Света позвонила в воскресенье, когда Мария как раз доила Марту. Коза стояла смирно, только ухом изредка поводила, отгоняя последних осенних мух. Телефон лежал на перевернутом ведре, и когда заиграла мелодия, Мария не сразу поняла, откуда звук.
— Мам, ты дома?
— А куда мне деться, Светик. Дою вот.
— Мам… Нам поговорить надо. Серьезно.
Вот это «серьезно» Мария услышала сразу. Дочь так говорила редко, только когда что-то уже решено. Не когда советуется, а когда объявляет. Мария закончила с Мартой, отнесла ведро, вытерла руки о фартук и только тогда взяла трубку двумя руками.
— Говори.
— Тимофей нашел дом в Мирном. Небольшой, но со двором. Мы думаем… Мам, мы думаем, тебе лучше переехать. К нам поближе. Дом в Лесках надо продавать.
Мария молчала. За окном ветер трепал занавеску, хотя окно было закрыто. Показалось.
— Мам?
— Слышу тебя.
— Ты же сама говорила, что зимой одной тяжело. Дрова, снег, а если заболеешь.
— Говорила. Но это другое.
— Что другое? Мам, объясни мне, что другое. Тимофей специально ездил смотрел. Там и участок есть, ты свою живность заведешь…
— У меня Марта есть.
— Ну вот и Марту возьмем! Мам, я тебя прошу. Мне спокойнее будет. Тебе самой лучше будет.
Мария положила трубку на стол, хотя разговор не был закончен. Постояла посреди кухни, где каждая половица была знакома до скрипа, где на стене висела фотография Димы, где подоконник был стерт до белизны ее собственными локтями за пятьдесят лет. Потом взяла трубку обратно.
— Ладно. Приезжай, покажи мне этот дом. А там посмотрим.
Света приехала на следующей неделе, с Тимофеем. Тимофей был парень рослый, молчаливый, из Мирного, с другого конца района. Мария его толком не знала, видела раза три на свадьбе да на Новый год. Он вошел в дом, поздоровался, огляделся. В его взгляде не было ни насмешки, ни жалости. Просто смотрел, как смотрит человек, который привык оценивать.
— Хозяйство крепкое, Мария Ивановна, сказал он. Жаль отдавать.
Мария на него посмотрела. Не ожидала такого.
— Жаль, согласилась она. Но что делать.
Это «что делать» она произнесла по привычке, хотя внутри все еще упиралось, не соглашалось, стояло поперек горла твердым комком.
Дом в Лесках она и Дима строили сами. Ну, не совсем сами, дядя Коля помогал, и соседи выходили на субботник, так тогда было принято. Но каждый гвоздь был забит своими руками, каждое окно вставлено в раму, которую Дима тесал в сарае. Сорок восемь лет она прожила в этих стенах. Схоронила мужа. Вырастила Свету. Всю жизнь отработала на ферме, вставала спозаранку, когда еще темно, шла по морозу кормить скотину, доила, чистила, и не роптала особо, потому что такая жизнь была, честная и понятная. А теперь вот приехала дочь с зятем, и надо это все отдать чужим людям. За деньги. Которые не заменят ничего.
Подписи она ставила молча. Рука не дрожала, потому что Мария себя держала. Но где-то в районе груди что-то сдвинулось и застыло, и она чувствовала этот холодный осколок весь день, и ночью, и потом еще долго.
***
Мирный оказался не таким уж мирным. Большой для Марии поселок, асфальт, магазин на каждом углу, автобусы ходят, и народу много. Слишком много. Мария привыкла, что знаешь каждого, а здесь на улице шли незнакомые люди, и никто не кивал головой.
Дом, который купил Тимофей для матери, стоял на тихой улице Садовой, ближе к окраине. Это хорошо. Небольшой, пять соток, но двор есть, сарайчик есть, старая яблоня у забора. Мария обошла всё три раза, с придирчивостью человека, который понимает в хозяйстве. Крыша держится, но надо перекрывать. Пол в сенях гнилой, надо менять. Печь дымит.
— Ничего, сказала она дочери. Живали и в худших условиях.
Хотя, конечно, в худших не живала. Дом в Лесках был справный, теплый, ни одна половица не скрипела без причины.
Переезжала Мария в начале октября. Подруга Нюра из Лесок приехала помочь с вещами, и они вдвоем паковали всё в ящики и мешки. Нюра всплакнула пару раз, хотя и пыталась делать вид, что просто чихает от пыли.
— Ты пиши, сказала Нюра на прощание. И звони. Я никуда не денусь.
— И ты пиши. Кто там теперь будет за Клавдиным огородом следить, она же всё позаросло.
Нюра засмеялась сквозь слезы. Это было по-бабьи, по-своему, и Мария была благодарна подруге за то, что та не говорила лишних слов про «всё к лучшему» и «поживешь, привыкнешь».
Привыкнешь. Это слово Мария слышала теперь часто. Привыкнешь к автобусу, привыкнешь к магазину через дорогу, привыкнешь, что дочь рядом. Но никто не говорил, к чему привыкать не надо и не получится.
Первую неделю в новом доме Мария занималась делом, потому что без дела было невыносимо. Она белила стены в кухне, мыла окна, прибивала полочки. Марта жила в сарайчике и поначалу нервничала, всё время блеяла, но потом освоилась. Мария ее кормила отборным сеном, разговаривала с ней вполголоса, и коза успокоилась. Животные умеют чувствовать хозяйку, это Мария знала точно.
Соседи по Садовой поглядывали с любопытством. Старая Никитична через забор спросила, откуда приехала, что за скотина в сарайчике.
— Коза, сказала Мария. Молоко хорошее, парное. Угощу как-нибудь.
— Коза, повторила Никитична с сомнением. Давно в Мирном коз не держали.
Но в голосе не было осуждения, только удивление. Мария пожала плечами. Раз давно не держали, значит, она первая будет. Ничего страшного.
Страшное началось с другой стороны.
***
Галина Павловна позвонила через три дня после переезда. Голос у нее был особый, чуть нараспев, с таким оттенком, который Мария про себя назвала «гонором». Не злость, не грубость, нет. Что-то более неприятное: ощущение, что говорит она с человеком ниже себя ростом, хотя и вежливо.
— Мария Ивановна, ну как вы там устраиваетесь? Тимоша сказал, дом требует ремонта. Мы могли бы, конечно, поискать что-то поприличнее, но раз уж выбрали…
— Всё в порядке, ответила Мария.
— Ну и хорошо. Приглашаем вас на ужин в субботу. Познакомимся, так сказать, по-семейному. Светочка придет, и вы.
Мария не хотела идти. Точнее, она хотела сначала осмотреться, понять, что за люди, а потом уже идти в гости. Но Света позвонила следом и попросила: «Мам, ну пожалуйста, Галина Павловна специально приглашает, нельзя отказать». И Мария согласилась, потому что не хотела создавать дочери неприятности с первых дней.
Дом у Галины Павловны был на центральной улице, кирпичный, с застекленной верандой. Внутри всё было чисто до холода, без единой лишней вещи. Занавески одинаковые, тюль накрахмаленный, на полках фарфоровые статуэтки в строгом порядке. Мария зашла и сразу почувствовала: здесь не живут, здесь хранятся вещи. Нет ни запаха пирогов, ни духа живого дома. Был только запах какого-то освежителя воздуха, приторный и немного химический.
Галина Павловна встретила в белом свитере и с укладкой. Петр Алексеевич, муж ее, стоял чуть сзади, высокий, с большими руками ветеринара, и молчал. Мария потом думала: может, он всегда молчал, а может, просто знал, что в этом доме слова не его.
— Проходите, проходите, засуетилась Галина. Светочка, ты вот тут садись, рядом с Тимошей. Мария Ивановна, а вы напротив.
Ужин был правильный: три вида салата, курица в духовке, пироги из магазина, с красивой корочкой, но без запаха. Вино Галина поставила в высоких бокалах, хотя Мария не особо пила. Разговор вели о погоде, о ценах, о том, что в Мирном скоро сделают новую дорогу.
— А вы, Мария Ивановна, чем занимались? Работали где-то? спросила Галина с той же интонацией, с которой, наверное, спрашивают у ребенка, в каком классе учится.
— На ферме, ответила Мария. Всю жизнь. И в поле выходила, когда надо было.
— Ах, на ферме, протянула Галина. Тяжелый труд. Я, знаете, такого никогда не понимала. Зачем себя гробить, когда можно иначе.
— А как иначе? спросила Мария. Спокойно спросила, без вызова.
— Ну… Петя у нас, например, врач. Я занималась домом, детьми. Тимоша вон вырос каким. Это тоже труд, между прочим.
Петр Алексеевич при слове «врач» чуть поморщился. Он был ветеринар, а не врач, и ездил по хозяйствам смотреть скотину, а по выходным, Мария потом узнала, перепродавал мясо. Но он промолчал, только налил себе вина и уставился в бокал.
Тимофей ел молча и на мать почти не смотрел.
— Значит, козочку завели? продолжила Галина. Ну, конечно, привычки-то не переделаешь. Хотя, признаться, в Мирном это как-то…
— Как-то что? спросила Мария.
— Ну, не принято. Соседи могут не понять.
— Соседи поймут. Я с Никитичной уже познакомилась, она не против.
Галина улыбнулась той улыбкой, которая ничего не означает, только прикрывает недовольство.
— Ну и замечательно.
Света за столом была тихая, как будто сжалась. Мария видела это и понимала: дочери неловко. Она посередине, между матерью и свекровью, и ни туда, ни сюда. Жалела Марья дочку и одновременно немного злилась на нее за эту тихость. Надо было раньше думать, куда замуж идешь.
Домой Мария ушла пешком, хотя Тимофей предлагал подвезти. Ночь была холодная, но сухая. Она шла по улицам Мирного, чужого поселка, и думала о том, что одиночество бывает разное. Бывает одиночество, когда ты один в доме, и это просто тишина. А бывает одиночество за чужим столом, в чужом разговоре, и вот это настоящее.
***
Декабрь навалился снегом и морозом. Мария сделала в доме всё что могла: попросила мастера перебрать печь, заменила пол в сенях сама, с помощью Тимофея, который приехал в воскресенье с инструментом и работал молча, споро. Мария рядом подавала доски и думала, что зря она на него, может, не такой уж и плохой.
— Тимофей, а ты сам-то хотел, чтоб я переехала? спросила она прямо.
Он ответил не сразу. Прибил доску, выпрямился.
— Хотел, сказал он. Свете спокойнее. Да и вам одной в Лесках тяжело бы было.
— А матери твоей?
Тимофей помолчал.
— Мать сама по себе, сказал он. Она ко всему имеет мнение. Вы не берите в голову.
Легко сказать, не берите в голову. Мария взяла. Потому что следующий визит к Галине Павловне вышел хуже первого.
Это было уже в декабре, перед Новым годом. Собрались снова за ужином, и Галина вдруг завела разговор про то, что Светочке и Тимофею надо бы съездить в санаторий, отдохнуть, «молодые ведь, устают». И что Мария могла бы пожить недельку у них, посмотреть за домом.
— В смысле, за вашим домом? переспросила Мария.
— Ну, и наш дом, и вообще. Присмотрите, вы же умеете хозяйничать.
Мария поставила вилку. Тихо поставила, без стука.
— Галина Павловна, сказала она, я приехала к дочери. Не в домработницы.
За столом стало совсем тихо. Света смотрела в тарелку. Тимофей кашлянул. Петр Алексеевич налил себе рюмку и, кажется, впервые за вечер поднял глаза.
Галина улыбнулась, но улыбка у нее получилась кривая.
— Ну, я просто подумала, что вам интереснее будет, чем дома сидеть.
— Дома мне интереснее, ответила Мария.
Разговор дальше не клеился. Через час Мария встала, поблагодарила за ужин и ушла. На этот раз Тимофей вышел ее провожать, помог надеть пальто. На пороге сказал вполголоса:
— Простите маму. Она не хотела обидеть.
— Я знаю, ответила Мария. Но и ты её пойми: некоторые люди думают, что помогают, а на самом деле просто привыкли командовать.
Тимофей ничего не сказал, только кивнул. Мария пошла домой.
Ночью она лежала и слушала, как стонет на морозе кровля. В Лесках так не стонала. Там дом был свой, и каждый его звук был знакомый, родной, можно было определить, откуда тянет ветер, по одному скрипу ставни. Здесь всё было чужое. Она лежала и думала про Диму, как он бы, наверное, пошутил: «Маша, ну ты уж не задирайся с новой роднёй», а потом бы засмеялся и сказал: «Молодец, так и надо». Дима умел и пожурить, и поддержать одним словом. Страсть как его не хватало.
***
Настоящая ссора случилась в феврале. Мария тому виной не была, или была, но не больше других.
Галина приехала к ней сама, без предупреждения, в будний день. Мария как раз варила козий сыр, первую партию, и всё было в самом ответственном моменте, когда прерываться нельзя. Но она открыла дверь, впустила, поставила чайник.
Галина вошла, огляделась. По лицу её Мария всё поняла: и как та оценивает постеленную на пол домотканую дорожку, и как смотрит на Димину фотографию над столом, и как принюхивается к запаху сыра.
— Это что, сыр варите?
— Да. Козий. Хотите потом попробуете.
— Нет, нет. Я, собственно, вот о чём. Мария Ивановна, мне кажется, мы должны поговорить откровенно. Тимоша говорит, что вы на меня обижаетесь. Я не знаю почему.
Мария помешала в кастрюле, дождалась, пока можно будет убавить огонь, и только потом повернулась.
— Я не обижаюсь, Галина Павловна. Я просто знаю себе цену. И другим даю знать.
— То есть это я, по-вашему, не знаю вашей цены?
— Не знаете.
Галина выпрямилась. Свитер на ней сегодня был серый, тоже дорогой, тоже чистый.
— Ну, знаете. Я старалась как лучше. Тимоша нашел вам дом, потратил деньги, силы. Мы вас приглашали.
— Галина Павловна, сказала Мария ровно. Дом нашел Тимофей, и я ему благодарна. Приглашали за стол, это хорошо. Но вы при первом знакомстве дали понять, что ферма это стыдно. Что коза это неприлично. Что я должна быть благодарна за ваше внимание.
— Я такого не говорила!
— Не такими словами. Но сказали. Вы умеете говорить через слово, через взгляд. Я деревенская, но не глухая.
Галина порозовела. Мария видела, что той хочется встать и уйти, хлопнув дверью, но что-то держит. Наверное, она не привыкла, что ей отвечают вот так, прямо, без реверансов.
— Значит, вы считаете, что я…
— Я считаю, что вы хорошая мать своему сыну, перебила Мария. Это видно. И хозяйка хорошая. Но есть разница между своим домом и чужим. В вашем доме вы хозяйка. В моем, я.
Галина молчала.
— Мы можем ладить, продолжила Мария. Если вы будете помнить вот эту простую вещь.
Чайник засвистел. Мария разлила кипяток по чашкам, поставила сахарницу. Галина взяла чашку, подержала в руках, не пила.
— Вы гордая, сказала она наконец. Прямо как Тимошин дед был.
— Стало быть, не самая плохая компания.
Уходя, Галина у порога обернулась. Лицо у нее было странное, не злое, не доброе. Усталое, что ли.
— Сыр попробую в следующий раз, сказала она.
И ушла.
Мария долго стояла у окна, смотрела ей вслед. Потом вздохнула и вернулась к кастрюле. Сыр, к счастью, не пропал.
***
Через неделю пришла Света. Без Тимофея, одна, и Мария сразу поняла: разговор будет трудный.
Дочь сидела за столом и теребила салфетку. Красивая была девка, в отца, темноволосая, кареглазая. Только вот сейчас под глазами синяки, и губы поджаты так, как Мария сама поджимала, когда держалась.
— Мам, ты зачем с Галиной Павловной так?
— Как так?
— Она обиделась. Тимофей злится.
— Тимофей злится на меня или на мать?
Света подняла глаза.
— Ну… на ситуацию.
— Это честнее, кивнула Мария. Садись, я тебя покормлю. Борщ вчерашний, как раз настоялся.
— Мам, я не за борщом. Ты мне скажи, вы можете жить мирно или нет? Мне каждый день звонят то оттуда, то отсюда. Я не знаю, куда бежать.
Мария поставила тарелку перед дочерью. Борщ был густой, с хорошей косточкой, запах шел плотный и настоящий.
— Ешь.
— Мам!
— Ешь сначала, а потом говори. На голодный желудок все обиды больнее.
Света взяла ложку без охоты, потом попробовала, и в глазах у нее что-то чуть оттаяло. Потому что борщ был Марьин, с детства знакомый, и никакой Галинин стол его не заменит.
Когда тарелка опустела наполовину, Мария села напротив.
— Светик, ты меня слушай. Я не воюю с Галиной Павловной. Война это когда одна сторона хочет уничтожить другую. Я просто ей объяснила, где чья земля. Это не одно и то же.
— Она говорит, что ты ее унизила.
— Я сказала ей правду. Если правда унижает, значит, там было что унижать.
Света смотрела на мать долго.
— Ты не изменишься никогда, сказала она. Не знаю, хорошо это или плохо.
— Плохо было бы, если б я изменилась в ту сторону, в какую меня толкают.
— Никто тебя никуда не толкал!
— Света. Ты хорошая дочь. Ты любишь меня. Но ты не видела, как Галина Павловна на меня смотрела в первый вечер, когда я сказала, что работала на ферме. Как она взяла слово «ферма» и перекатила его во рту, как косточку, которую не знаешь, куда выплюнуть. Я этого не забуду. Не потому что злая, а потому что я своим трудом не стыжусь. И стыдиться не буду ни перед кем.
Из глаз у Светы потекло. Она достала платочек, промокнула, но слезы не останавливались.
— Мам, мне так тяжело.
— Знаю, дочка. Я понимаю. Это называется, когда два дома в одну семью складываются, а они разные. Это всегда тяжело. Это семейная драма, она у всех так устроена: кто-то уступает, кто-то нет. Главное, чтоб вы с Тимофеем сами по себе были крепкие.
— Мы крепкие.
— Вот и держитесь.
Света осталась до вечера. Они вместе кормили Марту, и Света смеялась, когда коза тыкалась мордой ей в ладонь. Потом пили чай с козьим сыром. Перед уходом Света обняла мать крепко, молча.
Мария стояла у окна и смотрела, как Светина машина выезжает на улицу. Думала: вот она, материнская любовь. Это не крылья, это корни. Дерево тянется вверх, корни рвутся, и больно, и дереву, и земле. Но дерево растет. Так и должно быть.
***
Тимофей пришел на следующей день, один. Мария его не ждала, но не удивилась. Что-то в нем было от человека, который умеет принимать решения, пусть медленно.
Он стоял у порога, не снимая куртки, и вид у него был виноватый.
— Мария Ивановна, я хочу попросить прощения.
Мария молчала. Ждала продолжения.
— За ту историю с домработницей. Это было неправильно, и я должен был тогда же сказать. Не сказал. Простите.
Мария открыла дверь пошире.
— Заходи, Тимофей. Не стой на пороге.
Он зашел, сел на табуретку у печи. Большой, неловкий в маленькой кухне. Мария поставила чайник.
— Ты маму любишь, сказала она.
— Люблю.
— И правильно. Но любовь это не значит, что надо молчать, когда человек неправ.
— Я знаю.
— Раньше знал бы, лучше было бы.
Тимофей принял это без возражений. Молча кивнул.
— Мария Ивановна, я понимаю, что переезд для вас это… Я понимаю, что это не просто переехать.
— Не просто, согласилась Мария. Я пятьдесят лет в одном доме прожила. Там у меня муж умер. Там Света первый раз пошла. Там огород, который я сама копала, и каждый куст своими руками сажала. Вот ты переезжал когда-нибудь так, чтоб всё оставить?
Тимофей подумал.
— Нет.
— Вот. Поэтому ты не до конца понимаешь. И Света не понимает. Никто не понимает, пока сам не переживет. Это и есть самое одинокое, что бывает.
Чайник закипел. Мария разлила чай, поставила перед ним кружку, взяла свою.
— Но я не рассыпалась, сказала она. Видишь? Живу. Марта молоко дает хорошее, соседи привыкают, и я привыкаю. Не ной, Тимофей. Это я не к тебе, это к себе.
Тимофей неожиданно улыбнулся, первый раз по-настоящему за всё время их знакомства.
— Вы сильная, Мария Ивановна.
— Не сильная. Просто выбора нет, чтоб быть слабой. Это разница.
Он сидел еще полчаса, пил чай и рассказывал про работу. Выяснилось, что работал в строительстве, бригадиром, и Мария думала, что вот откуда эти большие руки и этот спокойный взгляд. Человек, который привык, что под его началом люди, умеет молчать и умеет говорить, когда надо.
Уходя, он остановился в дверях.
— Я с мамой поговорю, сказал он. Не обещаю, что она изменится. Но я поговорю.
— Не надо ее переделывать, ответила Мария. Она такая, какая есть. Просто скажи ей, что у меня тоже есть своя земля, пусть и маленькая. И ходить на неё без спроса не надо.
Тимофей кивнул.
Мария смотрела ему вслед и думала про отношения тёщи и зятя, про то, как это сложно устроено. Не потому что люди плохие, а потому что каждый несет свой груз, и эти грузы не всегда одного размера.
***
Март пришел с капелью и запахом мокрого снега. Мария вышла в огород и долго стояла, смотрела на землю. Земля здесь была другая. В Лесках она была темная, жирная, чернозем с запахом, копнешь и пахнет живым. Здесь посветлее, суглинок, но всё равно земля. Всё равно под снегом живая.
Она воткнула лопату и перевернула первый пласт.
Никитична через забор посмотрела с уважением.
— Уже копаете?
— Рано начнешь, всё успеешь.
— Это вы правильно, одобрила старушка. Я свою уж давно не копаю, ноги не те. Сын из города картошку везет, магазинную.
— Магазинная картошка, это не то, сказала Мария.
— Не то, согласилась Никитична и вздохнула так, как вздыхают о том, чего уже не изменить.
Мария посадила в этом году всё: картошку, лук, чеснок, помидоры на рассаду, огурцы, свеклу, зелень. Двор у нее за месяц изменился до неузнаваемости. Грядки ровные, дорожки прошоркованы, у забора клубника посажена, которую она выкопала в Лесках и привезла в ведре с землей еще осенью. Выжила клубника, прижилась.
Как и сама Мария, получается.
Соседи стали здороваться по имени. Никитична захаживала за молоком, потом за советом, что делать с яблоней, которая не плодоносит уже три года. Мария посмотрела яблоню, покачала головой.
— Обрезать надо было раньше. Но ещё не поздно, до цветения успеем.
Обрезали вместе, и Никитична смотрела на Марию как на специалиста.
Галина Павловна больше без приглашения не приходила. На Пасху они встретились у Светы, поздоровались, и Галина принесла большой кулич, красивый, из пекарни. Мария принесла свой, некрасивый, но настоящий, с запахом ванили и кардамона. Оба поставили на стол, никто не сравнивал вслух.
За столом Галина дважды обратилась к Марии, и оба раза корректно, без того скользкого тона. Мария отвечала ровно. Петр Алексеевич впервые за всё время заговорил сам, рассказал про корову у одного хозяина, которая никак не телилась. Мария слушала с интересом, потому что понимала в этом.
Что-то изменилось. Не кардинально, не навсегда, не в какую-то розовую сторону. Просто немного сдвинулось.
Мария ехала домой на автобусе, и автобус больше не казался таким чужим.
***
Август пришел жаркий и тихий.
Мария сидела у крыльца на низкой скамеечке, которую сделал ей Тимофей из досок, оставшихся после ремонта. Скамейка вышла удобная, низкая, как раз под рост Марты. Коза стояла смирно, только хвостом помахивала, отгоняя комаров. Молоко шло хорошо, жирное, парное, с тем запахом, который ни с чем не перепутаешь. Запах живого, настоящего, своего.
Солнце садилось за крышами, и небо было такое, что дух перехватывает. Розовое с золотым, и облака шли медленно, как сытые коровы на вечерний водопой. Мария смотрела и ни о чём конкретном не думала. Просто смотрела.
За полгода много чего случилось и много чего не случилось.
Дом в Лесках купила молодая семья из города, приехали смотреть в феврале, купили в марте. Мария знала это от Нюры, которая звонила каждую неделю. Нюра говорила: «Молодые, хорошие, цветы посадили у крыльца». Мария слушала и кивала. Это уже был не её дом. Всё, что было её, она забрала: фотографии, Димины инструменты, клубнику, Марту. И память, которую никуда не денешь, ни продашь, ни переселишь.
Вопрос «стоит ли продавать дом» она прокручивала в голове ещё долго после переезда, особенно ночами. Приходила к разным ответам в разные ночи. Иногда казалось: нет, не стоило, надо было упереться и остаться. Иногда: да, правильно сделали, иначе зима забрала бы её саму, тихо и незаметно.
Галина Павловна больше не лезла в её жизнь. Не потому что стала другим человеком, нет. Просто поняла, видно, что этот огород не её. Виделись на праздниках, раза три в месяц. Галина держала тон ровный, Мария отвечала вежливо. Мирятся они или нет, и простит ли Галина Мариину прямоту когда-нибудь, или носит обиду до сих пор, Мария не знала. И, положа руку на сердце, не это занимало её мысли.
Петр Алексеевич при последней встрече, уже без жены, заглянул к Марии за козьим сыром, сказал, что Галина сама попросила. Вот это было неожиданно. Мария завернула сыр в пергамент, взяла деньги, поговорила про молоко и про то, какая корма лучше для коз. Петр Алексеевич слушал внимательно, говорил по делу. Нормальный мужик, думала Мария. Что он молчит в присутствии жены, это его выбор. Может, ему проще так. Может, есть какая-то своя причина, которую никто снаружи не знает.
Тимофей заходил почти каждую неделю. Иногда с делом, иногда без. Помог поставить новые ворота, починил кран. Говорили о том о сём, про огород, про Свету, иногда про жизнь вообще. Мария привыкала к нему медленно, но привыкала. Он оказался проще, чем она думала в начале. И лучше.
Скрипнула калитка.
Мария подняла голову. Шла Света, в сарафане, с пакетом. Уже по походке видно, что настроение хорошее.
— Мам, я пирог принесла. Со смородиной.
— Заходи. Я сейчас закончу.
Света поставила пакет на ступеньку крыльца, присела рядом, наблюдала, как мать работает. Марта ткнулась ей в плечо, и Света засмеялась тихо.
— Мам, ты не жалеешь? спросила она вдруг.
Мария не сразу ответила. Пальцы работали привычно, молоко звенело о стенки подойника, и это было хорошо.
— О чём, дочка?
— Ну… Обо всём. Что переехала. Что дом продала.
Мария поставила подойник, выпрямила спину. Посмотрела на закат, который уже из розового стал темно-оранжевым, почти медовым.
— Знаешь, как у нас в Лесках говорили? Что не жалеет только тот, кто ничего не делал. Кто делал, тот жалеет. Это нормально.
— Ты уклоняешься, сказала Света.
— Нет. Я честно говорю, сказала Мария. Я жалею о доме. Каждый день жалею о чём-нибудь одном: то о колодце, то о яблоне там, то о Нюрином крыльце, с которого закат был другой. Но жалеть и сожалеть это разное. Жалею, а сожалею нет. Понимаешь?
Света молчала, думала.
— Наверное, понимаю.
— Вот. Иди чайник ставь, я сейчас занесу молоко.
Света встала, взяла пакет с пирогом и пошла в дом. Мария посидела ещё минуту, одна, с Мартой. Коза опустила голову, жевала что-то своё, не торопилась. Хорошая была жизнь у Марты: трава, сено, ведро воды, и хозяйка рядом, надежная.
В груди было спокойно. Не радостно и не горько, а спокойно. Вот это и было главное.
Мария встала, подняла подойник и пошла в дом. Дом был маленький, с починенной печью, с домоткаными дорожками, с Диминой фотографией на стене. Не тот дом. Другой. Но уже немного свой.
Она не вернется в Лески. Это она знала точно.
Но и здесь она не сломалась. Это тоже знала точно.
И этого было достаточно, чтобы закрыть дверь, поставить молоко на стол и крикнуть дочери:
— Света, где там твой пирог? Давай уж попробуем, пока не остыл.
