Катя гладила платье, когда услышала это.
Не первый раз в жизни она слышала слова, смысл которых доходил до нее с задержкой в несколько секунд, будто сигнал с плохой антенны. Утюг скользил по белому шелку, пар поднимался к потолку, Дима ходил из угла в угол по небольшой гостиной ее квартиры, и именно в этот момент он произнес фразу, которая разрезала вечер пополам.
— Слушай, это просто формальность. Мама настаивает, чтобы квартира была оформлена на нее. Для доверия в семье. Ты же понимаешь.
Катя не убрала утюг. Она продолжала водить им по рукаву, хотя рукав уже давно не нуждался в глажке. Просто руки не слушались команды остановиться.
— Что?
— Ну, Кать. Не делай вид, что не слышала. Говорю, квартира. Мама считает, что так будет правильно. Оформишь на нее, а потом все равно будет общее, мы же семья.
Дима остановился у окна. За стеклом был обычный апрельский вечер, фонари на улице Строителей уже зажглись, где-то внизу кто-то хлопнул дверью подъезда. Дима смотрел туда, а не на Катю. Это был плохой знак. Когда Дима смотрел в окно, разговаривая с ней, это всегда означало, что он уже принял решение и теперь ждет, когда она с ним согласится.
— Завтра свадьба, Дима.
— Я знаю, что завтра свадьба.
— Ты сейчас серьезно говоришь про квартиру?
— Я говорю серьезно. Мама сказала, что без этого она не сможет считать тебя своей.
Катя наконец убрала утюг в сторону. Поставила его на подставку, аккуратно расправила рукав платья. Платье было куплено три месяца назад в небольшом ателье на соседней улице. Катя отдала за него сорок две тысячи рублей, что по ее меркам было почти безумием, но хозяйка ателье, пожилая женщина с руками, привыкшими к ткани, сказала: «Девочка, это именно то». И Катя согласилась, потому что в примерочной почувствовала что-то похожее на уверенность.
Теперь платье висело на плечиках у шкафа и смотрело на нее.
— Дима, эта квартира была бабушкина. Ты понимаешь, что это значит?
— Понимаю. Именно поэтому мама и говорит, что нужно все оформить правильно. Чтобы не было вопросов потом.
— Каких вопросов?
Он наконец повернулся от окна. У Димы было правильное лицо, это всегда было правдой. Ровные черты, спокойные серые глаза, которые умели смотреть с таким видом, будто именно ты не понимаешь очевидного. Три года она любила это лицо. Три года думала, что спокойствие в его глазах это сила.
— Ну, мало ли. Наследство, родственники. Мама просто хочет, чтобы в семье было все чисто.
— В какой семье, Дима? У меня нет других родственников. Бабушка оставила квартиру мне. Только мне. Никаких споров нет и быть не может.
— Кать, ты не понимаешь, как это работает в семье.
— Объясни.
Он снова отвернулся к окну. Это движение, это привычное уклонение от прямого взгляда, вдруг стало очень понятным. Катя смотрела на его спину и думала о том, что бабушка никогда не любила Диму. Не говорила этого вслух, она вообще редко говорила плохое о людях. Просто однажды, когда Катя привела его на чай, Нина Васильевна угостила их пирогом с капустой и потом, проводив Диму до прихожей, тихо сказала: «Хороший мальчик. Только смотрит на тебя как оценщик».
Катя тогда рассмеялась. Сказала: «Бабуль, ну что ты». Нина Васильевна больше не повторяла.
— Значит, если я не перепишу квартиру на твою маму, свадьба не состоится?
Дима помолчал. Это молчание длилось секунд десять, и за эти десять секунд Катя успела почувствовать, как у нее немеют пальцы. Не от холода, в квартире было тепло. Просто пальцы взяли и онемели сами по себе, будто тело решило что-то раньше, чем голова.
— Мама говорит, что иначе она не придет на свадьбу. А я не могу жениться без нее. Ты же понимаешь.
— Нет, Дима. Я не понимаю.
Она взяла платье с плечиков. Просто так, без всякой цели, просто чтобы занять руки. Ткань была прохладная и тяжелая, приятная на ощупь.
— Завтра утром поговорим нормально. Мама приедет, объяснит.
— Мама приедет, объяснит, — повторила Катя, не вкладывая в слова ничего, только проверяя, как они звучат.
Дима надел куртку. Он уходил к матери ночевать, это было решено заранее: примета, чтобы не видеться с невестой перед свадьбой. Катя помнила, как три недели назад сама предложила это, считая, что так романтично. Теперь она смотрела, как он застегивает молнию, и думала о том, что не знает этого человека. Не знает уже три года, просто не замечала.
— Завтра в девять мы будем здесь с мамой, — сказал он от двери. — Подумай, Кать. Это правда просто формальность.
Дверь закрылась.
Катя стояла с платьем в руках посреди гостиной своей квартиры. Квартиры, которая досталась ей от бабушки Нины Васильевны, умершей полтора года назад в возрасте восьмидесяти одного года, до последнего дня сохранявшей ясную голову и твердый характер. Квартиры с тремя комнатами на пятом этаже дома на улице Строителей, с окнами на липы, с кухней, где до сих пор пахло немного корицей, потому что Нина Васильевна каждую осень сушила там яблоки.
Потом Катя села на диван. Платье положила рядом. Взяла с журнального столика кружку с остывшим чаем, начала держать ее обеими руками. Просто держать. Не пить.
За окном апрельская улица жила своей жизнью. Где-то смеялись подростки, проехала машина с громкой музыкой. Обычный четверг вечером. Завтра должна была быть свадьба.
Катя думала. Точнее, думать не получалось, мысли не складывались в строчки, а просто клубились, как тот пар от утюга. Всплывали обрывки. Ресторан, оплаченный полностью, она внесла двести тридцать тысяч рублей, взятых частично из накоплений, частично из займа у подруги Светы. Платье за сорок две тысячи. Приглашения, разосланные трем десяткам людей. Кольца, купленные вместе в ювелирном магазине, где Дима долго выбирал и в итоге остановился на самом дорогом варианте, сказав: «Бери, ты же это хочешь». Она хотела, да.
Расходы на свадьбу. История про квартирный вопрос, которую она только что услышала. Отношения с матерью жениха, которые никогда не были теплыми, но которые Катя все три года старательно выстраивала, привозя Тамаре Николаевне торты и терпеливо выслушивая рассуждения о том, как должна вести хозяйство настоящая жена.
Все эти три года.
Кружка в руках стала совсем холодной. Катя посмотрела на нее и поставила на стол. Встала, подошла к окну, посмотрела вниз, где под фонарем стояла чья-то припаркованная машина. Потом зачем-то проверила замок на двери. Замок был закрыт.
Она вернулась в спальню и легла на кровать прямо в одежде. Смотрела в потолок, на котором было ничего интересного, только маленькое темное пятно у люстры, которое появилось еще при бабушке и которое Катя собиралась закрасить, но так и не закрасила.
«Подумай, Кать».
Она думала. Думала о том, что три года приезжала на праздники к Тамаре Николаевне с подарками. Что помогала Диме с кредитом в прошлом году, когда он попросил добавить семьдесят тысяч на машину. Что ни разу за три года Дима не предложил: «Давай я оплачу». Всегда находилась причина, почему сейчас неудобно, позже, потом, ты же понимаешь.
Она понимала. Всегда понимала.
Потолок был тот же. Пятно у люстры было то же. А вот что-то внутри Кати медленно, без лишнего шума, переставало быть прежним.
Страх был. Настоящий, живой. Страх перед тем, что завтра не будет свадьбы. Перед тем, что тридцать человек придут в ресторан, и что-то надо будет им объяснять. Перед тем, что мама спросит: «Как же так?», и соседка Валентина Петровна, которую пригласили из вежливости, будет смотреть с тем выражением, которое хуже любых слов.
Страх был большой. Но под ним, глубже, обнаружилось кое-что еще. Что-то тихое и очень неприятное. Облегчение.
Катя закрыла глаза. Облегчение от того, что Дима ушел и в квартире тихо. Облегчение от того, что она одна. Что никто не ходит из угла в угол, не смотрит в окно с видом человека, уже принявшего решение.
Она лежала так долго. Потом встала, умылась холодной водой, посмотрела на себя в зеркало в ванной. Из зеркала на нее смотрела женщина тридцати лет с мокрым лицом и совершенно спокойными глазами. Это спокойствие было странным, Катя его не ожидала.
Она вернулась в гостиную, взяла телефон и написала Свете: «Ты сейчас можешь говорить?»
Ответ пришел через минуту: «Всегда. Что случилось?»
Катя напечатала: «Расскажу утром. Просто знай, что все будет нормально». Потом добавила: «Наверное».
Света прислала смайлик с поднятым большим пальцем и: «Звони когда угодно».
Катя отложила телефон. Подошла к платью, все еще лежавшему на диване, и повесила его обратно на плечики. Ткань шелестела, когда она его поднимала.
Спать она почти не спала. Лежала, слушала тишину квартиры, иногда задремывала и сразу просыпалась. Под утро лежала и смотрела, как за окном светлеет небо, как серый переходит в розоватый. Апрель. Птицы начали чирикать в половине шестого.
В восемь она встала, сварила кофе, съела кусочек хлеба с маслом. Жевала медленно, обстоятельно. Потом убрала тарелку, вымыла кружку, вытерла стол. Делала все аккуратно, как делала всегда, потому что Нина Васильевна учила: «Порядок снаружи помогает, когда внутри беспорядок».
В восемь пятьдесят позвонил домофон.
Катя нажала кнопку и пошла открывать дверь.
Дима вошел первым. За ним, плотно, как будто специально занимая собой пространство, вошла Тамара Николаевна. Пятьдесят восемь лет, крупная, с уложенными волосами светло-каштанового цвета и таким выражением лица, будто она пришла решить вопрос, в исходе которого не сомневается.
— Катюша, — сказала она, оглядывая прихожую. — Ну что ж, давайте поговорим по-человечески.
— Проходите, — сказала Катя и указала на гостиную.
Они сели. Тамара Николаевна огляделась, посмотрела на свадебное платье на плечиках. На ее лице промелькнуло что-то удовлетворенное: платье висит, значит, девочка собирается замуж, значит, не будет скандала, договоримся.
— Катюша, я понимаю, что Дима тебя вчера немного напугал. Он у меня неловкий в словах. Но суть простая. Квартира эта хорошая, в хорошем районе. И я как мать хочу понимать, что у детей все защищено. Если ты наша, то и квартира наша. Это же логично?
Катя сидела прямо. Руки держала на коленях, пальцы чуть сжала, чтобы чувствовать твердое.
— Тамара Николаевна, я вас услышала. Теперь я скажу. Квартира не будет переписана ни на вас, ни на Диму, ни на кого другого. Это квартира моей бабушки, она оставила ее мне, и это вопрос закрытый.
Тамара Николаевна посмотрела на сына. Дима смотрел на свои руки.
— Катюша, ты понимаешь, что тогда мы не сможем благословить этот брак?
— Понимаю. — Катя немного помолчала. — Тогда у меня есть встречный вопрос. Расходы на свадьбу я понесла самостоятельно. Ресторан, двести тридцать тысяч. Из этого сто тысяч, которые я заняла у подруги. Платье, сорок две тысячи. Кольца, мы выбирали вместе, я заплатила свою часть. Итого больше трехсот тысяч рублей. Если свадьба не состоится по вашей инициативе, я прошу компенсировать эти расходы.
Тамара Николаевна открыла рот. Закрыла.
— Что? Какая компенсация?
— Обычная. Денежная. Я могу написать на листке, если нужно.
— Дима, — сказала Тамара Николаевна.
— Кать, ты серьезно? — Дима наконец посмотрел на нее. В его серых глазах было что-то новое. Не то чтобы испуг, скорее растерянность человека, который шел по привычной дороге и вдруг обнаружил, что дорога кончилась.
— Полностью серьезно.
— Это же… это абсурд.
— Абсурд, — согласилась Катя. — Требовать переписать квартиру за день до свадьбы, это да, абсурд. Но вы же пришли говорить о серьезных вещах. Вот я и говорю серьезно.
Тамара Николаевна встала. Она была крупная, и когда стояла, то как будто заполняла комнату.
— Я не собираюсь платить никаких компенсаций. Ты нас шантажируешь?
— Нет. Я просто прошу вернуть деньги, потраченные на свадьбу, которую вы хотите отменить.
— Мы ничего не хотим отменять! Мы хотим, чтобы ты вошла в семью по-человечески!
— Я поняла, что значит «по-человечески» в вашем понимании.
Тамара Николаевна посмотрела на сына еще раз. Что-то в этом взгляде было очень понятным, Катя видела этот взгляд три года, просто не понимала его. Взгляд говорил: «Делай что-нибудь». Дима молчал.
— Дима, — сказала Катя. — Скажи мне прямо. Ты со мной или с ней?
Тишина была длинная. За окном чирикали птицы. Апрельское утро было ясное, солнечное, совершенно не подходящее для таких разговоров.
— Мам, может, подождешь на кухне? — сказал наконец Дима.
— Дима, — сказала Тамара Николаевна голосом, от которого температура в комнате как будто упала.
— Пожалуйста, мам.
Тамара Николаевна вышла. Плотно. Видно было, что она не привыкла выходить оттуда, откуда ее просят выйти.
Дима и Катя остались вдвоем. Дима смотрел на нее, и Катя видела, что он не злится. Он устал. Это было неожиданно, она думала, что он злится.
— Кать. Ты же понимаешь, какая мама. Я не могу против нее идти.
— Я понимаю.
— Тогда?
— Тогда ничего, Дима. Если ты не можешь, то не можешь.
Он молчал.
— Ты хочешь отменить свадьбу? — спросил он тихо.
Катя подумала. Не долго, но честно.
— Я хочу, чтобы ты мне ответил на один вопрос. Ты когда-нибудь думал о том, чтобы переписать квартиру на меня? Не на мать, не на нас обоих. На меня. Просто так, потому что я это заслужила.
Дима смотрел на нее. Ответил не сразу, и ответ был в этой паузе, а не в словах.
— Это разные вещи.
— Да, — сказала Катя. — Разные.
Она встала.
— Скажи Тамаре Николаевне, что разговор закончен. Насчет компенсации я пока не буду настаивать, но право это сделать я за собой оставляю. Ресторан оплачен до конца дня, зал зарезервирован. Это уже мое дело.
— Кать.
— До свидания, Дима.
Она вышла в прихожую, открыла дверь и стояла, пока они не ушли. Тамара Николаевна прошла мимо нее молча, с лицом человека, который сделал все правильно и не понимает, почему другие не могут этого оценить. Дима задержался на секунду в дверях, посмотрел на Катю, как будто хотел что-то сказать, и не сказал.
Дверь закрылась второй раз за двенадцать часов.
Катя прислонилась к стене прихожей. Просто стояла. Квартира была тихая, теплая, пахла немного корицей от бабушкиной кухни, хотя никакой корицы давно не было.
Потом она взяла телефон и позвонила Свете.
— Вставай, — сказала она, когда та ответила. — Свадьбы нет. Но вечеринка будет. Приедешь?
— Боже мой, — сказала Света. — Уже еду. Рассказывай.
— Приедешь, расскажу. И Машку позови. И Лену. Скажи, что у меня день рождения, просто раньше времени.
— Катька…
— Все нормально, Свет. Правда. Приезжай.
Она отложила телефон и посмотрела на платье. Потом подошла к нему, взяла в руки, внимательно рассмотрела. Платье было красивое. Сорок две тысячи рублей красоты. Длинное, с небольшим шлейфом, сшитое из плотного шелка, с маленькими жемчужными пуговицами на спине.
Катя отнесла его в спальню, где в шкафу хранилась бабушкина швейная машинка марки «Ласточка», немного старомодная, но рабочая. Нина Васильевна шила на ней до последних лет. Катя достала машинку, подобрала нитки. Потом взяла ножницы и очень аккуратно, по намеченной линии, срезала шлейф. Платье стало короче, примерно до колена. Она прострочила низ, старательно, как учила бабушка: «Шов должен быть такой, чтобы не стыдно было показать с изнанки».
Получилось хорошо. Платье стало другим, легким, почти вечерним. Катя надела его, посмотрела в зеркало. В зеркале стояла женщина в белом коктейльном платье с немного растрепанными волосами и совершенно спокойным лицом.
Она достала из шкафа духи «Серебряный дождь», которые покупала только по особым случаям. Побрызгала на запястья. Подумала и побрызгала еще раз.
Потом пошла на кухню и начала готовиться к вечеринке.
Света приехала первой, через полчаса, с двумя бутылками вина и таким лицом, будто готова была немедленно ехать выяснять отношения, только скажи куда. За ней Маша с тортом. Потом Лена, которая принесла маленькие пирожные из кафе на соседней улице и долго охала в прихожей.
— Боже, ты в платье, — сказала Света, увидев Катю. — В свадебном платье на собственном несостоявшемся бракосочетании.
— Оно теперь просто платье, — сказала Катя. — Хорошее платье. Выброшу не раньше, чем оно износится.
Они разместились на кухне и в гостиной. Катя рассказала всё: про вечер с утюгом, про утренний разговор, про Тамару Николаевну и ее взгляд. Рассказывала без слез и без дрожи в голосе, потому что утром что-то в ней встало на место и больше не падало.
— История про квартирный вопрос, — сказала Маша, качая головой. — Катька, как ты три года не замечала?
— Замечала, наверное. Просто объясняла по-другому.
— Принять решение, — сказала Света задумчиво. — Вот так, за один вечер. Я бы не смогла.
— Ты бы смогла. Ты просто не знаешь.
Лена молчала, смотрела на Катю и иногда гладила ее по руке. Лена вообще была немногословная, зато всегда оказывалась рядом именно тогда, когда это нужно. Они дружили со школы, с седьмого класса.
— Слушай, а ресторан? — спросила Маша. — Там же заплачено?
— До конца дня зал наш. Я как раз об этом думала.
Они переглянулись.
— Ну, — сказала Света.
— Ну, — согласилась Катя.
Они позвонили остальным гостям. Не всем, только тем, кто был по-настоящему близким. Некоторые из тех, кому звонили, поначалу не понимали: что значит «свадьбы нет, но приходите»? Катя объясняла коротко: «Свадьба отменилась, но ресторан оплачен, будем просто вечер. Приходите, кто хочет». Большинство сказали, что придут.
Ресторан назывался «Тихая гавань», небольшой, уютный, с теплым светом и живыми цветами на столах. Хозяйка Инна Аркадьевна была женщина понимающая, она выслушала Катю спокойно, кивнула и сказала: «Стол накрытый, все готово. Будем считать, что у вас просто праздник». Потом добавила тише: «Правильно сделала». И больше ничего не спросила.
К семи вечера в зале собралось около двадцати человек. Не все из приглашенных, кто-то не смог, кто-то просто не решился прийти на мероприятие с такой странной историей. Но те, кто пришел, пришли с правильным настроением: без жалостливых лиц, с подарками, с желанием просто быть рядом.
Света пришла со своим братом Романом, которого Катя видела пару раз на общих сборищах, но толком не знала. Тридцать четыре года, работал где-то в области строительного проектирования, спокойный, с такими руками, которые привыкли что-то делать, а не просто лежать. Он вошел вместе со Светой, поздоровался с Катей за руку и сказал просто: «Привет. Рад познакомиться нормально». Без лишних слов, без сочувственного взгляда. Это было хорошо.
Вечер шел легко. Катя сидела за столом в своем переделанном белом платье, пила вино маленькими глотками и думала, что не помнит, когда последний раз ей было так легко в большой компании. Обычно на совместных мероприятиях с Димой она всегда была немного настороже, ждала его реакций, следила, не говорит ли что-то лишнее, не слишком ли громко смеется. Сейчас некого было отслеживать.
Роман сидел через несколько мест, разговаривал с Лениным мужем о чем-то про ремонт, иногда смеялся. Катя пару раз поймала его взгляд, он кивал ей, она кивала в ответ. Ничего особенного, просто два человека, оказавшихся на одном вечере.
Около девяти часов Катя вышла на улицу подышать. Апрельский вечер был свежим, пахло землей и первыми листьями. Она стояла у входа в ресторан, смотрела на улицу и думала о том, что завтра нужно будет позвонить в загс и что-то объяснить. Это было неприятно, но переживаемо.
Потом она услышала звук машины. Не сразу поняла, почему этот звук заставил ее поднять голову, но подняла. И увидела, как к ресторану подъезжает темно-синяя машина, которую знала хорошо, потому что Дима купил ее год назад, в том числе на ее деньги.
Машина остановилась. Из нее вышли Дима и Тамара Николаевна.
Катя не двинулась с места. Просто смотрела, как они идут к ресторану. Тамара Николаевна шла первой, в нарядном жакете, с сумочкой на сгибе руки. Дима шел за ней с таким видом, будто его ведут, а не он идет.
Они увидели Катю секунды через три.
— Катюша, — сказала Тамара Николаевна и как будто даже обрадовалась. — Мы решили прийти. Поговорить спокойно. Дима, скажи.
— Кать, — начал Дима.
— Вечеринка для своих, — сказала Катя. Голос у нее был ровный, без подъемов и спадов. — Вы не приглашены.
— Это неприлично, — сказала Тамара Николаевна.
— Войдете только если готовы вернуть деньги за свадьбу. Иначе, пожалуйста, до свидания.
— Ты позоришь себя перед всеми!
— Нет. — Катя даже немного удивилась, как спокойно вышло это слово. — Нет, не позорю.
Дима тронул мать за рукав.
— Мам, пойдем.
— Дима! Ты позволяешь ей так с нами разговаривать?
— Мам.
Но Тамара Николаевна уже открыла дверь ресторана и вошла. Быстро, пока ее не остановили. Дима помедлил секунду, посмотрел на Катю.
— Извини, — сказал он. Тихо, почти неслышно. И вошел следом.
Катя постояла еще секунду на улице. Потом глубоко вдохнула апрельский воздух. Пахло землей и где-то далеко, кажется, черемухой. Потом вошла тоже.
Тамара Николаевна уже стояла посреди зала, и гости смотрели на нее с разными выражениями лиц. Те, кто знал ситуацию, с пониманием. Те, кто не знал, с удивлением. Хозяйка заведения Инна Аркадьевна стояла у бара с таким лицом, будто готова была немедленно вызвать кого надо, только намекни.
— Все, кто здесь, — начала Тамара Николаевна, — должны знать, что эта женщина поставила квартирный вопрос выше семьи. Выше любви, выше будущего.
В зале было тихо.
— Тамара Николаевна, — сказала Света откуда-то из-за стола, не вставая. — Скажите лучше, сколько вы готовы вернуть за отмену свадьбы.
Несколько человек переглянулись.
— Это не ваше дело!
— Это наше дело, — сказала Лена тихо, но очень отчетливо. — Потому что часть денег Катя заняла у нас.
Тамара Николаевна посмотрела на Диму. Дима смотрел в пол.
— Дима, — сказала Катя. Она стояла у входа, и все в зале повернулись к ней. — Я не хочу скандала. Я хочу только одно: чтобы вы вышли отсюда. Сейчас.
— Ты жалеешь, — сказала Тамара Николаевна. Уже тише, что-то в ней как будто немного сдулось под взглядами людей. — Ты пожалеешь.
— Может быть, — сказала Катя. — Но сейчас я прошу вас уйти.
Роман встал из-за стола. Спокойно, без резких движений.
— Давайте я помогу найти выход, — сказал он Диме, не грубо, просто как человек, решающий практический вопрос.
Дима кивнул. Он взял мать под руку и повел к двери. Тамара Николаевна шла, все еще держа спину прямо, но что-то в этой прямизне было уже не то, что раньше. Они вышли. Дверь за ними закрылась.
Зал молчал секунды три. Потом кто-то негромко захлопал в ладоши. Один человек, потом второй.
— Всё, — сказала Катя. — Наливайте.
Люди за столами начали переговариваться, звенели бокалы, включилась музыка, которая почему-то приостановилась во время всего этого. Катя прошла к своему месту и села.
Лена положила ей на плечо руку и ничего не сказала. Так было лучше всего.
Роман вернулся минут через пять, сел на свое место, налил себе вина. Поймал взгляд Кати.
— Уехали, — сказал он коротко.
— Спасибо.
— Ничего особенного.
Они помолчали. Это не было неловкое молчание, просто два человека рядом на шумной вечеринке.
— У тебя очень хорошее платье, — сказал Роман немного погодя.
— Я его переделала сегодня утром.
— Сама?
— На бабушкиной машинке.
Он кивнул, будто это было совершенно нормальной вещью, и снова занялся разговором с Лениным мужем. Катя улыбнулась.
Вечер продолжался. Торт разрезали около десяти. Кто-то произнес тост за Катю, простой, без лишних слов. Она слушала, держала бокал, смотрела на людей за столом и думала, что не знала раньше, что может быть вот так. Хорошо, несмотря ни на что. Не несмотря даже, а просто, отдельно, само по себе.
Она думала о бабушке. Нина Васильевна умерла в ноябре позапрошлого года, тихо, во сне, в своей квартире на улице Строителей. Когда Катя приехала утром и поняла, что произошло, она не сразу заплакала. Просто сидела на кухне, где пахло корицей, и держала бабушкину кружку в руках. Такую же, как вчера вечером, когда сидела одна после ухода Димы.
Нина Васильевна прожила в этой квартире сорок три года. Вырастила там дочь, Катину маму. Пережила мужа. Принимала гостей, готовила пироги, сушила яблоки. А потом оставила квартиру внучке, потому что, как написала в завещании, «Катенька будет знать, что делать».
Катя, кажется, теперь знала.
Гости начали расходиться около одиннадцати. Прощались тепло, без лишних слов о произошедшем. Катю обнимали, говорили простые вещи: «Позвони, если что», «Ты молодец», «Увидимся». Роман уходил вместе со Светой. В дверях остановился, обернулся.
— Катя, можно я дам тебе номер? Просто так. На случай, если надо будет что-то отремонтировать в квартире или еще что-нибудь практическое.
Катя засмеялась. Первый раз за весь день засмеялась легко, без усилий.
— Можно.
Они обменялись номерами. Роман ушел. Света на прощание обняла Катю крепко и шепнула: «Он хороший. Но это потом, не сейчас». Катя кивнула: «Знаю. Потом».
Потом она сидела в пустом зале, пока Инна Аркадьевна убирала со столов. Сидела с последним бокалом вина, смотрела на цветы в вазах. Цветы были живые, белые, не свадебные уже, просто цветы.
Инна Аркадьевна подошла к ней под конец, спросила тихо:
— Домой подвезти?
— Нет, я на такси. Спасибо вам.
— За что же спасибо-то.
— За «правильно сделала». Утром вы так сказали.
Инна Аркадьевна кивнула, как-то особенно, серьезно.
— Я в жизни видела всякое. Видела, как женщины молчат из-за страха перед свадьбой. Потом тридцать лет молчат. — Она убрала лишний бокал со стола. — Ты не помолчала. Это важно.
Катя доехала домой в половину первого. Поднялась на пятый этаж, вошла в квартиру. В прихожей на крючке висела ее куртка, в гостиной стояла доска для глажки, которую она не убрала утром. На кухне была чистая кружка на сушилке.
Она разулась, прошла на кухню, налила себе воды. Выпила стакан медленно, стоя у окна. За окном улица Строителей спала, только один фонарь горел у скамейки во дворе. Те же липы, что и всегда. Через месяц они зацветут.
Катя поставила стакан, пошла в спальню. Сняла платье, повесила его на плечики. Осмотрела шов, который прострочила утром. Шов был ровный, крепкий. Нина Васильевна сказала бы: «Молодец».
Легла. Смотрела в потолок. Темное пятно у люстры было на месте. Надо будет все-таки закрасить, подумала Катя. В эти выходные купить краску и закрасить.
Она думала о том, что завтра предстоит много звонков. Загс, родственники, объяснения. Думала о том, что Дима заберет свои вещи, часть из которых уже перекочевала в ее квартиру за последний год. Он возьмет что-то, она отдаст без спора, это не имеет значения.
Думала о деньгах. Двести тридцать тысяч и долг Свете. Это реальная проблема, ее нужно решать. Не сегодня, но скоро. Подруга не давила, но долг есть долг.
Думала о бабушке. О том, что квартира стоит на месте. Пять этаж, улица Строителей, запах корицы на кухне. Ничья больше, кроме Катиной. Именно так, как написано в бумагах.
Потом перестала думать. Просто лежала в тишине своей квартиры и слушала, как где-то за окном начинает петь птица, та самая ранняя пташка, которую она уже слышала прошлой ночью. Апрель. Птицы не ждут.
Горечь была. Не острая, не такая, от которой перехватывает дыхание, но настоящая. Горечь от трех лет, которые сложились именно так, а не иначе. От того, что она не слышала бабушкиных слов раньше. От того, что занимала деньги на чужой праздник. От того, что сорок две тысячи за платье превратились в одну вечеринку, пусть и хорошую.
Но рядом с горечью было что-то другое. Что-то твердое и тихое, без названия. Может, это и было то самое, что бабушка имела в виду, когда говорила «достоинство». Нина Васильевна иногда произносила это слово, обычно после какой-нибудь жизненной истории, которую рассказывала за чаем. «У нее было достоинство. Это не то же самое, что гордость. Это когда знаешь себе цену и не торгуешься».
Катя лежала и думала, что, кажется, начинает понимать. Не умом, а как-то иначе. Кожей, что ли.
За окном рассветало медленно. Птица пела. Апрель делал свое дело.
Через несколько дней она закрасила пятно на потолке у люстры. Купила маленькую банку белой краски и закрасила аккуратно, в два слоя, как учила бабушка. Потолок стал ровный и чистый.
Потом сделала еще кое-что. Открыла шкаф, где хранились бабушкины вещи, и достала старый альбом с фотографиями. Долго листала. Нина Васильевна молодая, в платье с цветочным рисунком. Нина Васильевна с дочкой, Катиной мамой. Нина Васильевна за своей швейной машинкой «Ласточка», смотрит в объектив и чуть улыбается, будто знает что-то важное.
Катя поставила альбом обратно. Налила чай. Вышла с кружкой к окну и смотрела на липы во дворе. Они начинали зеленеть, первые листочки были еще совсем маленькие, почти прозрачные на свету.
Расходы на несостоявшуюся свадьбу она потихоньку разберет. Долг Свете начнет отдавать с первой же зарплаты. Загс уже позвонила, объяснила, там оказалось всё проще, чем казалось. Дима забрал вещи в то воскресенье, пришел без матери, молча, взял сумку и ушел. На прощание сказал что-то вроде «прости», она кивнула, дверь закрылась в третий раз.
Женские истории не всегда заканчиваются ровно так, как хотелось бы в начале. Иногда вечеринка освобождения не выглядит красиво на картинке. Иногда белое платье пахнет не цветами, а просто тканью, которую ты переделала своими руками на швейной машинке. Иногда самый важный разговор, который помог принять решение, был разговором с самой собой в четыре утра, лежа на спине и слушая апрельскую птицу.
Катя пила чай. Чай был горячий, крепкий, с маленькой ложкой меда. Квартира стояла вокруг нее тихая и своя. Потолок был чистый. Пятно закрашено.
За окном зеленели липы.
