Анна стояла у окна, смотрела на вечерний город и чувствовала, как внутри всё сжимается в один тугой узел. За спиной на кухне гремела посуда, Алексей мыл чашки после ужина, а она никак не могла заставить себя повернуться и начать разговор. Хотя начинать надо было прямо сейчас, пока не поздно.
– Лёш, – позвала она тихо.
– Да, солнце?
Он вытирал руки полотенцем, улыбался, и от этой улыбки становилось ещё тяжелее. Потому что сейчас она эту улыбку сотрёт.
– Твоя мама серьёзно. Про Катю. Да?
Алексей замер. Полотенце медленно опустилось на столешницу. Он не ответил сразу, и этого молчания хватило, чтобы Анна поняла всё.
– Серьёзно, – выдохнул он наконец. – Она просила поговорить с тобой. Сказала, что Катя совсем потерялась, ей нужна поддержка, новая обстановка. Что мы могли бы…
– Прописать её здесь? Дать комнату? – Анна услышала, как её собственный голос стал жёстче, острее. – В нашей квартире? В той, на которую мы с тобой пять лет копили?
Алексей провёл рукой по лицу. Этот жест она знала. Он так делал, когда не знал, что сказать, когда разрывался между двумя невозможными вариантами.
– Аня, я понимаю, что это звучит… Но мама одна растила нас двоих. Она столько для меня сделала. И Катя действительно сейчас в подвешенном состоянии, не учится, не работает…
– Потому что не хочет, – отрезала Анна. – Не потому что не может. Потому что не хочет. Ей двадцать лет, Лёша. Двадцать. Когда мне было двадцать, я уже третий год работала и снимала комнату в общаге с двумя соседками.
Она отвернулась к окну. Внизу горели фонари, люди спешили по своим делам, кто-то возвращался домой, кто-то только начинал вечер. А она стояла в своей квартире, за которую отдала столько сил, и защищала её. От родственников мужа.
– Я не против твоей семьи, – сказала Анна тише. – Но это наше пространство. Мы его создали. Помнишь, как выбирали эту квартиру? Как ты смеялся, что застройщик обещает срок сдачи через полгода, а мы ждали два года? Как мы ночами считали, хватит ли нам денег, если я возьму ещё несколько смен?
Алексей подошёл, обнял её со спины.
– Помню, – прошептал он в её волосы. – Конечно, помню. И я не хочу, чтобы ты думала, будто я не ценю это. Просто мама… Она считает, что раз я старший, раз у меня теперь своё жильё, я должен помочь сестре. Это её логика. Она из другого времени.
– А моя логика из какого времени? – Анна высвободилась из объятий, повернулась лицом к мужу. – Из того, где жена и муж равны? Где мы вместе решаем, кто живёт в нашем доме? Лёш, если бы это была просьба приютить Катю на месяц, пока она ищет работу, я бы согласилась. Но твоя мама хочет прописать её насовсем. Дать ей долю в нашей квартире, фактически. Ты понимаешь разницу?
Он понимал. Она видела это в его глазах. Но понимание и готовность действовать – две большие разницы, как говорила её бабушка. И Анна вдруг ясно осознала, что сейчас, в эту минуту, решается что-то очень важное. Не просто вопрос с Катей. А то, как будет строиться их семья. Чей голос будет главным. Смогут ли они отстоять свои границы или навсегда останутся в роли тех, кто должен всем и всегда.
***
Анна познакомилась с Алексеем шесть лет назад на корпоративе у общих знакомых. Он тогда работал в логистической компании, она – в бухгалтерии небольшой фирмы. Оба снимали жильё, оба жили от зарплаты до зарплаты, оба мечтали о чём-то своём. Не о роскоши, нет. О простом человеческом – квартире, где не надо спрашивать разрешения хозяйки, можно ли повесить картину. О тишине воскресного утра. О возможности позвать друзей и не думать, что соседи по коммуналке будут недовольны.
Через полгода после знакомства они начали жить вместе. Сняли однушку на окраине, небольшую, зато только для них двоих. И начали копить. Это было их общее решение, их общий проект. Каждый откладывал половину зарплаты. Алексей брал дополнительные смены, Анна подрабатывала по выходным, вела учёт для двух мелких магазинчиков. Экономили на всём. Одежду покупали в масс-маркете на распродажах, в кафе не ходили, кино смотрели дома.
Галина Петровна, мать Алексея, к их союзу отнеслась настороженно. Не то чтобы грубо, но с той специфической холодностью, которую невозможно не заметить. Она считала, что Анна недостаточно хороша для её сына. Слишком простая, слишком независимая, слишком много работает вместо того, чтобы быстрее рожать внуков. Сама Галина Петровна всю жизнь отдала детям после развода с мужем, когда Алексею было пять, а Кате только год. Она вкалывала на двух работах, чтобы прокормить их, одевала, учила, лечила. И теперь, в свои пятьдесят пять, уставшая и разочарованная жизнью, она ждала возврата этих инвестиций.
Катя же выросла именно такой, какой вырастают младшие дети в семьях, где старший слишком рано становится ответственным. Она привыкла, что кто-то всегда решит за неё проблемы. Школу закончила с трудом, в институт не поступила, на работу устраиваться не торопилась. Год назад она пыталась учиться на курсах визажистов, но бросила через три месяца. Потом хотела стать блогером, купила на мамины деньги кольцевую лампу, но канал заглох после пяти видео. Сейчас она просто сидела дома, листала соцсети и ныла матери, что жизнь несправедлива.
И вот теперь Галина Петровна решила, что выход найден. У Алексея и Анны трёхкомнатная квартира. Их только двое. Значит, есть лишняя комната. Значит, Катю можно пристроить туда. Дать ей прописку, а там, глядишь, она устроится на работу поблизости, начнёт новую жизнь. Логика железная. Для тех, кто не вкладывал в эту квартиру ни копейки.
***
На следующий день Анна пришла с работы уставшая, с тяжёлой сумкой продуктов, и обнаружила на кухне Галину Петровну. Та сидела за столом с чашкой чая, а Алексей хлопотал у плиты, явно смущённый.
– Здравствуй, Анечка, – кивнула свекровь. – Алёша пригласил меня поужинать. Давно я у вас не была.
Анна поставила сумку, сняла куртку. Внутри всё напряглось. Незапланированный визит, Алексей не предупредил, а главное – этот тон. Вежливый, но с холодком. Галина Петровна умела так разговаривать, что каждое слово было правильным, а ощущение оставалось гадким.
– Здравствуйте, – ответила Анна. – Присаживайтесь, раз уж пришли.
– Я уже сижу, – улыбнулась Галина Петровна.
Ужин прошёл в натянутой атмосфере. Алексей старался поддерживать разговор, спрашивал мать о здоровье, о соседях, о ремонте, который она собиралась делать в своей однушке. Галина Петровна отвечала односложно, всё время поглядывая на Анну. А Анна молча ела и ждала. Она знала, что визит неслучайный. Что сейчас начнётся главное.
И началось за чаем.
– Дети, – произнесла Галина Петровна, отставляя чашку, – я хочу серьёзно поговорить. О Кате.
Алексей напрягся. Анна положила ложку и посмотрела свекрови в глаза.
– Слушаем, – сказала она ровно.
– Катюша совсем потерялась, – вздохнула Галина Петровна. – Ей двадцать лет, а она как ребёнок. Не знает, чего хочет, ничего не умеет. Я понимаю, это моя вина отчасти, я её слишком берегла. Но теперь мне кажется, ей нужна встряска. Новая обстановка, новые возможности. И я подумала… у вас ведь большая квартира. Три комнаты. Вы только вдвоём живёте.
– Мама, – начал Алексей, но Галина Петровна подняла руку.
– Дай мне договорить, Алёшенька. Я не прошу вас содержать её. Просто дайте ей прописку и комнату. Она будет искать работу здесь, в вашем районе. Тут ведь много всего, кафе, магазины, торговые центры. Устроится официанткой или продавцом для начала. Станет самостоятельной. А вам что, жалко? Комната всё равно пустует.
Анна почувствовала, как внутри поднимается волна гнева. Медленная, тяжёлая, как лава. Она сцепила руки под столом, чтобы не видно было, как они дрожат.
– Галина Петровна, – сказала она очень спокойно, – эта квартира не пустует. Мы с Алексеем пять лет копили на неё. Я работала на двух работах, он тоже. Мы отказывали себе во всём. И мы купили это жильё для нашей семьи. Для нас двоих. Пока для нас двоих.
– Ну и что? – Галина Петровна чуть повысила голос. – Алёша – мой сын. Катя – его сестра. Это тоже его семья. Или ты считаешь, что раз вы расписались, он должен забыть о нас?
– Я не это имею в виду, – Анна почувствовала, что краснеет. – Но есть разница между помощью и тем, чтобы отдать часть нашего дома. Прописка – это не формальность. Это доля в квартире фактически. Это…
– Это жадность, – перебила Галина Петровна. – Вот как это называется. Алёша, я тебя одна растила. Я из себя всё выжала, чтобы ты человеком стал. И сестру твою тоже. А теперь, когда у тебя появилась возможность помочь, ты слушаешь жену, которая ни копейки не вложила в твоё воспитание?
– Мама! – Алексей побледнел. – Не надо так.
– А как надо? – Галина Петровна встала из-за стола. – Мягко? Вежливо? Я вежливо прошу. Дайте Кате шанс. Ей нужна поддержка семьи, а не чужие стены.
– Эти стены не чужие, – Анна тоже поднялась. – Я их выбирала. Я за них платила. Наравне с Алексеем. Мы оформили квартиру в долевую собственность, пятьдесят на пятьдесят. И решения по этой квартире мы принимаем вместе. А вместе мы с Алексеем решили, что пока здесь живём только мы.
Галина Петровна смотрела на неё с таким презрением, что Анна почти физически ощутила удар.
– Ты его настроила, – произнесла свекровь холодно. – Ты вбила ему в голову эти свои современные штучки про равенство и личное пространство. А он забыл, что такое семья. Настоящая семья, где друг за друга держатся.
– Галина Петровна, уходите, – Анна услышала собственный голос как будто со стороны. – Прямо сейчас. Я не хочу больше это обсуждать.
– Алёша? – Галина Петровна повернулась к сыну. – Ты позволишь ей выгонять твою мать?
Алексей стоял посередине кухни, бледный, с несчастным лицом. Он смотрел то на мать, то на жену, и Анна видела, как он раздирается на части. Ей стало жаль его. И страшно одновременно. Потому что если сейчас он выберет мать, если скажет: «Аня, ну давай попробуем», тогда всё рухнет. Их брак, их доверие, их общий мир.
– Мама, – выдохнул Алексей, – я люблю тебя. Но Анна права. Это наш дом. Наше решение. И мы не готовы к тому, чтобы здесь жил кто-то ещё. Прости.
Галина Петровна застыла. На её лице мелькнуло столько эмоций – обида, ярость, непонимание, – что Анна почти пожалела её. Почти.
– Ты пожалеешь, – сказала Галина Петровна тихо. – Оба пожалеете. Когда я умру одинокая, а Катя спьётся от безысходности, вспомните этот разговор.
Она схватила сумку и вышла, громко хлопнув дверью. Алексей опустился на стул, закрыл лицо руками. Анна подошла, обняла его за плечи.
– Прости, – прошептала она. – Мне тоже тяжело. Но я не могу иначе.
– Я знаю, – глухо ответил он. – Просто… это моя мать. Она столько пережила. И я чувствую себя последним…
– Ты не последний, – Анна присела рядом, взяла его руки в свои. – Ты взрослый мужчина, который имеет право на свою жизнь. На свою семью. Лёш, я не против помощи твоей маме или Кате. Но не такой ценой. Не ценой нашего пространства и наших нервов.
Он кивнул, притянул её к себе, зарылся лицом в её плечо. И они сидели так долго, в тишине кухни, пока за окном не стемнело совсем.
***
Следующие две недели прошли в напряжённой тишине. Галина Петровна не звонила, и это было хуже, чем её гнев. Анна знала, что свекровь не оставит так просто. Она из тех людей, кто считает упрямство добродетелью, а отказ – личным оскорблением. И действительно, через две недели позвонила Катя.
Анна взяла трубку, услышала всхлипывания.
– Аня, это я, Катя. Можно мне с тобой поговорить?
– Слушаю, – ответила Анна настороженно.
– Я знаю, что мама к вам приходила. И что вы отказали. Аня, ну пожалуйста, дай мне шанс. Я правда хочу изменить жизнь. Мне здесь, с мамой, совсем плохо. Она постоянно давит на меня, требует, чтобы я работала, но я не могу найти ничего нормального. А у вас район хороший, рядом столько мест, где можно устроиться. Я буду помогать по дому, клянусь. И платить тоже буду, как только найду работу.
Анна слушала и чувствовала странную смесь жалости и раздражения. Жалко было девчонку, правда жалко. Но эта жалость была как ловушка. Стоит поддаться – и вот уже в твоём доме живёт человек, который не умеет и не хочет быть самостоятельным. Который будет висеть на шее, ныть, требовать, а потом обвинит тебя в чёрствости, если попробуешь установить правила.
– Катя, – сказала Анна устало, – я понимаю, что тебе сейчас трудно. Но наш отказ – это не про тебя лично. Это про нас с Алексеем. Про наши границы. Мы не готовы делить дом с кем-то ещё. Даже с родственниками. Это наш выбор, и мы имеем на него право.
– Но я же не чужая! – голос Кати стал истеричным. – Я сестра Лёши! Разве семья так поступает?
– Семья бывает разной, – Анна почувствовала, как внутри снова поднимается та самая тяжёлая волна. – Есть семья, где все должны всем. А есть семья, где каждый уважает личное пространство другого. Мы с Алексеем выбрали второе. И ты, Катюш, тоже можешь выбрать. Можешь начать жить самостоятельно. Снять комнату, найти работу. Это страшно, я знаю. Но это единственный путь стать взрослой.
– Легко тебе говорить, – прошипела Катя. – У тебя всё есть. Квартира, муж, работа. А у меня ничего. И вы даже не хотите помочь.
– Помочь – не значит решить твои проблемы за тебя, – Анна вздохнула. – Прости, Катя. Ответ остаётся прежним.
Она положила трубку и прислонилась лбом к холодному стеклу окна. На душе было скверно. Не потому, что она сомневалась в своём решении. А потому что понимала: для Галины Петровны и Кати она навсегда останется чужой, жадной, бессердечной. Той, что увела сына из семьи. И переубедить их невозможно. Потому что их картина мира устроена так, что сын всегда должен матери, брат сестре, а личные границы – это эгоизм и предательство.
***
Анна часто вспоминала первые дни в этой квартире. Они получили ключи в январе, в мороз и снег. Квартира была пустая, без мебели, даже штор не было. Они пришли вечером, включили свет, и Анна медленно прошла по комнатам, трогая стены, глядя в окна. Алексей шёл за ней следом, и оба молчали, потому что слов не хватало выразить то, что они чувствовали. Это было их. Их пространство, их воздух, их тишина.
Потом они сидели на полу в гостиной, пили чай из термоса и мечтали. Вот здесь будет диван. Тут – книжные полки. А в спальне – большая кровать, чтобы можно было лежать по диагонали и не упираться ногами в стену. Мелочи, да. Но эти мелочи составляли их счастье. Их общий проект жизни.
И первый год они обустраивались потихоньку. Покупали мебель в рассрочку, выбирали обои по распродажам, сами клеили и красили. Позвали друзей на новоселье, когда более-менее довели квартиру до жилого вида. Друзья пришли с цветами и шампанским, поздравляли, завидовали по-доброму. А Галина Петровна и Катя тоже были на том празднике. Галина Петровна ходила по комнатам, оценивающе смотрела, говорила: «Ну, неплохо. Хотя обои я бы другие выбрала». А Катя сказала, что ей нравится, и спросила, можно ли ей иногда приезжать в гости, переночевать, если загуляется в этом районе. Анна тогда ответила: «Конечно, приезжай». И не подумала, что это когда-нибудь станет проблемой.
Но проблема выросла незаметно. Сначала Катя и правда приезжала редко, ночевала на диване в гостиной. Потом стала приезжать чаще. Потом начала оставлять вещи – косметику в ванной, одежду в шкафу. Анна пару раз мягко намекала, что хорошо бы забирать свои вещи с собой, но Катя только смеялась: «Да ладно, Ань, не мешают же!». И вот однажды Галина Петровна сказала Алексею: «А почему бы Кате не жить у вас совсем? Всё равно она у вас каждую неделю». И понеслось.
***
В конце февраля Алексей получил от матери длинное сообщение. Он читал его вечером, сидя на диване, и Анна видела, как менялось его лицо. Сначала удивление, потом тревога, потом что-то вроде отчаяния.
– Что там? – спросила она тихо.
Алексей протянул ей телефон. Анна прочитала:
«Алёша, я всю жизнь положила на то, чтобы вы с Катей ни в чём не нуждались. Я не выходила замуж снова, хотя были предложения, потому что боялась, что отчим будет плохо к вам относиться. Я работала по двенадцать часов, чтобы вы учились в приличных школах, ходили в кружки. Я отказывала себе во всём. И я не жду благодарности. Но я думала, что в трудную минуту ты поможешь своей семье. А ты выбрал жену, которая отравила тебе голову своими идеями. Катя сейчас в очень плохом состоянии. Она не ест, не спит, плачет каждый день. Ей нужна поддержка, а не отказы. Если с ней что-то случится, это будет на твоей совести. Подумай хорошо, Алёша. Мать у тебя одна. А жёны меняются.»
Анна положила телефон на стол и посмотрела на мужа. Он сидел, опустив голову, и она видела, как напряжены его плечи.
– Это манипуляция, – сказала она жёстко. – Чистейшая манипуляция. Лёш, твоя мать играет на чувстве вины. Она специально написала про Катю, что та плачет и не ест. Хочет, чтобы ты испугался и сдался.
– А вдруг правда? – Алексей поднял на неё несчастные глаза. – Вдруг Катя и правда в депрессии?
– Если она в депрессии, ей нужен психолог, а не комната в чужой квартире, – отрезала Анна. – Лёш, я понимаю, тебе тяжело. Но если мы сдадимся сейчас, это не закончится никогда. Завтра твоя мать потребует, чтобы мы содержали Катю. Послезавтра – чтобы мы оплатили её учёбу или лечение. А там и сама переедет, потому что ей одной скучно. Ты не видишь эту логику?
– Вижу, – выдохнул он. – Но это всё равно моя мать. Моя сестра. Как я могу просто отказать?
Анна встала, прошла к окну. Ей нужно было собраться с мыслями. Выбрать правильные слова. Потому что сейчас решалось будущее их брака. И она это чувствовала всем нутром.
– Лёш, – начала она, не оборачиваясь, – ты помнишь, как мы познакомились? Помнишь, о чём мечтали? Мы оба хотели семью, которая будет отличаться от тех семей, где мы выросли. Ты рассказывал мне, как тебе было тяжело быть старшим, как на тебя всегда вешали ответственность за Катю. Как мать всё время говорила: «Ты же мужчина, ты должен». А я росла с родителями, которые постоянно жертвовали собой ради нас с братом, а потом попрекали этими жертвами. И мы с тобой договорились, что наша семья будет другой. Что мы построим её на равенстве и уважении. Что не будем требовать друг от друга невозможного. Помнишь?
– Помню, – глухо ответил Алексей.
– И вот сейчас первая настоящая проверка. Твоя мать требует от тебя того, что противоречит нашим договорённостям. Она хочет, чтобы ты выбрал между нами. И если ты выберешь её, если согласишься на это, мы потеряем то, что строили. Потому что тогда окажется, что все наши разговоры про границы и равенство – это просто слова. А на деле есть твоя изначальная семья, которая важнее. И я всегда буду на втором месте.
Она повернулась. Алексей смотрел на неё, и в его глазах было столько боли, что Анна еле сдержалась, чтобы не подойти и не обнять его. Но нельзя. Сейчас нельзя поддаваться жалости. Потому что жалость съест их обоих.
– Я не хочу, чтобы ты была на втором месте, – прошептал он. – Но и мать бросить не могу.
– Никто не просит тебя бросить мать, – Анна подошла, села рядом. – Мы можем помогать ей деньгами, если нужно. Можем приглашать в гости. Можем помочь Кате найти работу, дать контакты, рекомендации. Но мы не можем отдать им нашу квартиру. Наше пространство. Наши нервы. Это не эгоизм, Лёш. Это самосохранение.
Он долго молчал. Потом кивнул.
– Я напишу маме, – сказал он тихо. – Скажу, что наше решение окончательное. И пусть она больше не поднимает эту тему.
Анна выдохнула. Первая победа. Но она знала, что война не закончена.
***
Галина Петровна не ответила на сообщение сына. Зато через неделю приехала сама. Анны дома не было, она задержалась на работе, и Алексей открыл дверь матери. Когда Анна вернулась, они сидели на кухне, и атмосфера была густая, как кисель.
– Здравствуйте, – сказала Анна, снимая куртку.
– Здравствуй, – кивнула Галина Петровна холодно. – Я пришла поговорить с сыном. Но раз ты вернулась, можешь послушать.
Анна прошла на кухню, села напротив свекрови. Алексей выглядел измученным.
– Я хочу в последний раз попробовать достучаться до вас, – начала Галина Петровна. – Катя находится в критическом состоянии. Она перестала выходить из дома, ничем не интересуется. Вчера я нашла у неё в комнате таблетки. Антидепрессанты. Она их купила сама, без рецепта, в интернете. Я в ужасе. Вы понимаете, до чего довели девочку?
– Мы? – Анна почувствовала, как внутри вспыхивает гнев. – Мы довели? Галина Петровна, Кате двадцать лет. Она взрослый человек. Если у неё депрессия, это не потому что мы не дали ей комнату в нашей квартире. Это потому что у неё нет целей, нет мотивации, нет навыков самостоятельной жизни. И знаете почему? Потому что вы её вырастили инфантильной. Вы делали за неё всё, решали все проблемы, не давали споткнуться и упасть. И теперь она не умеет жить сама.
– Как ты смеешь! – Галина Петровна побелела. – Как ты смеешь учить меня, как воспитывать детей! У тебя самой детей нет!
– Нет, – согласилась Анна. – Но когда будут, я не буду делать из них вечных детей, зависимых от моей опеки. Я научу их стоять на своих ногах. Потому что это единственный способ вырастить счастливого человека.
– Счастливого! – Галина Петровна вскочила. – Ты говоришь о счастье! А сама отказываешь родной сестре мужа в крыше над головой!
– У Кати есть крыша, – Анна тоже встала. – Ваша квартира. Или она может снять жильё, как делают миллионы людей. Работать и платить за себя сама.
– На какие деньги? – закричала Галина Петровна. – Она не может найти работу!
– Не может или не хочет? – Анна повысила голос. – Сколько раз она ходила на собеседования? Сколько резюме разослала? Или она просто сидит дома и ждёт, что кто-то решит её проблемы?
Галина Петровна смотрела на неё с таким ненавистью, что Анна поёжилась.
– Ты разрушила мою семью, – прошипела свекровь. – Настроила сына против меня. Сделала его чужим. И я тебе этого не прощу. Никогда.
– Я не разрушала вашу семью, – Анна заставила себя говорить спокойно. – Я создала свою. С вашим сыном. И эта семья – приоритет для нас обоих. Если вы этого не понимаете, мне жаль. Но я не буду извиняться за то, что защищаю наши границы.
Галина Петровна схватила сумку, бросила на Алексея последний полный укора взгляд и вышла, хлопнув дверью так, что задрожали стёкла.
Анна опустилась на стул, вся дрожа. Алексей сидел неподвижно, бледный, с отсутствующим взглядом.
– Лёш, – позвала она тихо.
Он не ответил.
– Лёша, посмотри на меня.
Он медленно повернул голову. И Анна увидела в его глазах что-то, чего боялась больше всего. Сомнение.
– Ты думаешь, что я не права? – спросила она, стараясь, чтобы голос не дрожал.
– Я не знаю, – выдохнул он. – Аня, я просто не знаю. Может, мы и правда слишком жестоки? Может, могли бы как-то…
– Нет, – перебила она. – Нет, Лёш. Не могли. Потому что это не закончилось бы. Твоя мать хочет не помочь Кате встать на ноги. Она хочет переложить ответственность за неё на нас. Навсегда. Ты этого не понимаешь?
– Понимаю, – он провёл руками по лицу. – Но она моя мать. И я чувствую себя чудовищем.
Анна подошла, обняла его. Он уткнулся лбом ей в плечо, и она почувствовала, как его плечи вздрагивают. Он плакал. Тихо, сдержанно, как плачут мужчины, которые всю жизнь учились не показывать слабость.
– Ты не чудовище, – прошептала она, гладя его по спине. – Ты просто взрослеешь. Отделяешься от родительской семьи. Это больно, но это нормально. Это должно произойти, чтобы у нас с тобой была своя жизнь.
***
Два месяца они жили в относительной тишине. Галина Петровна не звонила, Катя тоже. Анна надеялась, что буря прошла. Что свекровь приняла их решение, как бы тяжело ей ни было. Но она ошибалась.
В апреле, когда снег окончательно растаял, а в воздухе появилась весенняя лёгкость, им позвонила Катя. Алексей взял трубку, и Анна сразу поняла по его лицу, что что-то случилось.
– Что? Когда? Мы сейчас приедем, – он схватил куртку, ключи. – Аня, едем. Мама в больнице. Катя говорит, сердце.
Они мчались на такси через весь город, и Анна молилась, чтобы всё было не слишком серьёзно. Как бы сложно ни складывались их отношения с Галиной Петровной, она не желала ей зла. Просто хотела границ. Уважения. Права на собственную жизнь.
В больнице их встретила Катя, заплаканная, с размазанной тушью.
– Лёш, – бросилась она к брату, – ей плохо. Врачи говорят, стресс, переживания. Она всё из-за нас.
– Из-за нас? – переспросил Алексей.
– Ну да. Она так переживала, что ты с ней не общаешься. Что мы с ней остались одни. И вот, довела себя.
Анна почувствовала холод в груди. Манипуляция. Снова манипуляция. Но Алексей уже пошёл к палате, и она последовала за ним.
Галина Петровна лежала на больничной койке, бледная, с капельницей в руке. Увидев сына, она слабо улыбнулась.
– Алёшенька, – прошептала она. – Приехал.
– Конечно, приехал, мам. Как ты?
– Плохо, – она закрыла глаза. – Сердце шалит. Врачи говорят, нервы. Я так волновалась всё это время. Не спала, не ела. Думала о тебе, о Кате. О том, что мы стали чужими.
– Мы не чужие, – Алексей взял её руку. – Мам, ну что ты.
– Чужие, – она открыла глаза, посмотрела на него с укором. – Ты выбрал жену. Я это поняла. И Катю мне одной поднимать. Одной умирать, видимо, тоже.
Анна стояла в дверях и чувствовала, как внутри закипает. Это было мерзко. Использовать болезнь, пусть и настоящую, чтобы манипулировать сыном. Надавить на чувство вины. Заставить его снова почувствовать себя плохим, недостойным, предавшим.
– Галина Петровна, – сказала она негромко, – вам нужно отдыхать. Мы поговорим, когда вам станет лучше.
– Нам не о чем говорить, – ответила свекровь, не глядя на неё. – У меня есть дела только с сыном.
Алексей метнулся взглядом между матерью и женой. Анна видела, как он снова раздирается. И поняла, что должна уйти. Дать ему время разобраться самому.
– Я буду в коридоре, – сказала она и вышла.
***
Они провели в больнице весь день. Врачи сказали, что состояние Галины Петровны стабильное, но ей нужен покой и отсутствие стресса. Катя рыдала, говорила, что боится оставаться с матерью одна, что не справится, если что-то случится. А Алексей молчал, и Анна видела, как он снова сползает в ту яму, из которой они его вытащили два месяца назад.
Вечером, когда они вернулись домой, он сказал:
– Аня, мне нужно подумать.
– О чём? – спросила она тихо, хотя знала ответ.
– О том, что мать права. Я не могу бросить её в такой ситуации. Не могу оставить Катю одну. Может, мы всё-таки…
– Нет, – Анна почувствовала, как холод разливается по телу. – Лёш, нет. Это всё игра. Твоя мать не умирает. У неё был приступ, да, но врачи сказали, что ничего серьёзного. Она использует это, чтобы снова надавить на тебя. И ты поддаёшься.
– Она моя мать! – крикнул он. – Мать, которая вырастила меня одна! Как я могу…
– Как ты можешь предать меня? – перебила Анна, и её голос сорвался. – Как ты можешь предать нас? Всё, что мы строили? Лёш, если ты сейчас скажешь «да», если согласишься на её требования, я уйду. Потому что я не буду жить в доме, где моё мнение ничего не значит. Где чужие люди важнее меня.
Он смотрел на неё ошеломлённо.
– Ты меня ставишь перед выбором?
– Нет, – Анна вытерла слёзы. – Перед выбором тебя ставит твоя мать. Вот уже несколько месяцев. Выбери её – и потеряй меня. Выбери меня – и потеряй её доверие. Но знаешь что? Взрослый человек не должен выбирать между матерью и женой. Он должен уметь установить границы. Сказать матери: «Я тебя люблю, но моя жизнь – это моя жизнь». А ты не можешь. Потому что тебя всю жизнь учили, что ты должен. Что отказ равен предательству.
Алексей опустился на диван, закрыл лицо руками.
– Я не знаю, что делать, – прошептал он. – Боже, я правда не знаю.
Анна села рядом. Взяла его руки, разжала пальцы, заставила посмотреть на неё.
– Лёш, посмотри на меня. Скажи честно. Ты хочешь, чтобы Катя жила здесь?
Он молчал.
– Скажи честно, – повторила она.
– Нет, – выдохнул он наконец. – Нет, не хочу. Я хочу, чтобы у нас был свой дом. Только наш. Но я не могу сказать это матери. Я не могу её ранить.
– Ты уже ранил, – мягко сказала Анна. – Когда отказал в первый раз. И она использует эту рану, чтобы манипулировать тобой. Лёш, она не остановится. Даже если мы согласимся на Катю, завтра будет что-то ещё. Деньги, помощь, контроль над нашей жизнью. Потому что для неё ты навсегда останешься ребёнком, который должен слушаться. И единственный способ это остановить – провести чёткую линию.
Он долго молчал. Потом кивнул.
– Ладно, – сказал он хрипло. – Ладно. Я скажу ей завтра. Окончательно. Что мы не можем. И пусть она делает со мной что хочет.
Анна обняла его и подумала, что это, наверное, самый трудный день в его жизни. День, когда он выбирает между прошлым и будущим. Между чувством вины и правом на собственную жизнь.
***
На следующий день Алексей поехал в больницу один. Анна осталась дома, потому что понимала: её присутствие только усложнит разговор. Она ходила по квартире, не находя себе места, смотрела в телефон каждые пять минут, ждала.
Он вернулся через три часа. Осунувшийся, с красными глазами.
– Я сказал, – произнёс он, стоя в дверях. – Сказал, что мы не можем взять Катю. Что это наше окончательное решение. Мама… она сказала, что я для неё умер. Что у неё больше нет сына.
Анна подошла, обняла его.
– Она не имела это в виду, – прошептала она. – Просто сейчас ей больно. Пройдёт время, она остынет.
– Не знаю, – он уткнулся лицом ей в плечо. – Она была так холодна. Так… окончательна. Как будто действительно вычеркнула меня из жизни.
– Значит, пусть так, – Анна гладила его по спине. – Если она не может принять твой выбор, если ставит условия, значит, её любовь условна. А такая любовь не настоящая, Лёш. Настоящая любовь уважает границы. Даже когда они причиняют боль.
Они так и простояли, обнявшись, посреди прихожей, пока за окном не стемнело.
***
Прошло два месяца. Галина Петровна не звонила. Катя тоже. Анна знала, что Алексей проверяет телефон по сто раз на день, надеясь увидеть сообщение от матери. Но его не было. И с каждым днём он становился всё тише, замкнутее.
Однажды вечером, когда они сидели на кухне, он вдруг спросил:
– Как думаешь, мы правильно поступили?
Анна отложила книгу, посмотрела на него.
– Да, – ответила она твёрдо. – Мы защитили свою семью. Своё пространство. Свои нервы.
– Но ценой разрыва с матерью.
– Ценой разрыва с её токсичной моделью отношений, – поправила Анна. – Лёш, твоя мать не хотела помочь Кате. Она хотела переложить ответственность за неё на нас. И мы отказались. Это наше право.
– Но я чувствую себя виноватым, – он опустил голову. – Каждый день.
– Знаю, – Анна взяла его руку. – И это нормально. Ты всю жизнь был «хорошим сыном». Тебя учили, что отказ равен предательству. Но это не так. Ты имеешь право сказать «нет». Даже матери. Даже когда это больно.
Он сжал её пальцы.
– Спасибо, что ты рядом, – прошептал он. – Не знаю, справился бы без тебя.
– Справился бы, – улыбнулась Анна. – Просто чуть позже. А я ускорила процесс.
Они оба рассмеялись, и это был первый настоящий смех за долгие месяцы.
***
В июне, когда на улице стояла жара и город утопал в зелени, Алексею наконец пришло сообщение от Кати. Короткое, без эмоций:
«Я устроилась на работу. Продавцом в магазин косметики. Снимаю комнату с подругой. Если хочешь, можем встретиться. Без мамы.»
Алексей показал сообщение Анне. Она прочитала и кивнула.
– Встреться, – сказала она. – Может, у вас с Катей получится выстроить отношения. Нормальные, взрослые. Без вашей мамы в качестве посредника.
Они встретились через неделю в кафе. Катя пришла другая – подстриженная, с лёгким макияжем, в простой, но аккуратной одежде. Они говорили два часа, и когда Алексей вернулся домой, он был задумчив.
– Как прошло? – спросила Анна.
– Странно, – он снял куртку. – Катя сказала, что злилась на нас. Очень сильно. Думала, что мы эгоисты, что бросили её. Но потом, когда мама окончательно разорвала отношения со мной, Катя поняла, что остаётся одна. И это её напугало. Она пошла к психологу. Тот сказал ей, что она инфантильна, что пора взрослеть. И она… попробовала. Нашла работу через знакомых, снимает комнату. Говорит, тяжело, но она справляется. И благодарна нам. За то, что мы не поддались.
Анна почувствовала, как внутри что-то расслабилось.
– Вот видишь, – сказала она мягко. – Иногда отказ – это лучшая помощь, которую ты можешь оказать.
– Да, – Алексей обнял её. – Наверное. Но всё равно тяжело. Мама до сих пор не разговаривает. И не знаю, заговорит ли когда-нибудь.
– Может, и не заговорит, – Анна погладила его по спине. – Может, ей нужно время. Много времени. А может, она никогда не простит. Но это её выбор, Лёш. Не твой.
Он кивнул, зарылся лицом в её волосы, и они стояли так, обнявшись, в тишине их квартиры. Их дома. Их пространства, которое они отстояли.
Прошёл ещё год. Галина Петровна так и не позвонила. Катя поддерживала контакт с братом, они виделись раз в месяц-два, и отношения между ними стали ровнее, спокойнее. Без прежней нагруженности и требований. Анна и Катя даже подружились – осторожно, медленно, но это была настоящая дружба, основанная на уважении, а не на семейных обязательствах.
А Галина Петровна оставалась в своей обиде. Иногда Алексей ездил к ней, стоял под окнами, пытался дозвониться. Она не отвечала. Он оставлял деньги Кате, просил передать матери. Катя передавала, но ответа не было.
– Думаешь, она когда-нибудь оттает? – спросил Алексей однажды вечером.
Они сидели на балконе, пили чай, смотрели на закат.
– Не знаю, – честно ответила Анна. – Может быть. А может, нет. Некоторые люди не умеют прощать. Особенно когда думают, что их предали.
– А я её предал?
Анна повернулась к нему.
– Нет, – сказала она твёрдо. – Ты вырос. Это не предательство. Это взросление. Но для неё это одно и то же.
Он кивнул, отпил чай.
– Знаешь, – сказал он задумчиво, – я долго думал, правильно ли мы поступили. Мучился. Но сейчас я понимаю, что другого выхода не было. Если бы мы согласились, мы бы потеряли себя. Свою семью. Своё счастье. А может, и друг друга.
– Да, – Анна взяла его руку. – Может, и друг друга.
Они сидели в тишине, держась за руки, и Анна думала о том, как хрупко счастье. Как легко его разрушить, поддавшись чужим требованиям. Как важно уметь сказать «нет» даже тем, кого любишь. Потому что любовь без границ – это не любовь. Это созависимость. А они выбрали другое. Выбрали себя. Свою семью. Своё право на собственную жизнь.
И пусть цена этого выбора была высока. Пусть Галина Петровна, может быть, никогда не простит. Но они прошли через это вместе. Отстояли свои границы. Защитили свой дом. И это сделало их сильнее. Ближе. Взрослее.
– Лёш, – позвала Анна тихо.
– Да?
– Я люблю тебя. И горжусь тобой. Ты был сильным. Даже когда было очень тяжело.
Он улыбнулся, притянул её к себе.
– Я тоже тебя люблю. И спасибо, что не дала мне сломаться. Что была рядом.
