– Ты что, серьезно? – Лена смотрела на меня так, будто я предложила ей продать собственную мать. – Ты хочешь продать квартиру?
Я стояла у окна и смотрела на двор, где когда–то мы с ней качались на старых качелях. Сейчас там был асфальт и парковка.
– Я не хочу ее продавать, – сказала я медленно, подбирая слова. – Я хочу, чтобы мы разделили наследство по–честному. Мама оставила ее нам обеим.
– По–честному? – Лена усмехнулась, и в этом звуке было столько яда, что я вздрогнула. – А по–честному, это как? Ты два года не приезжала к маме, а я каждую неделю к ней ездила. Я ее врачам водила, я лекарства покупала, я с ней в больнице сидела. Где ты была, когда ей плохо было?
Я повернулась к сестре. Ей было пятьдесят четыре года, мне пятьдесят восемь. Четыре года разницы, которые в детстве казались пропастью, а теперь не значили ничего. Мы обе были уставшими женщинами с морщинами, с больными суставами, с выросшими детьми и с багажом обид, который становился все тяжелее с каждым годом.
– Я была далеко, – ответила я. – Ты же знаешь. Работа, семья.
– Всегда у тебя работа, – Лена села на диван, тот самый, который стоял здесь еще при маме. – Всегда ты занятая. А я что, не работала? У меня семьи не было? Просто я не сбежала в другой город, как ты.
Вот оно. Главное слово произнесено. Сбежала. Лена всегда считала, что я сбежала из дома, бросила семью, бросила ее. Хотя мне было двадцать пять, когда я уехала в Санкт–Петербург. Двадцать пять лет, взрослая женщина, имеющая право на свою жизнь.
– Я не сбегала, – сказала я устало. – Я уехала учиться, потом там работу нашла, вышла замуж.
– Да–да, – кивнула Лена. – И все тридцать три года ты там живешь. А мама здесь осталась. Со мной. И когда ей нужна была помощь, я была рядом, понимаешь?
Я понимала. Я действительно понимала. Семейный конфликт начинался именно с этого, с чувства несправедливости. Лена считала, что она вложила больше, заслужила больше. И, может быть, она была права. Но наследство по закону делилось поровну. Мама не оставила завещания.
– Лен, – я подошла к столу, села напротив нее. – Я понимаю, что ты больше сделала. Я готова это признать. Но квартира стоит сейчас хорошие деньги. Мы можем ее продать, ты возьмешь себе большую часть, если хочешь.
– Какую часть? – она уставилась на меня. – Шестьдесят процентов? Семьдесят? Сколько ты мне готова отдать?
Я молчала. Я не знала, что сказать. В глубине души я надеялась, что Лена сама откажется от денег или скажет, что ей достаточно своей доли. Но я видела в ее глазах ту же усталость, ту же нужду в деньгах. У нее муж давно не работал, сын жил отдельно и редко помогал. Пенсия маленькая. Ей тоже были нужны деньги.
– Не знаю, – призналась я. – Давай спокойно обсудим.
– Обсудим, – повторила Лена. – Ты приезжаешь сюда раз в три года, и мы должны спокойно обсудить, как делить то, что мама нам оставила. А ты знаешь, что она говорила перед смертью?
Я замерла. Мама умерла два месяца назад, в январе. Я приехала на похороны, провела здесь неделю и уехала. Нужно было возвращаться к работе, к внукам, к своей жизни. Лена осталась разбирать вещи, оформлять документы.
– Что она говорила? – спросила я тихо.
– Она сказала: «Лена, ты у меня одна осталась». – Голос сестры дрогнул. – Вот так. Ты у меня одна осталась. Потому что ты для нее как будто умерла, понимаешь? Ты звонила раз в месяц, по пять минут. «Как дела, мама? Хорошо? Ну ладно, целую». И все. А я каждый день с ней разговаривала. Каждый божий день.
Я чувствовала, как подступают слезы, но сдерживалась. Отношения с родственниками были сложными. С самого детства. Я была старшей, но мама всегда любила Лену больше. Лена была веселой, общительной, легкой. Я была замкнутой, серьезной. Мама постоянно сравнивала нас, и я всегда проигрывала в этом сравнении.
– Мама говорила много чего, – сказала я. – В последние годы она вообще путала нас с тобой.
– Не путала, – отрезала Лена. – У нее голова была ясная до самого конца. И она помнила, кто рядом был, а кто нет.
Мы сидели в тишине. За окном кто–то громко разговаривал по телефону, хлопнула дверь машины. Обычные звуки обычного дня. А мы делили наследство и старые обиды.
– Хорошо, – сказала я наконец. – Что ты предлагаешь?
– Я предлагаю, – Лена выпрямилась, – чтобы квартира осталась мне. Полностью. Я найду тебе деньги, сколько смогу. Но квартира моя.
– Сколько это «сколько смогу»? – спросила я.
– Не знаю, – она пожала плечами. – Тысяч пятьсот. Может, шестьсот.
Квартира стоила минимум четыре миллиона. Моя половина, это два миллиона. А она предлагала мне шестьсот тысяч.
– Ты шутишь? – я не поверила своим ушам. – Квартира стоит четыре миллиона минимум.
– Стоит, – согласилась Лена. – Но это цена на бумаге. А по факту мы ее продадим за три с половиной, если повезет. Риэлторы свое возьмут, налоги. В итоге останется три миллиона. Разделим пополам, получится полтора. Но я вложила в эту квартиру деньги, ты понимаешь? Я ремонт делала пять лет назад, сантехнику меняла, окна ставила. Это все мои деньги.
– Ремонт, – повторила я. – Лен, окна и сантехника, это не два миллиона рублей.
– Не два, – согласилась она. – Но я еще маме помогала все эти годы. Продуктами, лекарствами, одеждой. Ты посчитай, сколько это за десять лет выходит.
Я понимала, к чему она клонит. Она хотела оставить себе все. Она считала, что заслужила. И, может быть, с моральной точки зрения она была права. Но с юридической, квартира принадлежала нам поровну.
– Лена, – я попыталась говорить мягко, – я понимаю, что ты вложила много. Но я тоже дочь мамы. Я тоже имею право на наследство.
– Право, – усмехнулась она. – У тебя муж хорошо зарабатывает, квартира своя в Питере. Тебе эти деньги зачем? Для красоты?
– При чем тут мой муж? – я почувствовала, как закипаю. – Это мое наследство, понимаешь? Моей матери квартира была.
– И моей тоже, – отрезала Лена. – Только я о ней заботилась, а ты нет.
Мы снова замолчали. Психология семьи штука сложная. Все эти обиды детства, все невысказанное, все недополученное, всплывает в самый неподходящий момент. Когда нужно делить имущество, когда нужно быть взрослыми и разумными, мы вдруг снова становимся детьми, которые ссорятся из–за игрушек.
– Помнишь, – сказала вдруг Лена, – как мама тебе на восемнадцатилетие золотую цепочку подарила?
Я насторожилась. К чему она это вспомнила?
– Помню, – ответила я осторожно.
– А мне на восемнадцатилетие она что подарила? – продолжила Лена. – Блузку. Обычную блузку с рынка. Помнишь?
Я помнила. Мама действительно подарила мне цепочку, красивую, тонкую, с маленьким крестиком. Я тогда была на седьмом небе от счастья. А Лене через четыре года подарила блузку, потому что денег было мало. Папа к тому времени уже умер, мама жила на одну пенсию.
– Это были другие времена, – сказала я. – У мамы не было денег.
– Другие времена, – повторила Лена. – Всегда у тебя объяснения есть. А то, что я это помню до сих пор, тебе не важно?
– Лена, я не виновата, что мама тебе не подарила цепочку.
– Не виновата, – она встала, подошла к окну. – Ты вообще ни в чем не виновата. Ты уехала, живешь своей жизнью. А я здесь осталась, со всем этим разбираться. И сейчас ты приезжаешь и хочешь забрать половину. Просто так.
– Не просто так, – я тоже встала. – По закону. По завещанию.
– Завещания нет, – бросила Лена. – Мама не оставила завещания.
– Вот именно, – сказала я. – Значит, делим поровну.
Лена повернулась ко мне. Лицо у нее было бледное, губы сжаты.
– Ты знаешь, что самое обидное? – спросила она тихо. – Что ты даже не чувствуешь себя виноватой. Ты искренне считаешь, что имеешь право прилететь сюда и потребовать свою долю. После всех этих лет.
– Я не требую, – возразила я. – Я предлагаю договориться.
– Договориться, – она усмехнулась. – Хорошо. Давай договоримся. Ты отказываешься от своей доли, а я обещаю, что не буду тебя проклинать до конца своих дней. Устраивает?
Я поняла, что разговор зашел в тупик. Нужно было его прекратить, дать нам обеим остыть.
– Я пойду в гостиницу, – сказала я. – Вернусь завтра, поговорим спокойно.
– Иди, – кивнула Лена. – Иди в свою гостиницу. А я останусь здесь, в этой квартире, которую ты хочешь у меня отнять.
– Я не хочу ее отнимать.
– Хочешь, – перебила она. – Именно этим ты сейчас и занимаешься.
Я взяла сумку и вышла. На улице было холодно, хотя уже март. Ветер задувал под куртку, щипал лицо. Я шла к остановке и думала о том, как мы дошли до этого. Когда–то мы с Леной были близки. В детстве мы спали в одной комнате, делились секретами, защищали друг друга. Что произошло? Когда мы стали чужими?
Может быть, все началось тогда, когда я уехала. Или еще раньше, когда мама в очередной раз сказала: «Вот Ленка у меня умница, а ты вечно с кислой миной ходишь». Или когда папа умер, и я не смогла приехать на похороны вовремя, потому что застряла в командировке. Обиды детства имеют свойство накапливаться, как снег на крыше. Кажется, что ничего страшного, но потом вся эта тяжесть обрушивается лавиной.
Я остановилась в небольшой гостинице в центре города. Номер был чистый, но безликий. Я села на кровать и позвонила мужу.
– Ну как? – спросил Михаил. – Договорились?
– Нет, – ответила я. – Она хочет забрать все себе.
– Все? – он удивился. – Совсем все?
– Почти. Предлагает мне шестьсот тысяч. За квартиру, которая стоит четыре миллиона.
– Это несерьезно, – сказал он после паузы. – Света, ты понимаешь, что тебе нужно будет идти в суд?
Я понимала. Раздел имущества через суд, это долго, нервно, дорого. Это адвокаты, экспертизы, заседания. Это окончательный разрыв с сестрой.
– Не знаю, – призналась я. – Может, мне просто согласиться? Взять эти деньги и уехать?
– Шестьсот тысяч? – Михаил был возмущен. – Света, это твое наследство. Твоей матери квартира. Ты имеешь право на половину.
– Я знаю, – сказала я устало. – Но Лена, она действительно много делала для мамы. Я не была рядом.
– Это был твой выбор, – напомнил он. – Ты не обязана была жить в этом городе всю жизнь. Ты имела право уехать, построить свою жизнь.
Он был прав. Но я все равно чувствовала вину. Жизнь после смерти родителей заставляет пересмотреть многое. Задаешься вопросами, которые раньше не приходили в голову. Правильно ли я поступила, уехав? Должна ли была я чаще приезжать? Могла ли я изменить что–то?
– Поговори с ней еще раз, – посоветовал Михаил. – Спокойно, без эмоций. Объясни, что ты готова идти навстречу, но не до такой степени.
Мы попрощались, и я легла на кровать. Спать не хотелось, хотя было уже поздно. Я смотрела в потолок и вспоминала.
Мама умерла от инсульта. Внезапно, хотя последние годы она много болела. Лена позвонила мне поздно вечером.
– Мама умерла, – сказала она просто. Без слез, без причитаний.
– Как? – я не могла поверить. – Когда?
– Сегодня утром. Я пришла к ней, а она лежит. Скорую вызвала, но они сказали, что уже поздно.
– Я приеду, – пообещала я. – Завтра же приеду.
– Приезжай, – ответила Лена и повесила трубку.
На похоронах было много народу. Мамины подруги, соседи, дальние родственники. Все соболезновали, обнимали, говорили, какой замечательной женщиной была мама. Я стояла рядом с Леной, и мы молчали. После похорон мы сидели на поминках, и я чувствовала, что сестра смотрит на меня с осуждением.
– Почему ты не приехала раньше? – спросила она, когда мы остались одни.
– Раньше? – я не поняла. – Когда раньше?
– Когда она болела. В январе я тебе звонила, говорила, что ей плохо. А ты сказала, что приедешь на праздники.
– Лен, она много раз болела. Я не могла приезжать каждый раз.
– Не каждый раз, – возразила она. – Но в этот раз нужно было. Она тебя звала. Говорила: «Когда Света приедет?»
Я молчала. Может быть, я действительно должна была приехать. Но как я могла знать, что это последний раз?
Проснулась я рано, от шума за окном. Строители начали работу на соседней стройке. Я умылась, оделась и поехала обратно к Лене. Нужно было заканчивать этот разговор.
Лена открыла дверь не сразу. Она выглядела так, будто не спала всю ночь. Глаза красные, лицо осунувшееся.
– Опять ты, – сказала она без радости.
– Можно войти? – спросила я.
Она пропустила меня молча. Я прошла в комнату, села на то же место, что и вчера.
– Лена, давай поговорим нормально, – начала я. – Без обид, без упреков. Просто решим вопрос.
– Какой вопрос? – она села напротив. – Ты хочешь денег, я тебе сказала, сколько могу дать.
– Шестьсот тысяч, это не честно, – сказала я. – Ты же понимаешь.
– Честно, – она усмехнулась. – А что честно? Что ты получишь два миллиона за то, что ничего не делала?
– Я дочь мамы, – напомнила я. – Такая же, как и ты.
– На бумаге, – кивнула Лена. – На бумаге ты дочь. А по факту ты была туристкой, которая раз в год заглядывала на огонек.
Я глубоко вздохнула. Нужно было сохранять спокойствие.
– Хорошо, – сказала я. – Давай так. Мы продаем квартиру, ты берешь шестьдесят процентов, я сорок. Это справедливо?
Лена задумалась. Я видела, что она считает в уме.
– Если мы продадим за три с половиной миллиона, – сказала она медленно, – то шестьдесят процентов, это два миллиона сто. Сорок, это миллион четыреста.
– Да, – согласилась я. – Примерно так.
– Мне этого мало, – заявила она. – Я хочу всю квартиру.
– Лена, будь реалисткой, – я почувствовала, как злость снова поднимается. – Ты не можешь забрать все. По закону я имею право на половину.
– Тогда иди в суд, – бросила она. – Если такая правильная, иди судись.
– Ты хочешь суда? – спросила я. – Ты понимаешь, что это значит?
– Понимаю, – кивнула она. – Это значит, что мы больше никогда не будем сестрами. Но мы и так уже не сестры, правда же?
Ее слова попали точно в цель. Мы действительно давно не были близки. Последние лет десять наши разговоры сводились к формальным поздравлениям на праздники. Сестринская ревность, которая зародилась еще в детстве, разъедала наши отношения, как ржавчина.
– Почему ты меня так ненавидишь? – спросила я тихо.
Лена подняла на меня глаза. В них была боль, которую я не замечала раньше.
– Я не ненавижу, – сказала она. – Я просто устала. Всю жизнь мне говорили, что Света умная, Света красивая, Света удачно вышла замуж. А я что? Я дура, которая осталась в этом городе, вышла за алкоголика, работаю за копейки. И теперь ты приезжаешь и хочешь забрать последнее, что у меня есть.
– Квартира не последнее, – возразила я. – У тебя есть своя квартира.
– Однушка на окраине, – усмехнулась она. – Замечательное наследство. А эта квартира в центре, трехкомнатная. Я могу ее продать, купить себе что–то получше, отложить внукам на образование.
– У тебя есть внуки? – удивилась я.
– Нет еще, – призналась она. – Но будут. Сын женится в этом году.
Я не знала, что ее сын женится. Мы действительно стали чужими людьми. Я не знала о его жизни ничего, она не знала о жизни моих детей.
– Поздравляю, – сказала я искренне. – Это хорошая новость.
– Спасибо, – буркнула Лена. – Ты на свадьбу не приедешь, я знаю.
– Почему ты так думаешь?
– Потому что ты никогда никуда не приезжаешь, – она встала, подошла к шкафу, достала оттуда старый альбом с фотографиями. – Вот смотри. Это моя свадьба. Тебя нет на фотографиях, потому что ты не приехала. Сказала, что экзамены в институте.
Я смотрела на старые фотографии. Молодая Лена в белом платье, ее муж Виктор, еще трезвый и улыбающийся. Мама и папа рядом, счастливые. И правда, меня там нет.
– У меня действительно были экзамены, – сказала я тихо.
– Экзамены важнее сестры, – кивнула Лена. – Я поняла тогда, что для тебя всегда будет что–то важнее семьи. Работа, учеба, твоя новая жизнь.
– Это нечестно, – возразила я. – Я не могла бросить все и приехать. Я училась на бюджете, если бы провалила экзамены, меня бы отчислили.
– Знаю, – сказала она. – Всегда у тебя были причины. Всегда что–то важное. А я просто жила здесь, рядом с мамой, и ждала, когда ты соизволишь приехать.
Мы листали альбом дальше. Вот фотография, где мы с Леной маленькие, стоим обнявшись. Мне лет восемь, ей четыре. Мы улыбаемся, счастливые. Когда это кончилось? Когда мы перестали быть близкими?
– Помнишь, как мы с тобой в деревню ездили к бабушке? – спросила Лена вдруг.
– Помню, – кивнула я. – Каждое лето.
– Ты меня тогда защитила от местных мальчишек, – продолжила она. – Они хотели у меня куклу отнять, а ты вышла и всех разогнала. Мне было страшно, а ты не боялась.
– Я была старшей, – сказала я. – Должна была защищать тебя.
– Должна была, – повторила Лена. – А потом перестала. Ты уехала, и я осталась одна.
Я поняла, в чем дело. Для Лены мой отъезд был предательством. Она чувствовала себя брошенной. И все эти годы она копила эту обиду, не высказывая ее прямо.
– Лен, мне было двадцать пять лет, – сказала я. – Я имела право на свою жизнь.
– Имела, – согласилась она. – Но могла бы чаще приезжать. Могла бы интересоваться, как у меня дела. А ты звонила редко, на праздники, и то через раз.
– У меня была своя жизнь, – повторила я. – Работа, дети, семья.
– И у меня была, – возразила Лена. – Но я находила время для мамы. Для тебя тоже находила, когда ты удосуживалась позвонить.
Мы снова зашли в тупик. Я чувствовала усталость, безнадежность. Мы могли говорить часами, но ничего не изменится. Обиды слишком глубокие, раны слишком старые.
– Давай сделаем так, – предложила я. – Я возьму треть. Одна третья часть от стоимости квартиры. Это около миллиона ста. Согласна?
Лена молчала, обдумывая. Я видела, что она колеблется.
– И как мы будем делить? – спросила она наконец. – Продавать будем?
– Продавать, – кивнула я. – Или ты можешь выкупить мою долю, если найдешь деньги.
– Где я найду миллион? – усмехнулась она. – У меня таких денег нет.
– Тогда продаем, – сказала я. – Делим деньги, разъезжаемся по своим углам.
– И больше не видимся, – добавила Лена.
– Не обязательно, – возразила я, хотя понимала, что она права. После этого мы вряд ли будем поддерживать связь.
Лена встала, подошла к окну. Она смотрела на двор, где когда–то играли мы с ней. Качели уже снесли, но она, наверное, помнила их, как и я.
– Знаешь, что мама говорила? – спросила она, не оборачиваясь. – Она говорила, что я дура, потому что осталась в этом городе. Говорила, надо было уезжать, как Света. Надо было строить карьеру, искать лучшей жизни. А я осталась, и что? Сижу теперь в этой квартире и думаю, как мне прожить на пенсию.
– Ты не дура, – сказала я. – Ты просто выбрала другой путь.
– Другой путь, – повторила она. – Хорошие слова. А по факту я осталась ни с чем. Муж пьет, сын еле концы с концами сводит. И если я еще эту квартиру отдам, то совсем останусь ни с чем.
Я поняла, что дело не только в деньгах. Дело в ощущении несправедливости жизни. Лена видела, что я живу хорошо, а она плохо, и не могла простить мне этого. Хотя я не виновата была в ее выборе.
– Я не заставляла тебя оставаться здесь, – сказала я. – Ты сама решила.
– Решила, – кивнула она. – Потому что мама была одна. Потому что кто–то должен был о ней заботиться. Ты уехала, папа умер. Я не могла ее бросить.
– Значит, я ее бросила? – спросила я. – Так ты считаешь?
Лена повернулась ко мне.
– А как еще это назвать? – спросила она. – Ты уехала в другой город и забыла про нас. Звонила изредка, приезжала раз в год, если приезжала вообще. Для мамы ты стала чужим человеком. Она ждала твоих звонков, а потом перестала ждать. Смирилась, что у нее есть только одна дочь.
Слова били больно, но я не могла возразить. Может быть, она была права. Может быть, я действительно бросила семью, выбрав свою жизнь. Одиночество в старости, которое испытывала мама, отчасти было моей виной.
– Я не знала, что ей так плохо, – сказала я тихо. – Она никогда не жаловалась, когда я звонила.
– Конечно не жаловалась, – усмехнулась Лена. – Она гордая была. Не хотела тебя расстраивать. Говорила: «Света так занята, у нее своя жизнь». А сама плакала по ночам.
– Откуда ты знаешь? – спросила я.
– Я знаю, – ответила Лена. – Я же была рядом. Я видела, как она смотрит в окно, когда ты обещала приехать и не приезжала. Видела, как она перечитывает твои редкие письма. Видела, как она радуется, когда ты звонишь, и грустит, когда звонок заканчивается.
Я чувствовала, как слезы подступают к горлу, но сдерживалась. Не хотела показывать слабость перед сестрой. Она и так считала меня виноватой во всем.
– Я не могла жить здесь, – сказала я. – Здесь не было работы по моей специальности. Здесь не было будущего.
– Зато здесь была мама, – напомнила Лена. – И я. Твоя семья.
– Моя семья там, в Питере, – возразила я. – Муж, дети, внуки.
– Да, – кивнула Лена. – Твоя настоящая семья. А мы были чем? Прошлым, от которого ты сбежала?
Она снова употребила это слово. Сбежала. Для нее мой отъезд навсегда останется побегом, предательством.
– Я не сбегала, – повторила я устало. – Я строила свою жизнь.
– Хорошо, что у тебя получилось, – сказала Лена. – У меня не получилось. Я здесь застряла, с пьющим мужем, с сыном, который меня не уважает, с работой, которую ненавижу. И теперь ты хочешь забрать у меня последний шанс что–то изменить.
– Какой шанс? – не поняла я.
– Эта квартира, – объяснила Лена. – Если я ее продам полностью, я смогу купить две однушки. Одну себе оставить, другую сыну. Он сможет нормально жениться, привести жену в свою квартиру. А если ты заберешь треть, то денег не хватит. Я смогу купить только одну квартиру, и то не в центре.
Я поняла ее логику. Для нее эта квартира была билетом в лучшую жизнь, возможностью исправить ошибки, помочь сыну. А я приехала и хотела забрать часть этого билета.
– Лена, я понимаю, – сказала я. – Но это несправедливо. Я тоже дочь мамы. Я тоже имею право на наследство.
– Права, – она усмехнулась. – Все говорят про права. А про обязанности никто не говорит. Ты была обязана заботиться о маме, а ты не заботилась. И теперь хочешь получить те же права, что и я? Это несправедливо.
Мы ходили по кругу. Одни и те же аргументы, одни и те же обвинения. Я поняла, что мирно договориться мы не сможем.
– Хорошо, – сказала я, вставая. – Я возьму паузу. Подумаю. Ты тоже подумай. Может быть, мы найдем компромисс.
– Компромисс, – повторила Лена. – Какой компромисс? Ты или берешь то, что я предлагаю, или мы идем в суд. Другого варианта нет.
– Есть, – возразила я. – Мы можем договориться, как взрослые люди, учитывая интересы друг друга.
– Мои интересы тебя никогда не волновали, – бросила она. – Почему вдруг должны волновать сейчас?
Я не стала отвечать. Просто ушла. На улице было солнечно, но холодно. Я шла по знакомым улицам и думала о том, как жестока бывает жизнь. Мать и дети должны быть близки, но мы с мамой не были близки. Сестры должны поддерживать друг друга, но мы с Леной готовы были судиться.
Я зашла в кафе, заказала кофе. Достала телефон, хотела позвонить мужу, но передумала. Он все равно скажет идти в суд, отстаивать свои права. А я не хотела суда. Я хотела, чтобы все закончилось мирно, хотя понимала, что это невозможно.
За соседним столиком сидели две женщины, примерно моего возраста. Они смеялись, о чем–то оживленно разговаривали. Подруги, наверное. Или сестры. Мне стало грустно. У меня не было подруг здесь, а сестра стала врагом.
Я вспомнила, как мы с Леной были маленькими. Она постоянно ходила за мной хвостиком, повторяла все, что я делала. Я учила ее читать, защищала от обидчиков во дворе. Мы играли в дочки–матери, строили дома из подушек, придумывали секретные языки. Когда она заболела ветрянкой, я сидела рядом с ней, читала сказки, мазала зеленкой пятнышки. Мама тогда сказала: «Вот видишь, какая у тебя хорошая сестра». Лена улыбнулась мне, и я почувствовала, что нужна ей, что важна.
Потом я выросла, появились свои интересы, друзья, учеба. Лена осталась маленькой девочкой, которая все еще хотела, чтобы я играла с ней. Но я уже не хотела. Мне было интересно другое. И она чувствовала это, обижалась.
Помню, как однажды она пришла ко мне в комнату, когда я делала уроки.
– Света, пойдем гулять, – попросила она.
– Не могу, учусь, – ответила я, не отрываясь от книги.
– Ну пожалуйста, – заныла она. – Ты же обещала.
– Я не обещала, – возразила я. – Иди поиграй одна.
Она ушла, обиженная. А я не обратила внимания. Мне было все равно. Я была занята своей жизнью.
Может быть, все началось тогда. Может быть, она с тех пор чувствовала себя ненужной, брошенной. А я не замечала. Или не хотела замечать.
Я допила кофе и поехала обратно в гостиницу. Нужно было принять решение. Либо я соглашалась на условия Лены, либо шла в суд. Третьего не дано.
Вечером мне позвонил мой сын Андрей.
– Мам, как дела? – спросил он. – Решили что–нибудь?
– Пока нет, – ответила я. – Тетя Лена требует почти все себе.
– Это неправильно, – возмутился он. – Мам, ты должна отстоять свои права.
– Я знаю, – сказала я. – Но она моя сестра. Единственная сестра.
– Которая хочет тебя обмануть, – напомнил он. – Мам, не будь слишком мягкой. Это твое наследство.
Я понимала, что он прав. Но внутри что–то сопротивлялось. Я не хотела судиться с сестрой, не хотела окончательного разрыва.
На следующий день я снова поехала к Лене. Мы должны были закончить разговор. Я решила предложить ей последний компромисс.
Лена открыла дверь, впустила меня молча. Мы сели на свои обычные места. Я заметила, что она похудела за эти дни, лицо осунулось.
– Ты выглядишь неважно, – сказала я.
– Не спала, – призналась она. – Думала.
– Я тоже, – кивнула я. – Лена, давай сделаем так. Ты оставляешь себе квартиру, но платишь мне миллион. Не сразу, можешь в рассрочку. За несколько лет.
Она посмотрела на меня с удивлением.
– Миллион в рассрочку? – переспросила она. – Серьезно?
– Серьезно, – кивнула я. – Это меньше, чем моя доля. Но я понимаю твою ситуацию. Ты сможешь выплачивать постепенно.
Лена молчала, обдумывая.
– Сколько в год? – спросила она.
– Не знаю, – призналась я. – Сколько сможешь. Хоть по сто тысяч.
– Десять лет платить? – она усмехнулась. – Мне шестьдесят четыре года будет, когда я выплачу.
– Или быстрее, – предложила я. – Как получится.
Лена встала, прошлась по комнате.
– А если я не смогу платить? – спросила она. – Если у меня не будет денег?
– Будет, – сказала я уверенно. – Ты работаешь, пенсию получаешь. Найдешь.
– Легко говорить, – буркнула она. – Тебе не нужно считать каждую копейку.
– Лена, я иду тебе навстречу, – напомнила я. – Я могу пойти в суд и получить два миллиона. Но я предлагаю тебе миллион в рассрочку. Это очень выгодное предложение.
Она села обратно, посмотрела на меня.
– Почему ты так делаешь? – спросила она. – Почему соглашаешься на меньшее?
Я задумалась. Почему я соглашалась? Из жалости? Из чувства вины? Или просто хотела покончить с этим?
– Потому что ты моя сестра, – сказала я просто. – Единственная.
Лена отвернулась. Я видела, что она борется с эмоциями.
– Я не хочу быть тебе должна, – сказала она тихо. – Понимаешь? Я не хочу потом слышать, какая ты добрая, как ты мне пошла навстречу.
– Не услышишь, – пообещала я. – Это будет просто наша договоренность. Без упреков.
– Без упреков, – повторила она с иронией. – Ты же меня знаешь. Я буду помнить это всю жизнь. Буду чувствовать себя должницей.
– Ты и так будешь помнить, – возразила я. – Что бы мы ни решили. Семейные тайны имеют свойство всплывать в самый неожиданный момент.
Мы замолчали. За окном кричали дети, кто–то ругался из–за парковки. Жизнь шла своим чередом, а мы сидели и решали, как поделить то, что осталось от нашей семьи.
– Хорошо, – сказала наконец Лена. – Миллион. В рассрочку. Но ты должна подписать отказ от претензий. Чтобы потом не передумала.
– Подпишу, – согласилась я. – Давай составим договор.
– У меня есть знакомый юрист, – сказала она. – Он нам поможет.
Мы встретились с юристом через два дня. Он составил договор, по которому Лена получала квартиру в собственность, а я отказывалась от доли в обмен на миллион рублей, который она обязалась выплатить в течение десяти лет. По сто тысяч в год.
Мы подписали бумаги, заверили у нотариуса. Все было официально, законно. Квартира теперь принадлежала Лене.
– Ну вот и все, – сказала она, когда мы вышли от нотариуса. – Спасибо.
– Пожалуйста, – ответила я.
Мы стояли на улице, и я вдруг поняла, что не знаю, что сказать. Мы решили вопрос, но почему–то не стало легче. Наоборот, на душе было тяжело.
– Ты когда уезжаешь? – спросила Лена.
– Завтра, – ответила я. – Билет уже купила.
– Ясно, – кивнула она.
Мы попрощались сухо, формально. Я уехала в гостиницу, она пошла домой. Наши дороги снова разошлись.
В гостинице я позвонила мужу, рассказала о договоре.
– Ты согласилась на миллион? – удивился он. – Света, это же вдвое меньше, чем положено.
– Я знаю, – сказала я. – Но так будет лучше.
– Лучше для кого? – спросил он. – Для нее или для тебя?
– Для всех, – ответила я, хотя сама не была уверена.
Ночью мне не спалось. Я лежала и думала о том, правильно ли я поступила. Может быть, я слишком мягкая. Может быть, нужно было настоять на своем. Но поздно, бумаги подписаны.
Утром я собрала вещи и поехала на вокзал. Проезжая мимо маминого дома, я притормозила. Окна были темные. Лена, наверное, была на работе. Или просто не хотела меня видеть.
Я вспомнила, как в последний раз видела маму. Это было два года назад. Я приехала на пару дней, мы сидели на кухне, пили чай.
– Как Лена? – спросила я тогда.
– Лена хорошо, – ответила мама. – Приходит часто, помогает.
– А я редко приезжаю, да? – спросила я, чувствуя укол совести.
Мама посмотрела на меня долгим взглядом.
– Ты живешь далеко, – сказала она. – У тебя своя жизнь. Я понимаю.
Но в ее глазах я видела боль. Она не понимала. Она просто смирилась.
Поезд тронулся, и город стал удаляться. Я смотрела в окно и понимала, что вряд ли вернусь сюда снова. Здесь больше не было мамы, а Лена стала чужой. Прощение между нами было невозможно. Слишком много обид, слишком глубокие раны.
Дома меня встретил муж, обнял, спросил, как все прошло. Я рассказала коротко, без подробностей. Он покачал головой, но ничего не сказал.
Прошло три месяца. Лена не звонила, я тоже. Мы как будто договорились молчать. Раздел имущества завершился, и каждая вернулась к своей жизни.
Однажды вечером мне позвонил незнакомый номер.
– Алло, – ответила я.
– Света, это Виктор, – услышала я голос бывшего зятя, мужа Лены. – Тебе нужно приехать.
– Что случилось? – я похолодела.
– Лена в больнице, – сказал он. – Инсульт. Тяжелое состояние.
Я села, потому что ноги подкосились.
– Когда? – спросила я.
– Вчера, – ответил он. – Я тебе сразу хотел позвонить, но не знал, нужно ли.
– Нужно, – сказала я. – Я приеду. Завтра же приеду.
Я купила билет на ближайший поезд. Муж хотел поехать со мной, но я отказалась. Это было мое дело, моя сестра.
В больнице Виктор встретил меня в коридоре. Он постарел, осунулся, но был трезв.
– Как она? – спросила я.
– Плохо, – ответил он. – Врачи говорят, последствия будут. Может быть, не будет ходить.
Я вошла в палату. Лена лежала на кровати, подключенная к каким–то аппаратам. Глаза были закрыты, лицо бледное. Я подошла, взяла ее за руку.
– Лена, – позвала я тихо. – Это я, Света.
Она открыла глаза, посмотрела на меня. В ее взгляде было удивление.
– Ты приехала, – прошептала она с трудом.
– Приехала, – кивнула я, чувствуя, как подступают слезы. – Конечно, приехала.
– Зачем? – спросила она. – Ты же меня ненавидишь.
– Не ненавижу, – возразила я. – Никогда не ненавидела. Ты моя сестра.
Она закрыла глаза. Я сидела рядом, держала ее руку и думала о том, как быстро все меняется. Еще недавно мы делили наследство, ругались из–за денег, а теперь деньги не имели значения. Важно было только то, что она жива.
Врач вышел, поговорил со мной.
– Состояние стабильное, но тяжелое, – сказал он. – Будем лечить, смотреть. Но я должен предупредить, ей понадобится уход. Долгий, постоянный.
Я кивнула. Я понимала, что это значило. Лена не сможет жить одна. Ей нужен будет кто–то рядом.
Я осталась в городе. Снова сняла номер в гостинице. Каждый день приходила в больницу, сидела с Леной. Мы почти не разговаривали. Она была слабая, говорить ей было тяжело. Но я чувствовала, что она рада моему присутствию.
Через неделю ее перевели из реанимации в обычную палату. Состояние улучшилось, но левая сторона тела не работала. Врачи сказали, что нужна реабилитация, возможно, она научится ходить снова, но не факт.
Однажды вечером, когда мы сидели вдвоем в палате, Лена вдруг заговорила.
– Прости меня, – сказала она тихо.
Я подняла на нее глаза.
– За что? – спросила я.
– За все, – ответила она. – За то, что говорила тебе гадости. За то, что обвиняла. Ты не виновата, что уехала. Ты имела право на свою жизнь.
Я почувствовала, как слезы наворачиваются на глаза.
– Я тоже прошу прощения, – сказала я. – Я действительно должна была чаще приезжать. Должна была быть ближе.
– Мы обе виноваты, – сказала Лена. – И обе правы. Так бывает в жизни.
Мы замолчали. Я взяла ее руку, здоровую, правую, сжала.
– Что теперь будет? – спросила я.
– Не знаю, – призналась она. – Виктор говорит, что заберет меня домой. Будет ухаживать.
– Он справится? – усомнилась я.
– Должен, – улыбнулась она слабо. – Он же муж. В горе и в радости, помнишь?
Я помнила. Эти слова говорят на свадьбах, и мало кто потом выполняет обещание.
– Если что, я помогу, – пообещала я. – Буду приезжать чаще.
– Не надо, – покачала головой Лена. – У тебя своя жизнь. Я справлюсь.
– Ты моя сестра, – напомнила я. – Единственная. Мы должны держаться вместе.
Она посмотрела на меня долгим взглядом.
– Мать и дети, сестры, братья, – сказала она задумчиво. – Все это звучит красиво. Но на деле мы все одиноки. Каждый сам за себя.
– Не обязательно, – возразила я. – Можно по–другому.
– Можно, – согласилась она. – Но для этого нужно хотеть. А мы не хотели. Мы были слишком заняты своими обидами.
Я не знала, что ответить. Она была права. Мы потратили годы на то, чтобы копить обиды, вместо того чтобы строить отношения.
– Никогда не поздно начать, – сказала я.
Лена усмехнулась.
– Поздно, Света. Мне пятьдесят четыре, тебе пятьдесят восемь. У нас уже нет времени на новые начинания.
– Есть, – упрямо возразила я. – Всегда есть время.
Через месяц Лену выписали. Виктор действительно забрал ее домой, обустроил для нее комнату, нанял сиделку. Я уехала в Питер, но обещала приезжать раз в месяц.
И я сдержала обещание. Каждый месяц я приезжала на выходные, сидела с Леной, помогала чем могла. Мы разговаривали, вспоминали детство, смеялись над старыми фотографиями. Постепенно лед между нами таял.
Однажды, когда я собиралась уезжать, Лена сказала:
– Знаешь, я рада, что ты приезжаешь.
– Я тоже, – призналась я. – Мне это нужно не меньше, чем тебе.
– Мы столько лет потеряли, – вздохнула она. – Из–за глупостей.
– Не из–за глупостей, – возразила я. – Из–за боли. Из–за обид. Это не глупости.
– Может быть, – согласилась она. – Но сейчас уже не важно. Важно, что ты здесь.
Я обняла ее, осторожно, чтобы не сделать больно.
– Буду приезжать, – пообещала я. – Всегда.
– Не обещай, – попросила она. – Просто приезжай, когда сможешь.
Я уехала, и в поезде думала о том, как странно устроена жизнь. Нужно было, чтобы Лена чуть не умерла, чтобы мы снова стали близки. Нужно было пройти через боль, через ссоры, через раздел наследства, чтобы понять простую вещь: семья, это не про деньги и не про обязанности. Это про присутствие. Про то, что ты есть в жизни другого человека, и он есть в твоей.
Я достала телефон, написала Лене сообщение: «Доехала. Скучаю уже».
Ответ пришел через минуту: «И я. Приезжай скорее».
Я улыбнулась и посмотрела в окно. За окном мелькали поля, леса, маленькие станции. Жизнь продолжалась, несмотря ни на что. И может быть, у нас с Леной еще есть время. Не так много, как хотелось бы, но есть. И это главное.
