Светлана стояла в зале суда, будто под ней разом разошлась земля. Приговор прозвучал только что, и смысл его был прост, страшен и окончателен: лишение свободы за кражу, которой она не совершала. Света попыталась вдохнуть глубже, но воздух не помогал. Взгляд скользнул по лицам в зале, не цепляясь ни за что, и лишь через усилие она различила мать: та сидела, сгорбившись, и смотрела так, словно у неё вырвали сердце. В висках стучало, звуки расплывались, и сознание поплыло.
Судья, не дрогнув ни единым мускулом, повторила сухим голосом последнюю формулу: приговор окончательный, обжалованию не подлежит. Затем она подняла молоток и резко ударила по звуковому блоку, твёрдой деревянной подставке. Резкий хлопок будто расколол Свете голову надвое. Ей хотелось простонать: зачем так громко, у меня всё раскалывается… Но слова остались внутри, в пустоте, где никто не слышит. А мать, заметив, как дочь оседает, вскочила и закричала, зовя помощь.
— Врача! Вызовите врача!
Эта беда, как ни странно, началась задолго до зала суда. Точнее, началась она в тот день, когда Светлана устроилась медсестрой в патронажную службу. Обещали хорошие деньги, уверяли, что работа важная и благородная. На деле же за одну смену ей требовалось обойти шесть-восемь пациентов, а объём обязанностей напоминал целый список чужих жизней, сваленных на её плечи. Нужно было следить за лекарствами, питанием, гигиеной, документами, самочувствием, да ещё и быть не просто медработником, а бесконечно терпеливым человеком, которому позволено всё.
Старики, к которым она приходила, часто воспринимали её не как специалиста, а как личную сиделку, а то и как домашнюю прислугу, у которой нет других дел. Одни требовали, другие обижались, третьи давили жалостью, и каждому казалось, что именно его просьба — самая срочная на свете. Света держалась, улыбалась, повторяла привычные слова, но внутри уставала так, будто ежедневно бежала марафон.
Из всех подопечных лишь одна женщина относилась к ней почти по-человечески. Зинаида Степановна — крепкая, ухоженная, с ясными глазами и удивительным достоинством — не устраивала сцен, не превращала визиты Светы в бесконечный перечень поручений и умела благодарить так, что от этих слов становилось теплее. Она просила называть её просто: баба Зина.
К бабе Зине Светлана заходила, чтобы напомнить, какие таблетки и когда принимать, во сколько есть, когда уделить время гигиене. У Зинаиды Степановны была одна особенность: она обожала душ, но забывала, сколько раз уже намылила голову. Могла вылить шампунь в три-четыре захода, искренне уверенная, что сделала это впервые. Дочь Зинаиды Степановны, оформившая патронаж, попросила решить вопрос аккуратно, без скандалов. Света нашла простой выход: стала выдавать шампунь малыми порциями — в небольшой пластиковой чашечке. Так и порядок сохранялся, и баба Зина не нервничала.
Однако патронаж — это не только процедуры. От медсестры требовали поддерживать ещё и моральный дух: выделить несколько минут на разговор. На бумаге это выглядело человечно. В реальности же эти «несколько минут» превращались в длинные монологи о молодости, о войне, о соседях, о несправедливости жизни. Нужно было иметь железный характер, чтобы мягко остановить поток воспоминаний и уйти к следующему адресу, не ранив человека.
Однажды Света засиделась у бабы Зины дольше обычного. Адрес стоял последним в её обходном списке — дом бабушки был рядом с домом Светланы, и казалось, что так удобнее. Очнувшись, Света встрепенулась.
Светлана сказала:
— Ой… А который час? Мне ещё надо успеть в магазин за хлебом. Мама приболела, сама выйти не может.
Зинаида Степановна всплеснула руками, словно укоряя не Свету, а саму судьбу.
Зинаида Степановна сказала:
— Господи, Светик, ну как ты без часов живёшь? В телефон смотреть не всегда удобно, а время знать нужно.
Она поднялась со своего старого любимого кресла и исчезла в спальне. Через минуту вернулась с изящными женскими часами-браслетом. Тонкая работа, сияние золота, аккуратный циферблат. Баба Зина протянула их так, будто передавала не вещь, а добрый знак.
Зинаида Степановна сказала:
— Дай руку. Примерь.
Света машинально отдёрнула ладонь. Ей было неловко даже касаться.
Светлана сказала:
— Нет-нет, Зинаида Степановна… Я не могу.
Но баба Зина уже взяла её руку и ловко застегнула браслет. Часы легли идеально, будто были сделаны по мерке. Света взглянула на циферблат и увидела фирменный знак Cartier. Сердце ухнуло вниз. Она тут же начала снимать браслет.
Светлана сказала:
— Это невозможно. Они же очень дорогие. Я не вправе принимать такой подарок.
Зинаида Степановна не повысила голос, но в её спокойствии была такая твёрдость, что спорить становилось бессмысленно.
Зинаида Степановна сказала:
— Знаю, деточка. И всё равно беру на себя эту волю. Ты столько для меня сделала, что мне ничего не жалко. Эти часы подарил муж, когда до генерала дослужился. Я их почти не носила, лежали на тумбочке годами. А теперь пусть послужат человеку, который действительно умеет делать добро.
Как Света ни сопротивлялась, баба Зина настояла. Уходя, Светлана поблагодарила её и пообещала прийти завтра в то же время. Но уже в коридоре у Светы не отпускало ощущение, будто она унесла с собой чужую драгоценность, которая обжигает руки.
Вечером дома она открыла интернет, вбила название бренда и увидела цифры, от которых у неё потемнело в глазах. Суммы начинались с пятизначных чисел в иностранной валюте. Света сложила часы в сумку и решила: завтра же вернёт. Пусть баба Зина сердится, пусть обижается — но оставить у себя такое она не сможет.
На следующий день Светлана поставила адрес Зинаиды Степановны первым. Она шла быстро, почти бежала, крепко придерживая сумку. До подъезда оставались считаные шаги, когда рядом появились двое полицейских. Они взяли её под руки, будто она уже попыталась скрыться.
Один из них сказал:
— Гражданка Оставьева, пройдёмте с нами.
Светлана растерялась.
Светлана сказала:
— Что происходит? Меня люди ждут, у меня работа…
Её не слушали. Её провели в квартиру бабы Зины. Там уже сидели дочь пациентки и её муж, напряжённые, холодные, готовые к обвинению. Один из полицейских кивнул на сумку.
Полицейский сказал:
— Откройте.
Света открыла. Из сумки торжествующе извлекли часы — те самые, сияющие, как доказательство. Дочь Зинаиды Степановны подалась вперёд, и в её голосе прозвучало не удивление, а уверенная обида.
Дочь Зинаиды Степановны сказала:
— Вот как… Светлана Григорьевна, вы в доверие втирались, а сами с тумбочки у мамы драгоценность утащили.
Света едва не задохнулась.
Светлана сказала:
— Вы что такое говорите? Я ничего не крала. Вчера ваша мама сама вынесла часы из спальни. Я отказывалась, но вы же знаете, с ней спорить невозможно. А вечером я узнала цену и решила вернуть. Поэтому они в сумке. Я же их даже на руке не носила!
Зинаида Степановна, забывчивая в быту, в ту минуту стала «ненадёжным свидетелем». Слова Светланы — «удобной отговоркой». Никого не убедило ни её лицо, ни её дрожащие руки, ни её логика. Молодой лейтенант заполнил бумаги, сухо сообщил, что Светлане придёт повестка в суд, и всё покатилось вниз по наклонной, как камень.
Так Света оказалась там, где люди перестают быть людьми для чужих глаз. В заключении она познакомилась с Ларисой — женщиной с усталым взглядом и тихим упрямством, которую тоже посадили из-за чужого удобного вывода. Лариса работала кухаркой в богатом доме и уверяла, что дальше кухни и своей маленькой комнаты в особняке почти не ходила. Но когда пропала дорогая вещь, виновная нашлась моментально: та, кто рядом, та, кто «из простых», та, кого легче всего обвинить.
Лариса однажды призналась, глядя куда-то мимо стен:
Лариса сказала:
— Самое обидное знаешь что? Я у них десять лет работала. Они меня знали. Хозяйка Неля со мной, как с подругой, разговаривала. Приходила на кухню, просила кофе и рассказывала, как у них всё разваливается: то старшую дочь замуж не могут устроить, то младший сын совсем распоясался. Я её успокаивала, на кофейной гуще гадала, словами поддерживала. Мы до полуночи могли сидеть, особенно когда хозяин в отъезде. А как меня в краже обвинили — она глаз опустила и ушла. Даже слова не сказала. А хозяин… хозяин готов был меня разорвать.
Она вздохнула, а потом, будто спасая себя от отчаяния, улыбнулась.
Лариса сказала:
— Не падай духом, Светик. Срок пролетит, а потом я тебе такую судьбу нагаду́…
Света невольно улыбнулась в ответ, хотя улыбка вышла горькой.
Светлана сказала:
— Какая там судьба… С такой репутацией меня никуда не возьмут.
Они вышли на свободу в один день. Ворота колонии закрылись за спиной, и весенний воздух показался почти невозможным от своей свежести. Света и Лариса вдохнули одновременно и вдруг рассмеялись — не потому что было весело, а потому что иначе нельзя было выдержать.
Светлана сказала:
— Пойдём к остановке или такси вызвать?
Лариса сказала:
— Или будем, как тёзки из анекдота, ещё три часа болтать?
Они опять расхохотались так, что даже охранник окликнул их из-за ворот.
Охранник сказал:
— Да идите уже, девчата! Не наговорились ещё?
Они пошли вдоль трассы, и вдруг к ним подъехала иномарка. Лариса вгляделась и выдохнула:
Лариса сказала:
— Вот это да… Это мой бывший хозяин.
Машина остановилась. Из неё вышел солидный мужчина в очках.
Мужчина сказал:
— Здравствуйте, Лариса. Я Павел Денисович. Я за вами.
Лариса прищурилась, не веря.
Лариса сказала:
— Павел Денисович? Какими ветрами вас сюда занесло?
Павел Денисович говорил спокойно, но в голосе чувствовалась спешка, будто он боялся опоздать.
Павел Денисович сказал:
— Я выяснил кое-что о той истории. Поедемте домой. По дороге всё объясню. И вашу подругу подвезём тоже.
В машине Павел Денисович рассказал, что после ареста Ларисы они наняли другую кухарку, но пропажи в доме не прекратились. Виновной снова пытались сделать новую работницу, и тогда хозяин, никому не говоря, установил видеонаблюдение. Записи показали неожиданное: вещи брала горничная — строгая, образованная, с двумя дипломами и знанием иностранных языков, педантичная до чопорности. Почему она воровала, никто так и не понял. Возможно, это было болезненной тягой, с которой она сама не справлялась.
Павел Денисович сказал:
— Когда я всё сопоставил, понял, какую страшную ошибку совершил. Ларочка, наша семья перед вами виновата. Мы подали заявление, добились досрочного освобождения, будем снимать судимость. Неля узнала дату выхода и просила меня лично привезти вас домой. Если вы согласны… возвращайтесь. Хоть на месяц, хоть на год, хоть навсегда — как сами решите.
Лариса слушала, не перебивая. Внутри у неё боролись два чувства: торжество правды и обида за то, что в неё так легко поверили как в виноватую. Но, подумав, она решила простить — хотя бы ради того, чтобы не тащить в себе яд.
Павел Денисович, заметив её согласие, тут же набрал жену.
Павел Денисович сказал:
— Нелечка, ты не представляешь… Лара возвращается. И человек она редкой доброты.
На ближайшей городской остановке Свету высадили. Машина уехала, а она пошла домой знакомыми улицами, чувствуя, как в груди ворочается тяжёлая мысль: Ларисе повезло. Ей вернут имя. А ей, Свете, куда идти?
На следующий день она почти всю ночь проговорила с матерью. А утром открыла список вакансий, найденных в интернете, и поехала по адресам. Всё было предсказуемо: медцентры отказывали, едва слышали слово судимость. Кто-то говорил мягко, кто-то — прямо, но смысл оставался одинаковым.
И уже почти отчаявшись, Светлана наткнулась на программу Земский фельдшер. Государство обещало выплату — около семисот пятидесяти тысяч — тем фельдшерам и медсёстрам, кто согласится работать в сельской местности. Света перечитала условия несколько раз и поняла: это шанс. Да, она никогда не мечтала о деревне. Но сейчас ей нужна была не мечта, а дверь, которая ещё не захлопнулась.
Она нашла место в сельском фельдшерско-акушерском пункте своего региона. Деревенька оказалась такой удалённой от трасс и городов, что жильё там стоило в разы дешевле областных цен. Света купила маленький домик за половину выделенных денег, а на остаток сделала ремонт: скромно, аккуратно, с мебелью «бывшего употребления», но чисто и по-людски. ФАП был буквально в двух шагах. Рядом — школа, детский сад, администрация.
Местные быстро узнали, что приехала новая медсестра, и к пункту потянулись «внезапно заболевшие» бабушки. Но, к удивлению Светы, здесь её не называли «девочкой на побегушках». Здесь говорили по имени-отчеству, здоровались с уважением, благодарили за каждую мелочь и улыбались так, будто она действительно была нужна.
По телефону она смеялась, как будто снова стала прежней.
Светлана сказала:
— Мам, здесь люди как будто с другой планеты. В городе на меня смотрели как на прислугу, а тут… чуть ли не главным врачом считают. Тамара Ивановна, фельдшер местная, с ними почти на ты, а мне — почёт и уважение.
Мать на том конце провода выдохнула, будто ей дали опору.
Мать сказала:
— Слава Богу, доченька. Хоть так.
Однажды вечером Светлане позвонили с незнакомого номера. Это оказалась Лариса. Света обрадовалась так, словно к ней заглянуло прошлое, в котором ещё было тепло.
Светлана сказала:
— Ларка! Как ты меня нашла?
Лариса сказала:
— Ты же оставляла мамин телефон. Я у неё и спросила твой номер. Ну что, медик, работу нашла?
Света рассказала ей обо всём: о отказах, о тяжести, о том, как решилась уехать. Лариса слушала, а потом рассмеялась мягко, по-доброму.
Лариса сказала:
— Городская в деревне… Ты ведь, наверное, и печку топить не умела?
Светлана сказала:
— Не умела. Научили. Здесь люди такие… сами пашут с утра до ночи, и другим помогают без жадности. Мне картошку ведрами несли, молоко, мёд… У меня погреб полный, а я не знаю, когда всё это съесть. И знаешь… тут будто время иначе течёт. Дождь пошёл — радость, огород польёт. Солнце вышло — радость, ягоды нальются. Жизнь другая.
Потом Света, будто шутя, предложила:
Светлана сказала:
— Приезжай в гости. В отпуск-то тебя отпускают?
Лариса помолчала, и в этой паузе прозвучало что-то важное.
Лариса сказала:
— Я, может, и не приеду. А вот один человек — вполне может.
Света насторожилась.
Светлана сказала:
— Кто?
Лариса сказала:
— Сын Павла Денисовича. Валерий. Лерик. Родители с ним намучились: то в историю вляпается, то другую устроит. Недавно машину отцовскую разбил. Отец ему выговаривает, а он ухмыляется: мол, купишь новую, ты же не бедняк. Разбаловали.
Света фыркнула, но без злости.
Светлана сказала:
— Мажоры… У них всё на блюдечке.
Лариса продолжила, уже серьёзнее.
Лариса сказала:
— А я тут хозяину на кофейной гуще нагадала. Он теперь вместе с Нелей подсел на предсказания. Я сказала, что сына спасёт деревенская девушка, медсестричка… И, представь, я увидела в гуще белый халат, луг, светлую фигуру. Я тогда не знала, где ты. А теперь думаю: можно Павлу Денисовичу намекнуть, где искать эту «медсестричку»?
Света хотела рассмеяться и отмахнуться, но вдруг задумалась. В деревне были парни, конечно. Но всё было иначе: разговоры, привычки, взгляды на жизнь. И перспектива остаться одной надолго её не радовала.
Светлана сказала:
— Ладно. Говори. Посмотрим, кого ты мне «присмотрела».
Прошла неделя, и Света почти забыла об этой затее. Но в субботу к её калитке подъехал ярко-красный спортивный автомобиль. Такой цвет в местной пыли выглядел как вызов. Света вышла и увидела высокого стройного парня с тёмными кудрями и ясными глазами. Он казался слишком городским для этой улицы — и слишком уверенным.
Парень сказал:
— Здравствуйте. Здесь живёт медсестра Светлана?
Светлана сказала:
— Я. А вам зачем?
Он улыбнулся так, будто пришёл за заранее согласованным.
Парень сказал:
— Отец сказал, что лишит меня наследства, если я на вас не женюсь. Смешно, правда?
Света замерла, не понимая, шутит он или действительно так воспитан, что чужую жизнь считает декорацией.
Парень продолжил, не дожидаясь ответа.
Парень сказал:
— Смотрите, что предлагаю. Мы расписываемся, показываем бумажку, и разъезжаемся каждый своей дорогой. Родители верят гаданиям, предсказаниям… А мы же взрослые люди, современные. Зачем подчиняться их прихотям?
Он оглянулся вокруг, оценивая расстояния.
Парень сказал:
— У вас тут всё рядом: медпункт, сельсовет… Сейчас быстренько всё оформим.
Света тихо, но очень отчётливо возразила.
Светлана сказала:
— Во-первых, у нас не больница, а ФАП. Во-вторых, в сельсовете не расписывают. И в-третьих… С чего вы решили, что я вообще должна куда-то с вами идти?
Парень растерялся, как человек, у которого впервые спросили разрешения.
Парень сказал:
— А что такого? Я… ну… приехал.
Света посмотрела на него прямо.
Светлана сказала:
— Вы приехали, не представились, ничего обо мне не знаете и говорите так, будто я обязана. Я вам не вещь и не крепостная.
Он отступил на шаг, словно получил пощёчину словами.
Парень сказал:
— Подождите… Так вы не в сговоре с моими родителями?
Светлана сказала:
— Конечно нет. Я их не знаю и не видела. И если они вам дали мой адрес, то вам нужно было сначала задавать вопросы им, а не лететь сюда сломя голову.
Он покраснел, резко открыл дверцу машины.
Парень сказал:
— Тогда простите за беспокойство. Я поеду.
Светлана сказала:
— Счастливого пути.
Она повернулась к дому, раздражённо думая, что выходной испорчен. Но через минуту снова услышала стук в калитку. На пороге стоял тот же парень, уже без прежней самоуверенности.
Парень сказал:
— Простите. У меня… что-то с машиной. Заглохла и не заводится.
Светлана сказала:
— Я медик, а не механик.
Парень, словно собравшись с духом, попросил:
Парень сказал:
— Можно у вас зарядить телефон? Пожалуйста.
Света вздохнула и открыла калитку.
Светлана сказала:
— Проходите. Машину закрыли?
Парень сказал:
— Да. И это отдельная пытка: каждую дверь ключом… Я не привык.
В доме он сел на диван, пока телефон оживал на зарядке. И вдруг устало, почти по-детски, выдохнул:
Парень сказал:
— Со мной всегда так. То одно, то другое. Зачем я вообще сюда поехал… Отец грозился отобрать всё: машину, карты… А я… я с психу сорвался.
Света неожиданно сказала мягче, чем собиралась.
Светлана сказала:
— Родители часто думают, что так делают нам лучше. Даже если выглядит жестоко. Чай будете?
Парень сказал:
— Буду. И… простите. Я срываюсь. На нервах.
Он замялся, потом всё же произнёс как следует:
Парень сказал:
— Давайте познакомимся нормально. Валерий Павлович Богатырёв.
Светлана сказала:
— Светлана Николаевна Оставьева.
Валерий усмехнулся без злобы.
Валерий сказал:
— Представляю, каким идиотом я вам показался.
Светлана сказала:
— Не на шутку удивили, это точно.
Чайник закипел, и в ту же секунду над домом грохнул гром так, что Валерий инстинктивно пригнулся. За окном небо провалилось в серую воду, и дождь пошёл стеной, будто кто-то перевернул огромный чан.
Светлана сказала:
— Сейчас!
Она выскочила во двор: на верёвках сушилось постельное бельё. Ветер рвал ткань, хлестал по ставням, бросал ветки на землю. Света торопливо снимала простыни, пока их не промочило насквозь. Валерий смотрел из окна, и в его голосе прозвучало недоверие человека, привыкшего к городским грозам.
Валерий сказал:
— В деревне гроза почему-то страшнее.
Светлана сказала:
— Здесь всё слышнее. И ближе.
Через некоторое время в доме послышалось капание. Они нашли место: боковой дождь, загнанный ветром, поддел лист железа на крыше, и из потолка потекло. Света принесла таз, поставила на пол. Вода забарабанила по дну так громко, что стало почти смешно — как будто дом говорил: живой.
Валерий сказал:
— Весело у вас. И как вы тут одна? Не страшно?
Светлана сказала:
— Поначалу было. Особенно в такие ночи. А потом привыкаешь.
Он спросил, откуда она, и Света, сама не заметив, рассказала ему почти всё: про суд, про часы, про то, как её сломали и как она заново собиралась по кусочкам. Валерий слушал серьёзно, без усмешек. Когда она закончила, он произнёс тихо, с удивлением:
Валерий сказал:
— И вы не смогли нанять адвоката, чтобы доказать невиновность?
Светлана сказала:
— Представьте себе, нет. Мы с мамой не миллионеры. Хорошие юристы стоят так, как будто продают не работу, а чудо.
Он помолчал, затем признался:
Валерий сказал:
— Я, кстати, юрист. Хотя люблю математику. Отец настоял: сначала юридический, потом — куда захочу. Вот и получилось два образования… Он всю жизнь мной командует.
Света устало улыбнулась.
Светлана сказала:
— Для родителей мы часто остаёмся детьми до старости. Понимаешь это, когда сам станешь родителем.
Валерий неожиданно спросил:
Валерий сказал:
— У вас дети есть?
Светлана сказала:
— Нет. Просто я верю в то, что говорит мама.
Ливень закончился так же внезапно, как начался. Валерий вышел на крыльцо и увидел, что двор превратился в одну большую лужу: вода стояла высоко, дорогу размыло. Он попытался кому-то позвонить, но связь пропала.
Валерий сказал:
— Похоже, я застрял.
Светлана сказала:
— Если грунт разнесёт, вы надолго. Почва у нас топкая.
Валерий вздохнул, будто смирился.
Валерий сказал:
— Тогда… придётся ночевать у вас. Найдёте место?
Светлана сказала:
— Есть кресло-кровать. Оставайтесь.
Утром солнце залило деревню, вода сошла, травы засверкали, будто их вымыли. Валерий вышел во двор и впервые за всё время улыбнулся широко, искренне.
Светлана сказала:
— Видите? Здесь радость иногда рождается из пустяка. Ночь прошла — и уже праздник.
Он обошёл дом, нашёл место, где лист железа подняло ветром.
Валерий сказал:
— Лестница есть?
Света показала на сарайчик. Там оказалось всё: стремянка, молоток, гвозди. Валерий полез на крышу, уверенно, как человек, которому просто давно не давали делать что-то руками. Света, несмотря на себя, переживала.
Светлана сказала:
— Осторожнее. Скользко.
Он подмигнул и продолжил. В какой-то момент молоток соскользнул, и удар пришёлся по пальцу. Валерий вскрикнул, потряс рукой, а потом вдруг замер, огляделся с высоты и словно забыл про боль.
Валерий сказал:
— Света… Вы видите, какая вокруг красота?
Светлана сказала:
— Конечно. У нас красиво.
Валерий сказал:
— Нет. Вы не понимаете. Это нужно увидеть отсюда.
Он спустился чуть ниже и протянул ей руку. Свете стало любопытно. Она взялась, поднялась — и через минуту оказалась на коньке крыши. Перед глазами распахнулась картина, от которой перехватило дыхание: деревня, поля, рощи, дальняя речка с мостом, меловые холмы над тёмным, бархатным лесом. Горизонт был таким широким, что казалось — мир наконец перестал давить и разрешил жить.
Светлана не заметила, как машинально ухватилась за Валерия. Он обнял её, удерживая, чтобы она не оступилась. И в этом коротком, простом движении вдруг оказалось больше тепла, чем в десятках разговоров.
Когда они спустились, объятие не исчезло сразу. Будто оба не хотели отпускать то, что родилось там, на крыше: ощущение, что рядом — свой человек.
Валерий сказал:
— Слушай… Твоему домику нужен второй этаж. И смотровая площадка. Я бы каждый вечер выходил и смотрел отсюда на всё это.
Светлана улыбнулась.
Светлана сказала:
— Почему именно вечером?
Валерий сказал:
— Потому что днём надо работать. Я могу в школе математику вести. Или, если уж совсем прижмёт, историю.
Светлана прищурилась.
Светлана сказала:
— Ты зачем мне это говоришь?
Валерий посмотрел на неё так, будто решение уже принято не словами, а чем-то глубже.
Валерий сказал:
— Потому что хочу остаться. Здесь. Насовсем. Я впервые почувствовал себя свободным. И особенно — когда ты поднялась ко мне.
Светлана вздохнула, пытаясь спрятать улыбку.
Светлана сказала:
— Романтик. Приехал «быстро расписаться и разойтись», а теперь собираешься жить в глуши.
Валерий сказал:
— Не веришь? А я впервые понял, чего хочу по-настоящему. Хочу быть здесь. И хочу, чтобы ты была рядом.
Света покачала головой, но без прежней жёсткости.
Светлана сказала:
— Ты меня опять не спрашиваешь.
Валерий сказал:
— Спрашиваю. Только честно. На крыше тебя ничего не задело? Ни одной искры?
Светлана молчала секунду, а потом поднялась на носки и поцеловала его — коротко, сдержанно, но так, что вопросов больше не осталось.
К обеду связь восстановилась. Телефон Валерия засыпало сообщениями. Он набрал отца сразу, без подготовки, будто боялся передумать.
Валерий сказал:
— Пап, я остаюсь здесь. Да, в той самой деревне. Ты хотел, чтобы я нашёл невесту? Я нашёл. Готовьтесь к свадьбе. И давайте без истерик.
Света подняла руку, как школьница на уроке, и улыбнулась.
Светлана сказала:
— Валер… А мне отпуск дадут? У меня контракт с государством по программе.
Валерий рассмеялся, подхватил её на руки.
Валерий сказал:
— Дадут. Свадьба — причина уважительная даже для государства. И твою биографию мы очистим. Судимость снимем. И компенсацию добьёмся за незаконное осуждение.
Когда Павел Денисович, всё ещё оглушённый разговором с сыном, приехал к дому Светланы, он не поверил своим глазам. Его избалованный Лерик сидел на крыше и спокойно забивал гвозди, будто всю жизнь только этим и занимался. Увидев отца, Валерий махнул рукой и продолжил работу, не изображая ни героизма, ни оправданий.
Павел Денисович вошёл во двор, представился Свете, но вдруг пригляделся и ахнул:
Павел Денисович сказал:
— Так это вы… Вы та самая девушка, которую я подвозил вместе с Ларисой.
Светлана смутилась.
Светлана сказала:
— Да. Я… отсидела за кражу, которую не совершала. Только Валерию, пожалуйста, пока не говорите, что мы уже встречались. Я сама ему всё расскажу.
Павел Денисович кивнул, а потом, не выдержав, спросил почти беспомощно:
Павел Денисович сказал:
— Объясните мне, ради Бога, что произошло. Вчера он носился по дому, кричал, что утопится или вены вскроет, хлопнул дверью и уехал. Мы с матерью с ума сходили.
Света ответила честно, но по-доброму, как медик и как человек:
Светлана сказала:
— Не знаю, Павел Денисович. Может, это и правда какая-то мистификация. Машина сломалась, уехать он не смог. Ночью буря, крыша потекла. Утром полез чинить — и… всё. Иногда людям нужно просто оказаться не там, где их держат, а там, где они наконец слышат себя.
Павел Денисович почесал затылок, усмехнулся с облегчением и растерянностью одновременно.
Павел Денисович сказал:
— Молодёжь… Кто вас разберёт.
Дальше всё случилось так, как и пообещал Валерий. Судимость со Светланы сняли. Добились компенсации за утраченную работу и зарплату. Историю с часами пересмотрели, как и положено, когда правда наконец становится важнее удобства. А через месяц Валерий и Света поженились. Свадьбу сыграли в родном городе — красивую, шумную, с родителями по обе стороны, с облегчением и радостью, будто жизнь вернула то, что у неё пытались отнять.
Но на этом история не завершилась. Настоящий финал случился там, где началась новая жизнь. Молодые, захватив родителей, вернулись в полюбившуюся деревеньку и устроили ещё один праздник — уже для местных жителей, для тех, кто принял Светлану как свою и кто впервые увидел городского парня не с ухмылкой, а с уважением. Сельсовет подарил молодожёнам мини-трактор, чтобы ездить по бездорожью, и Валерий с азартом взялся осваивать новый транспорт так, будто нашёл игрушку мечты.
А осенью, когда начался учебный год, в сельской школе действительно появился новый учитель математики — Валерий Павлович Богатырёв. И каждый вечер, выходя во двор, он смотрел на поля и леса так, словно всё ещё стоял на крыше рядом со Светланой и впервые в жизни понимал: счастье не обещают, его выбирают — и берегут.
