда я сидела напротив тебя за завтраком и не могла сказать, что думаю. Вот это было одиночество.
Коля долго молчал. Потом сказал, тихо и как-то по-стариковски, хотя ему не было ещё и шестидесяти:
— Лена, я не знал.
— Знаю, что не знал.
— Ну и что теперь?
— Не знаю, Коля. Правда не знаю.
— А что ты знаешь?
Она смотрела на берёзу. Ветки набухли. Совсем скоро листья.
— Я знаю, что работаю. Что сплю нормально. Что по утрам встаю и мне не страшно. Я знаю, что дочь рядом. Что тетрадка исписана. Что у меня есть деньги на карточке, которые я сама заработала. Вот это я знаю точно.
Он ничего не сказал. Она слышала его дыхание, тихое и немного усталое.
— Коля.
— Ну?
— Ты поешь нормально, ладно? Там в морозилке была курица, я помню.
— Съел уже.
— Ну и хорошо.
Она помолчала ещё секунду.
— Пока, Коля.
— Пока.
Она нажала отбой. Телефон положила на подоконник, рядом с горшком, в котором у Ани рос толстянка, маленькая и плотная, на крепком стебле.
Из тетради выпал листок, записи с последнего занятия на курсах, ещё тогда, два месяца назад. Она подняла его. Почерк был её, твёрдый, с нажимом, совсем не похожий на тот, каким она писала двадцать лет назад, торопливый и будто извиняющийся.
За дверью послышались шаги, ключ в замке, и Аня вошла, ставя пакеты на пол прямо в прихожей.
— Мам, ты звонила? Я видела пропущенный.
— Нет, это папа звонил. Я взяла.
— И как?
Лена взяла тетрадь и листок. Положила листок внутрь, на нужную страницу.
— Аня, у вас завтра пельмени остались?
— Остались.
— Поставь размораживаться. Я завтра сварю.
— Мам.
— Что?
— Всё нормально?
Лена закрыла тетрадь. Провела рукой по обложке.
— Всё нормально, Ань.
Аня посмотрела на неё и, кажется, поняла, что больше спрашивать не нужно. Ушла на кухню, загремела посудой, включила воду. Обычные вечерние звуки, которые Лена уже выучила за эти месяцы и которые стали своими.
Она сидела у окна. Телефон лежал рядом с толстянкой. Берёза во дворе качалась. Тетрадь была в руках.
