– Ну что, Игорь, решил?
– Мама, я же говорил уже. Надо подождать, пока врачи…
– Врачи! Ты посмотри на нее. Лежит как овощ уже две недели. Думаешь, очнется? А если очнется, то какой? Инвалид на всю оставшуюся жизнь. Тебе это надо?
Голоса доносились откуда-то издалека, словно сквозь толстое стекло. Галина слышала каждое слово, но не могла пошевелиться. Даже веки не поднимались, хотя она изо всех сил пыталась открыть глаза. Тело будто налилось свинцом после аварии. Помнила только вспышку фар, визг тормозов, удар. А потом темнота и эти голоса. Голос мужа Игоря и его матери, Антонины Сергеевны.
– Мам, не говори так. Это же Галя. Мы с ней двадцать три года прожили.
– Прожили, прожили. И что ты имеешь? Она тебя всю жизнь пилила, контролировала каждый шаг. А теперь смотри, какая возможность. Квартира на нее записана, дача тоже. Если развестись сейчас, пока она вот такая, можно все переоформить. Адвокат Михаил Петрович говорит, есть варианты.
Внутри Галины что-то оборвалось. Не сердце, не дыхание. Что-то другое, тонкое и важное, что держало ее мир вместе все эти годы. Она лежала, не способная даже моргнуть, и слушала, как два самых близких человека обсуждают, как избавиться от нее.
– Это незаконно, – голос Игоря звучал неуверенно. Не возмущенно, не гневно. Неуверенно.
– Глупости. Михаил Петрович все объяснил. Недееспособность можно признать, опеку оформить на тебя как на мужа, а потом… Ну, ты понимаешь. Тихо и без шума. Здоровье у нее и так никудышное было. Сахар, давление. Врачи подтвердят, что просто не выдержала после аварии.
Галина хотела закричать, но горло не слушалось. Хотела вскочить, ударить, убежать. Но тело оставалось мертвым грузом. Только сознание металось в панике внутри этой неподвижной оболочки.
– Подумай, сынок. Тебе пятьдесят восемь. Впереди еще жизнь. А с ней, даже если очнется, одни мучения. И потом, квартира трехкомнатная в центре, дача в Подмосковье. Это же деньги. Можно продать, купить что-то поменьше, а на остальное… Я всю жизнь мечтала о путешествиях. А ты? Ты же хотел открыть свое дело, помнишь?
Долгая пауза. Галина словно физически ощущала, как Игорь колеблется. Представляла его лицо, морщины вокруг глаз, седину на висках. Он всегда был слабым. Она всегда это знала. Но любила. Или думала, что любила.
– Ладно, – наконец произнес Игорь. – Поговорю с Михаилом Петровичем. Но только никакого… Ты понимаешь. Никакого насилия. Пусть все будет естественно.
– Конечно, конечно, – голос свекрови потеплел, стал почти ласковым. – Все будет тихо. Просто перестанем давать лекарства от давления. Или наоборот, дадим лишнего. Врачи скажут, что сердце не выдержало. Такое сплошь и рядом.
Шаги удалялись. Дверь палаты закрылась. Галина осталась одна в тишине, нарушаемой только писком какого-то прибора и шорохом капельницы. Слезы катились из-под закрытых век, но вытереть их она не могла.
Двадцать три года. Двадцать три года она жила с этим человеком. Родила от него сына, который уехал в Америку и звонил раз в полгода. Терпела свекровь, которая постоянно вмешивалась в их жизнь. Работала продавщицей в магазине, чтобы вдвоем тянуть ипотеку за ту самую квартиру, о которой они сейчас так спокойно говорили. Откладывала деньги на дачу, где Игорь хотел выращивать помидоры и отдыхать по выходным. Она строила их общую жизнь, а он, оказывается, просто ждал удобного момента.
Нет. Не так. Она ошибалась. Он не ждал. Он просто позволял матери принимать решения. Как всегда.
В голове пульсировала боль, но Галина заставляла себя думать. Если они планируют избавиться от нее, у нее мало времени. Но как защититься, когда не можешь даже пальцем пошевелить? Как спасти себя, когда ты беспомощна как младенец?
И тут она вспомнила. В первые дни после аварии, когда только-только стала приходить в себя, медсестра говорила с кем-то по телефону. Говорила о пациентке, которая притворялась в коме, чтобы подслушать родственников, спорящих о наследстве. Тогда это показалось Галине диким. Сейчас казалось единственным шансом.
Она лежала совершенно неподвижно, хотя уже чувствовала, что пальцы правой руки немного слушаются. Чуть-чуть, едва заметно, но слушаются. Значит, паралич отступает. Значит, еще не все потеряно. Но если они узнают, что она приходит в себя, начнут действовать быстрее. Надо притвориться. Надо выиграть время.
—
Через три дня Галина уже могла шевелить пальцами обеих рук и поворачивать голову, когда никого не было рядом. Но как только входил Игорь или, того хуже, Антонина Сергеевна, она впадала в полную неподвижность. Дышала ровно, не моргала, не реагировала на прикосновения.
Они приходили каждый день. Игорь садился у кровати, держал ее за руку, даже говорил какие-то нежности. Актер чертов. Антонина Сергеевна стояла в сторонке и наблюдала с выражением нетерпеливого ожидания на лице.
– Доктор сказал, что динамики нет, – сообщил Игорь как-то вечером. – Может, и не очнется никогда.
– Тем лучше, – отозвалась свекровь. – Михаил Петрович уже готовит документы. Через неделю можно подавать на признание недееспособной. А там уж и про опеку решим.
– А если кто-то из ее подруг начнет вопросы задавать?
– Какие подруги? У нее их и не было толком. Все знакомые по работе, да и те после выхода на пенсию разбежались. Да и мы скажем, что так решили для ее же блага. Лечение дорогое, уход нужен. Кто будет вникать?
Галина слушала и холодела. Они были правы. У нее действительно не было близких друзей. Всю жизнь она посвятила семье, работе, дому. Даже с сестрой поссорилась лет десять назад из-за какой-то ерунды, а потом гордость не позволила первой позвонить. Теперь сестра жила в Краснодаре и про Галину, наверное, давно забыла.
Но был адвокат. Был нотариус, у которого хранились документы на квартиру и дачу. Были соседи, которые видели, как она живет, как общается с мужем и свекровью. Были сослуживцы из магазина, куда она иногда заходила после выхода на пенсию. Были люди, которые могли подтвердить, что она вменяемая, здоровая, что имущество она заработала сама.
Надо было как-то связаться с внешним миром. Но как?
Спасение пришло неожиданно. Молодая медсестра Оля, которая ставила ей капельницы и меняла постельное белье, однажды задержалась в палате дольше обычного. Галина лежала с закрытыми глазами, прислушиваясь к каждому звуку.
– Знаете, – тихо сказала Оля, словно обращаясь к самой себе, – мне кажется, вы все слышите. У меня такое ощущение. Бабушка моя так же лежала после инсульта. Все думали, что она ничего не понимает, а она потом рассказала, что слышала каждое слово.
Галина напряглась изо всех сил. Пальцы. Надо пошевелить пальцами. Совсем чуть-чуть, чтобы Оля заметила.
– Если вы меня слышите, попробуйте пошевелить хоть чем-нибудь. Пальцем, хотя бы.
Указательный палец правой руки медленно, с огромным усилием приподнялся над простыней. Всего на сантиметр, но этого было достаточно.
Оля охнула.
– Господи! Вы же в сознании! Сейчас я врача позову…
– Н-нет, – хрипло прошептала Галина, едва разлепив губы. Голос звучал чужим, сиплым, но это был голос. – Не надо. Никому. Пожалуйста.
– Но почему? Вам же нужна помощь!
Галина с трудом приоткрыла глаза. Свет ударил в зрачки, заставив их слезиться. Она моргнула несколько раз, привыкая.
– Муж, – выдавила она. – Свекровь. Хотят… избавиться. Слышала. Притворялась. Помоги.
Оля побледнела. Села на край кровати, схватила Галину за руку.
– Вы серьезно? Они что, хотят вас… убить?
– Имущество. Квартира, дача. Говорили… лекарства. Или передозировка. Чтобы тихо. Нужен телефон. Записать. Доказательства.
– Боже мой, – Оля прикрыла рот рукой. – Это же… Это преступление. Надо в полицию!
– Нет улик. Не поверят. Нужны записи. Документы. Помоги достать телефон. Мой. В тумбочке наверное.
Оля метнулась к прикроватной тумбочке, распахнула ящик. Там лежали личные вещи Галины, привезенные из дома, – расческа, платок, кошелек. И телефон, старенький, но рабочий.
– Вот, нашла! Только как вы будете…
– Положи под подушку. Когда придут… включу диктофон. Слабо еще, но… попробую. Только не говори никому. Пока. Даже врачам.
Оля кивнула, пряча телефон под подушку так, чтобы Галина могла дотянуться.
– Хорошо. Но если вам станет хуже, я все равно скажу. Договорились?
– Договорились.
Когда Оля ушла, Галина закрыла глаза и попыталась унять дрожь в руках. Первый шаг сделан. Теперь надо собраться с силами и действовать. Времени мало. Неделя, сказала Антонина Сергеевна. Всего неделя до того, как они начнут оформлять бумаги.
—
На следующий день Игорь пришел с букетом вялых хризантем и коробкой конфет. Поставил цветы в графин на подоконнике, конфеты сунул в тумбочку. Сел на стул рядом с кроватью, взял Галину за руку.
– Галочка, – начал он тихо, и в голосе его почти звучала искренность. – Мне так тяжело видеть тебя вот такой. Врачи говорят, что шансов мало. Что ты, возможно, уже и не вернешься к нам. Я столько передумал за эти дни.
Галина лежала неподвижно, но правая рука под одеялом медленно продвигалась к подушке, нащупывая телефон. Нашла. Пальцы скользили по экрану, пытаясь разблокировать его. Код простой – дата их свадьбы. Игорь и представить не мог, что она его помнит и использует.
– Знаешь, мама права. Нам надо думать о будущем. Ты бы поняла, я уверен. Ты всегда была разумной. Тебе бы не хотелось, чтобы я тратил жизнь на уход за… ну, ты понимаешь. За тем, кто уже не вернется.
Экран разблокировался. Галина почти вслепую нашла иконку диктофона. Нажала запись. Телефон завибрировал, подтверждая. Она затаила дыхание.
– Михаил Петрович все объяснил. Можно оформить развод по упрощенной схеме, раз ты недееспособна. Имущество разделить. Квартира, конечно, большей частью на тебя оформлена, но есть способы. Можно доказать, что я тоже вкладывался. А дача вообще на двоих.
Он говорил спокойно, рассудительно. Словно обсуждал покупку нового холодильника, а не предательство жены, которая двадцать три года делила с ним постель, стол и жизнь.
– Маме нужны деньги. Она хочет съездить на курорт, подлечиться. А у меня, сам знаешь, зарплата так себе. Если продать дачу… Ну или квартиру разменять. В общем, ты бы поняла. Я в этом уверен.
В дверь постучали. Вошла Антонина Сергеевна с пакетом яблок.
– Ну что, поговорил с ней? – спросила она, даже не пытаясь скрыть сарказм.
– Говорил. Вот, объясняю, что мы решили.
– И что толку объяснять овощу. Лучше бы с Михаилом Петровичем созвонился окончательно. Он ждет ответа.
– Позвоню сегодня вечером. Только вот думаю, может, не стоит торопиться с… ну, с тем, о чем ты говорила. С лекарствами.
Антонина Сергеевна фыркнула.
– Игорек, ты же понимаешь, что если она очнется, то все насмарку? Она сразу побежит жаловаться, судиться. Нотариус у нее есть, адвокат какой-то знакомый. Нет, пока она вот так лежит – это наш шанс. Упустим, потом пожалеешь.
– Но мам…
– Никаких «но». Я уже договорилась с одной медсестрой. За три тысячи она в капельницу добавит лишнего калия. Сердце остановится мгновенно. Ни следов, ни подозрений. Люди после аварий часто так умирают. Организм не выдерживает.
Галина чувствовала, как по спине пробегают мурашки. Три тысячи. Ее жизнь стоит три тысячи рублей. И чья-то медсестра за эти деньги готова убить.
– Когда? – голос Игоря дрогнул, но он не сказал «нет». Не закричал, не возмутился. Просто спросил «когда».
– Завтра вечером. В ночную смену. Тихо и спокойно. К утру ее уже не будет. А ты прямо с утра подашь заявление на развод. Задним числом, как Михаил Петрович объяснил. Скажешь, что давно собирался, но тянул из жалости.
– Хорошо.
Галина едва сдержала всхлип. Хорошо. Просто «хорошо». Даже не попытался спорить. Не вспомнил, как она ухаживала за ним, когда у него была пневмония. Не вспомнил, как откладывала с зарплаты, чтобы ему купить новый костюм на собеседование. Не вспомнил их свадьбу, рождение сына, первый совместный отпуск на море.
Ничего. Просто «хорошо».
Они ушли минут через десять. Галина выключила запись дрожащими пальцами. Доказательство есть. Их голоса, их слова. Но что с этим делать? До завтрашнего вечера у нее меньше суток. Надо было бежать. Сейчас же. Немедленно.
Она попыталась сесть. Голова закружилась, перед глазами поплыли черные точки. Мышцы не слушались после двух недель неподвижности. Она снова упала на подушку, тяжело дыша.
Оля. Надо позвать Олю.
Галина нажала кнопку вызова медсестры. Через минуту в палату вошла Оля. Увидела, что Галина приподнялась, и кинулась к ней.
– Что вы делаете?! Вам нельзя так резко!
– Помоги, – прохрипела Галина. – Надо… уйти. Сегодня. Завтра… убьют. Договорились. Записала. Слушай.
Она включила запись. Оля слушала, и лицо ее становилось все бледнее. Когда запись закончилась, девушка просто стояла, не в силах вымолвить ни слова.
– Надо в полицию, – наконец выдавила она. – Прямо сейчас. Это же покушение на убийство!
– Помоги одеться. Выйти. Позвоню адвокату. Он все знает. Скажет, что делать.
Оля заметалась по палате, нашла в шкафу Галинину одежду. Помогла ей натянуть спортивные штаны, кофту, куртку. Галина едва стояла на ногах, опираясь на спинку кровати.
– Вам нужна помощь. Вы же не дойдете до выхода.
– Дойду. Просто… выведи по служебной лестнице. Чтобы никто не видел.
Они двинулись к выходу. Галина шла, держась за стену, за плечо Оли. Каждый шаг давался с трудом, ноги подкашивались, дыхание сбивалось. Но она шла. Потому что останавливаться означало умереть.
На улице был вечер, сумерки сгущались. Галина остановилась у подъезда больницы, прислонилась к холодной стене. Достала телефон, нашла в контактах номер адвоката, с которым консультировалась пару лет назад по поводу завещания. Набрала.
– Алло, Виктор Павлович? Это Галина Петрова. Помните меня? Мне нужна помощь. Срочно.
—
Виктор Павлович оказался жилистым мужчиной лет шестидесяти с проницательным взглядом и привычкой чесать подбородок, когда думал. Он приехал за Галиной через полчаса, выслушал ее рассказ, прослушал запись.
– Ситуация серьезная, – резюмировал он. – Но доказательств для уголовного дела может быть недостаточно. Они же фактически еще ничего не сделали. Только планировали. Адвокат любого из них скажет, что это были просто разговоры, эмоции, что они не собирались ничего воплощать.
– Но они же договорились с медсестрой! За деньги! Завтра вечером должны были…
– Должны были. Но не сделали. Потому что вы сбежали. Следствие может квалифицировать это как приготовление к убийству, но для этого нужны показания той самой медсестры. А найти ее будет непросто, если ваша свекровь не дура.
Галина опустилась на стул в офисе адвоката. Силы покидали ее. Хотелось плакать, кричать, но слезы застыли где-то внутри.
– И что мне делать?
– Сначала защитить имущество. Подадим встречное заявление на развод и сразу же наложим арест на все совместно нажитое. Квартира, дача – все. Чтобы он не смог ничего продать или переоформить. Потом соберем доказательства того, что именно вы вкладывали деньги в покупку жилья. Чеки, выписки, свидетельские показания.
– Но он же подаст заявление задним числом, как они планировали!
– Пусть пробует. У нас есть запись, где он сам это обсуждает. Фальсификация документов – это уже другая статья. Плюс покушение на мошенничество в особо крупном размере. Думаю, этого хватит, чтобы его и маменьку попугать прилично.
– А уголовное дело? За попытку убийства?
Виктор Павлович вздохнул.
– Попробуем. Напишем заявление в полицию, приложим запись. Но не факт, что возбудят. Слишком мало конкретики. Тем не менее, сама угроза уголовного преследования может сыграть нам на руку при разделе имущества. Они испугаются и согласятся на ваши условия.
– Какие условия?
– Полный отказ от претензий на вашу долю в квартире и даче. Можете даже выкупить его долю за символическую сумму, если есть деньги. Или просто оставить ему минимум, который положен по закону, а остальное себе.
Галина кивнула. Деньги. Всегда деньги. Она всю жизнь копила, экономила, отказывала себе во всем, чтобы накопить на квартиру, на дачу. А теперь ей говорили, что надо эти же деньги тратить на то, чтобы отбиться от человека, с которым она делила постель двадцать три года.
– Где я буду жить? Пока все это решается?
– У вас есть родственники? Друзья?
– Сестра. Но мы не общаемся. Лет десять уже.
– Попробуйте позвонить. Объясните ситуацию. Думаю, она не откажет. А если откажет, снимете квартиру. На первое время.
Галина достала телефон. Нашла номер сестры. Колебалась долго, прежде чем нажать вызов. Гудки. Раз, два, три.
– Алло?
– Лена? Это Галя.
Пауза. Долгая, тягостная.
– Галя? Ты что, совсем обнаглела? Десять лет молчишь, а теперь звонишь как ни в чем не бывало?
– Лена, прости. Мне нужна помощь. У меня… случилось. Я попала в аварию, а потом узнала, что муж хочет меня… избавиться от меня. Квартиру отобрать. Я сбежала из больницы. Мне некуда идти.
Снова пауза. Слышно было, как Лена дышит в трубку.
– Господи, Галька. Ты всегда умела вляпываться. Хорошо. Приезжай. Адрес помнишь?
– Помню.
– Жду.
Галина повесила трубку и заплакала. Впервые за все эти дни. Тихо, без всхлипов, просто слезы текли по щекам, и она не пыталась их утирать.
—
Следующие три месяца стали адом. Игорь, узнав о побеге Галины, сначала пытался разыграть из себя заботливого мужа. Звонил, писал сообщения, приезжал к сестре, требовал встречи. Говорил, что все недоразумение, что мать его просто переволновалась, наговорила глупостей.
Но когда ему вручили повестку в суд и копию заявления в полицию с приложенной записью, тон изменился. Начались угрозы. Сначала завуалированные, потом прямые. Антонина Сергеевна объявилась с требованием вернуть «семейные ценности», которые якобы хранились в квартире.
Галина не отвечала на звонки. Общалась только через адвоката. Виктор Павлович оказался прав – полиция возбуждать уголовное дело не стала, посчитав доказательств недостаточными. Но сам факт подачи заявления сыграл роль. Игорь и его мать поняли, что Галина не собирается молчать.
Суд по разделу имущества затянулся. Адвокат Игоря, тот самый Михаил Петрович, оказался опытным и циничным человеком. Он пытался доказать, что Игорь вкладывал в квартиру не меньше Галины, предъявлял какие-то квитанции, выписки. Галина сидела в зале суда и слушала, как ее жизнь препарируют, делят, оценивают в рублях и копейках.
Самым тяжелым оказалось не само судебное разбирательство, а одиночество. Сестра Лена приняла ее, дала кров, но отношения оставались натянутыми. Слишком много лет прошло, слишком многое между ними так и не было сказано. Они жили под одной крышей как соседи, вежливо, но отстраненно.
Галина часто сидела по вечерам на кухне с чашкой чая и смотрела в окно. Вспоминала, как была счастлива, когда Игорь делал ей предложение. Как радовалась, получив ключи от квартиры. Как гордилась сыном, когда тот поступил в институт. Где все пошло не так? Или она просто не замечала трещин, пока те не превратились в пропасть?
Однажды вечером Лена села напротив нее за стол.
– Галь, можно вопрос?
– Конечно.
– Ты жалеешь? Что ушла от него?
Галина задумалась.
– Нет. Жалею, что не ушла раньше. Что потратила столько лет на человека, который меня не ценил. Но уйти сейчас? Нет, не жалею.
– А что дальше? Если выиграешь суд, останешься в той квартире?
– Не знаю. Может, продам. Слишком много там воспоминаний. Плохих. Куплю что-нибудь поменьше. Или вообще переберусь в другой город. Начну сначала.
Лена кивнула.
– Знаешь, я тебя уважаю. За то, что не сломалась. Многие на твоем месте смирились бы. Простили. Вернулись.
– Я не могла. После того, что услышала, я просто физически не могла вернуться. Каждый раз, глядя на него, я бы видела того человека, который спокойно обсуждает, как от меня избавиться. Нет. Это невозможно.
– А как же одиночество? Тебе пятьдесят семь. Шансов встретить кого-то нового…
– Невелики, я знаю, – Галина усмехнулась. – Но знаешь что? Мне сейчас не до этого. Сейчас мне нужно просто выжить. Отстоять свое. Доказать, что я не вещь, которую можно выбросить, когда надоела. А там посмотрим.
—
Решение суда вынесли в начале лета. Галина получила квартиру и дачу почти целиком. Игорю досталась небольшая денежная компенсация и его личные вещи. Михаил Петрович пытался обжаловать, но апелляция оставила решение без изменений.
Когда Галина вышла из здания суда, на улице светило солнце. Яркое, почти летнее, хотя на календаре был только май. Она остановилась на ступеньках, прикрыла глаза от света.
– Галина Петровна! – окликнул ее Виктор Павлович, догоняя. – Поздравляю. Мы выиграли.
– Спасибо, – она повернулась к нему. – За все.
– Это моя работа. Но если честно, такие дела редко заканчиваются так быстро. Вы молодец. Держались достойно.
– Мне не казалось, что я держусь достойно. Особенно когда по ночам ревела в подушку.
Виктор Павлович улыбнулся грустно.
– Это нормально. Вы же человек, а не робот. Главное, что не опустили руки. Знаете, я видел много женщин в вашей ситуации. Большинство сдаются. Боятся скандала, осуждения, одиночества. Возвращаются к тем, кто их предал. А вы пошли до конца.
– У меня не было выбора. Они хотели меня убить.
– Был выбор. Можно было промолчать. Сделать вид, что ничего не слышали. Вернуться и жить дальше, как жили. Многие бы так и поступили.
Галина покачала головой.
– Нет. Я бы не смогла. Каждую ночь я бы ложилась в постель с человеком, который обсуждал мою смерть с собственной матерью. Каждое утро я бы просыпалась и думала, а вдруг сегодня тот самый день, когда они решатся. Это не жизнь. Это медленное умирание.
Адвокат кивнул.
– Что теперь будете делать?
– Не знаю. Надо все обдумать. Может, продам квартиру. Уеду куда-нибудь. Начну заново.
– Мудрое решение. Новое место, новые люди. Иногда это единственный способ залечить раны.
Они попрощались. Галина медленно пошла по улице. Город встречал ее равнодушным шумом – машины, прохожие, чей-то смех из открытого окна кафе. Жизнь продолжалась, несмотря ни на что.
Телефон завибрировал. Сообщение от незнакомого номера. Галина открыла.
«Мама, это я. Олег. Лена написала мне, что у тебя проблемы. Прости, что долго не выходил на связь. Если нужна помощь, дай знать. Я прилечу».
Сын. Ее сын, который уехал в Америку и звонил раз в полгода, вдруг вспомнил о ее существовании. Галина не знала, радоваться или злиться. С одной стороны, приятно, что он откликнулся. С другой, где он был все эти месяцы, когда ей было по-настоящему тяжело?
Она набрала ответ: «Спасибо. Я справилась. Все хорошо. Ты не беспокойся». Отправила. Убрала телефон в карман.
Справилась. Да, она справилась. Отстояла свое. Выиграла суд. Осталась жива. Но почему-то внутри не было ни радости, ни облегчения. Только странная пустота, словно что-то важное ушло вместе с той прошлой жизнью, и теперь на его месте просто дыра.
—
Квартиру Галина продала через два месяца. Покупатели нашлись быстро – молодая семья с двумя детьми, мечтавшая о трешке в центре. Они ходили по комнатам, обсуждали, где поставят мебель, какие обои поклеят. Галина смотрела на них и вспоминала себя, молодую, счастливую, верящую, что впереди долгая и прекрасная жизнь.
– Вы здесь давно жили? – спросила молодая женщина, разглядывая вид из окна.
– Двадцать три года, – ответила Галина.
– Ого. Целая жизнь. Наверное, тяжело расставаться?
– Знаете, я думала, что будет тяжело. Но нет. Оказалось, что совсем нет.
Она не стала объяснять, что расставалась не с квартирой, а с иллюзией. С верой в то, что семья – это нерушимо, что любовь – это навсегда, что если отдавать себя людям без остатка, они ответят тем же. Все эти красивые сказки рухнули той ночью в больничной палате, когда она услышала голос мужа, произносящий «хорошо» на предложение матери убить ее.
Деньги за квартиру она положила в банк. На жизнь хватало пенсии, да и жила она теперь скромно. Дачу решила оставить. Может, приедет туда летом, посадит цветы. Или продаст позже, если понадобятся деньги.
Лена предложила ей остаться жить вместе, но Галина отказалась. Сняла небольшую однушку на окраине города. Чистая, светлая, с видом на парк. Никаких воспоминаний, никаких призраков прошлого.
Первую ночь в новой квартире она почти не спала. Лежала на жестком диване, смотрела в потолок и думала о том, что дальше. Ей пятьдесят семь. Впереди еще лет двадцать, а может и больше, если повезет. Что делать с этим временем? Просто доживать, пересчитывая дни до пенсии и таблетки в аптечке? Или попробовать что-то новое?
Она вспомнила, как давно, еще до замужества, мечтала стать художником. Рисовала неплохо, даже поступала в художественное училище, но не прошла по конкурсу. Потом вышла замуж, родила сына, работа, быт – мечты отошли на задний план и растворились в повседневности.
Может, стоит попробовать снова? Записаться на курсы, купить краски, мольберт. Рисовать для себя, не для денег, не для признания. Просто потому, что хочется.
Утром она пошла в художественный магазин. Долго ходила между рядами, разглядывала кисти, холсты, краски. Продавщица, молодая девушка с яркими волосами, подошла с улыбкой.
– Вам помочь выбрать?
– Я… не знаю, с чего начать. Давно не рисовала. Лет тридцать, наверное.
– О, это не важно! Главное – желание. Вот, возьмите базовый набор акриловых красок, пару кистей разного размера, холст небольшой на подрамнике. Для начала достаточно.
Галина купила все, что посоветовала девушка. Дома расставила покупки на столе, долго смотрела на них. Потом открыла тюбик с краской, выдавила немного ярко-желтой на импровизированную палитру – кусок картона.
Кисть легла на холст. Первый мазок. Второй. Цвета смешивались, растекались, превращались в нечто неопределенное. Галина рисовала, не думая о результате. Просто позволяла руке двигаться, краскам ложиться на полотно.
Когда закончила, на холсте было что-то абстрактное – пятна желтого, красного, синего. Никакого сюжета, никакой четкости. Но это было ее. Ее эмоции, ее боль, ее надежда, выплеснутые на холст.
Она отставила кисть и заплакала. Тихо, облегченно. Впервые за все эти месяцы слезы были не от боли, а от чего-то другого. От освобождения, может быть. Или от осознания, что жизнь не закончилась, она просто изменилась.
—
Прошел год. Галина сидела в маленьком кафе у окна, потягивала кофе и разглядывала прохожих. На столе перед ней лежал планшет с наброском – она теперь рисовала везде, где только могла. Парки, кафе, набережная. Город становился ее мастерской.
На курсах живописи, куда она записалась, познакомилась с несколькими женщинами примерно ее возраста. Они собирались раз в неделю, рисовали, пили чай, болтали. Ни одна не стала близкой подругой, но было приятно просто быть среди людей, которые понимают.
Олег так и не прилетел. Звонил несколько раз, спрашивал, как дела, обещал приехать летом. Галина не держала зла. Она поняла, что сын давно живет своей жизнью, и это нормально. Она больше не цеплялась за людей, не требовала от них любви и внимания. Научилась быть одна и не чувствовать себя одинокой.
Игоря она видела однажды, случайно, на улице. Он шел с какой-то женщиной, моложе его лет на двадцать, смеялся, обнимал ее за плечи. Галина остановилась, наблюдая издалека. Ждала, что сейчас нахлынет боль, обида, ревность. Но не нахлынуло ничего. Только легкое удивление – неужели это тот самый человек, ради которого она когда-то готова была на все?
Он не заметил ее. Прошел мимо, растворился в толпе. Галина постояла еще минуту, потом пошла дальше. В обратную сторону.
Телефон завибрировал. Сообщение от Лены: «Галь, приезжай на выходных. Испеку твой любимый пирог. Поболтаем».
Галина улыбнулась. Отношения с сестрой постепенно налаживались. Медленно, осторожно, но налаживались. Они учились заново быть семьей, прощать старые обиды, строить что-то новое.
Она набрала ответ: «Приеду. Спасибо».
Допила кофе, расплатилась, вышла на улицу. День был солнечный, теплый. Впереди маячил парк – ее любимое место для рисования. Там была скамейка под старым дубом, откуда открывался вид на пруд. Галина часто сидела там, рисовала уток, деревья, людей.
По пути зазвонил телефон. Незнакомый номер.
– Алло?
– Галина Петровна? Это Оля. Помните меня? Медсестра из больницы.
– Оля! Конечно помню. Как ты?
– Все хорошо. Слушайте, я просто хотела узнать, как у вас дела. Тогда вы так быстро исчезли, я переживала.
– Все хорошо. Спасибо тебе. Если бы не ты, я бы не справилась.
– Да ладно. Вы сами справились. Я просто немножко помогла. Рада слышать, что у вас все в порядке.
Они поболтали еще несколько минут, попрощались. Галина убрала телефон и продолжила путь. Люди. Столько людей вокруг, каждый со своей историей, своей болью, своими надеждами. Кто-то помогает, кто-то предает. Кто-то остается, кто-то уходит. Но жизнь продолжается.
Она дошла до парка, села на свою скамейку, достала планшет. Начала рисовать пруд, отражение деревьев в воде, плывущих уток. Рука двигалась уверенно, линии ложились четко.
– Красиво рисуете, – раздался голос сбоку.
Галина подняла голову. Рядом стоял мужчина примерно ее возраста, в потертой джинсовой куртке, с седой бородой.
– Спасибо, – ответила она.
– Можно присесть? Или помешаю?
– Садитесь.
Он сел на другой край скамейки, достал книгу, начал читать. Они сидели молча минут десять. Галина рисовала, он читал. Потом он закрыл книгу и посмотрел на нее.
– Я вас здесь часто вижу. Вы почти каждый день приходите, рисуете.
– Да. Мне нравится это место.
– Мне тоже. Я сюда прихожу читать. Дома как-то не получается сосредоточиться.
– Понимаю.
Пауза. Галина продолжала рисовать. Мужчина смотрел на пруд.
– Меня Андрей зовут, – сказал он наконец.
– Галина.
– Приятно познакомиться.
Они разговорились. Оказалось, Андрей тоже недавно пережил развод. Жена ушла к другому, забрав половину имущества и почти всю душу, как он выразился. Теперь он живет один, работает инженером на заводе, по выходным приходит в парк читать и думать.
Галина слушала его и узнавала в его словах свою собственную боль. Но рассказывать свою историю не спешила. Слишком свежо, слишком больно. Может, потом. А может, и нет.
Они сидели до вечера, разговаривая обо всем и ни о чем. Когда стемнело, Андрей предложил проводить ее до дома. Она согласилась.
У подъезда он попрощался, спросил, можно ли увидеться снова. Галина кивнула. Почему бы и нет? Не для романа, не для новых отношений. Просто для компании. Для разговоров. Для того, чтобы не быть совсем одной.
Вечером того же дня Галина сидела у окна своей квартиры, смотрела на город, утопающий в огнях. Телефон лежал на столе, экран высветился – сообщение от Андрея: «Спасибо за сегодня. Было приятно».
Она не спешила отвечать. Просто смотрела в окно и думала. О жизни, о выборах, о том, что было и что будет. Год назад она лежала в больничной палате, беспомощная, слушая, как самые близкие люди планируют ее смерть. Тогда казалось, что мир рухнул. Что дальше только пустота.
Но мир не рухнул. Он просто изменился. Она изменилась. Стала жестче, осторожнее. Перестала доверять слепо. Научилась защищать себя, отстаивать свое. Научилась быть одна.
Цена этой победы была высока. Она потеряла семью, дом, иллюзии. Осталась одна, в пятьдесят семь лет, с маленькой квартирой и кучей воспоминаний, которые хотелось выбросить, но не получалось.
Но она была жива. Она была свободна. И это было главное.
Галина взяла телефон, набрала ответ Андрею: «Мне тоже. Увидимся».
Отправила. Положила телефон обратно. Встала, подошла к мольберту, который стоял у окна. На холсте была недописанная картина – абстракция из красных и синих пятен, хаотичных мазков, острых линий. Она долго смотрела на нее, потом взяла кисть, обмакнула в белую краску.
Первый мазок лег поверх красного. Потом еще один. Белый цвет прорезал темноту, создавал новые формы, новые смыслы. Галина рисовала, не думая, позволяя руке двигаться самой.
Когда остановилась, на картине появилось что-то новое. Не законченное, не идеальное. Но живое. Как и она.
За окном город жил своей жизнью. Машины ездили по дорогам, люди спешили по своим делам, огни горели в окнах квартир. Где-то радовались, где-то плакали, где-то любили, где-то предавали. Жизнь шла дальше, равнодушная к личным драмам.
Галина отложила кисть, умыла руки, легла в постель. Закрыла глаза. Завтра будет новый день. С новыми рисунками, новыми разговорами, новыми шагами в неизвестное. Она не знала, что ждет впереди. Но впервые за долгое время это не пугало.
Она выжила. Справилась. Отстояла себя. И этого, возможно, было достаточно. По крайней мере, на сегодня.
– Спокойной ночи, Галя, – прошептала она себе в темноту. – Ты молодец. Ты справилась.
