Инга вышла на улицу и глубоко вдохнула, словно пытаясь стряхнуть с плеч чужие судьбы. Ей нужно было хотя бы немного передохнуть от того, что ежедневно приходилось видеть и говорить. Иногда произнести правду было почти невыносимо. Хорошо, когда впереди у человека светлая полоса, и слова поддержки ложатся на сердце легко. Но бывало и иначе. Иногда Инга встречалась взглядом с глазами, полными надежды, и понимала, что эта надежда придётся разбить одним коротким признанием.
О смерти она никогда не говорила прямо. Если видела, что человек уйдёт скоро, она просто тихо произносила, что ничего не видит. Реакции бывали разными. Кто-то начинал кричать, ругаться, требовать объяснений. А кто-то понимал без слов, разворачивался и уходил молча. Смотреть вслед таким уходящим было особенно больно.
— Доброго дня, Инга Валерьевна.
Инга обернулась и улыбнулась.
— Здравствуйте, Калерия Дмитриевна. Как ваши дела?
Калерия Дмитриевна была женщиной в возрасте, но возраст совершенно не мешал ей жить так, будто в ней спрятан вечный мотор. Она могла быть активисткой подъезда, могла вмешаться, если кому-то нужна помощь, а могла сорваться туда, где требовались руки и сердце. Её одинаково часто видели и в детском доме, и в доме для стариков и инвалидов. Когда-то Калерия Дмитриевна пела и играла на сцене, а на пенсии не сумела превратиться в человека, который спокойно сидит у окна. Она помогала ставить концерты детям, занималась мероприятиями для пожилых, придумывала номера, репетировала, поддерживала. Её там любили почти как родную. И во дворе к ней относились с уважением, потому что знали: она не из тех, кто говорит громко и делает мало.
— Инга Валерьевна, ну когда же вы мне наконец погадаете?
Инга мягко рассмеялась.
— Ну зачем вам это? Вы и так живёте полной жизнью. Дети умницы. Муж жив, здоров и до сих пор влюблён.
Калерия Дмитриевна хитро прищурилась.
— Это вы так думаете. А у меня три праздника на носу. Вдруг возьму да помру.
Её глаза смеялись, и Инга невольно улыбнулась в ответ.
— Перестаньте. Ещё столько праздников проведёте, что устанете их считать.
Калерия Дмитриевна подошла ближе, почти вплотную, и голос её стал тише.
— Я попросить тебя хочу.
— Я вас слушаю.
— В доме инвалидов, куда я хожу, появился молодой человек. Он родителей не знает и вообще ничего о детстве не помнит. Ходить он не может, там какая-то травма была. Но ему так хочется ухватиться хоть за какую-то надежду. Хоть за малую.
Инга сразу поняла, к чему разговор.
— Вы хотите, чтобы я ему погадала?
— Да. Я рассказала ему о вас. Сначала он скептически усмехнулся, он умный, слишком уж рассудительный. А потом сказал: пусть даже неправда, пусть даже просто слова, но интересно. И всё равно легче, когда есть хоть что-то. Он ведь совсем ничего о себе не знает.
Инга задумалась.
— А сколько ему лет?
Калерия Дмитриевна всплеснула руками, словно сама себе удивилась.
— Ой, я даже не спросила толком. На вид… Может, двадцать.
Инга кивнула.
— Хорошо, Калерия Дмитриевна. Вы завтра туда поедете?
— Да. И поедем вместе.
— Ладно. Поедем.
— Ой, спасибо вам огромное. Мне его так жалко.
Ночью Инге снова приснился сон, который возвращался к ней много лет подряд. Он приходил внезапно, как удар, и всегда одинаковый. Бабушка, Хохачак, хохотала, будто лишилась разума, и этот смех резал слух, как стекло. Она хватала маленького сына и бросалась с обрыва в бурлящую реку. Егору тогда было всего три годика.
Никакие поиски не помогли. Искали все. Волонтёры, спасатели, милиция. Над рекой кружили вертолёты. До самого водопада ходили на байдарках, проверяли берега, просматривали каждый куст, каждую отмель. Не нашли ничего. Ни тела бабушки, ни тела ребёнка. Ни следа.
Инге тогда было двадцать пять. И в тот же день её волосы стали белыми, словно за одну ночь выгорели до бесцветности. Но началось всё гораздо раньше.
Ингу воспитывала бабушка. В деревне бабушку не любили. Её называли полоумной ведьмой и ещё грубее, так, что и повторять стыдно. Инга к бабуле тёплых чувств не испытывала. Она даже побаивалась её, хотя старалась не показывать страх. С детства бабушка внушала одно и то же.
Она говорила, что когда девочка вырастет, то обязана продолжить её дело, стать наследницей, не дать оборваться “династии бабок”. Инга сопротивлялась, как могла.
— Я не хочу. Я хочу жить как нормальный человек. Учиться. Выйти замуж. Родить детей.
Бабушка отмахивалась, будто от пустяка.
— Глупости. Это не для тебя. Это пусть делают обычные люди. А ты рождена не для этого.
Когда Инге исполнилось пятнадцать, бабушка стала принуждать её учить заговоры. Инга впервые всерьёз решила: надо бежать. И в семнадцать она убежала. Она понимала, что бабуля будет рвать и метать. Она знала, что та пошлёт ей вслед проклятие, и всё равно не испугалась. Инга думала только одно: лучше быть хоть сто раз проклятой, чем превратиться в такую, как она.
Инга выучилась на парикмахера. Нашла работу. Постепенно устроила жизнь так, как мечтала. Она встретила хорошего парня и вышла за него замуж. Через положенный срок родился Егорка. Казалось бы, всё сложилось. Но внутри жило чувство, которое разъедало душу: она бросила пожилого человека и уехала, потому что захотела жить по-своему.
Поговорив с мужем, Инга решила съездить к бабушке. Если та совсем сдала, Инга хотела забрать её к себе домой. Когда они приехали, оказалось, что бабушка почти не изменилась. Она встретила их радостно, даже ласково, будто ждала. Днём всё было спокойно. Но вечером бабушка снова завела старый разговор.
Они гуляли и хотели показать Егорке реку, которой когда-то любовалась сама Инга. Они шли к месту, где вода была ещё широкой и относительно тихой. Там берег казался безопасным, и никто не ожидал беды.
— Инга, тебе надо быстро решать, — произнесла бабушка. — Я скоро покину этот мир. Ты должна принять у меня всё.
— Нет, бабуль. И речи быть не может. Я же говорила: ничем таким заниматься не буду.
— У тебя нет выбора.
— Есть, бабуль. Не начинай.
— Нет.
Тогда бабушка посмотрела Инге прямо в глаза. Потом засмеялась тем самым страшным смехом. Она молниеносно схватила Егорку, а Ингу толкнула так, что та упала. Инга не успела даже вскрикнуть. Ей буквально двух метров не хватило, чтобы догнать ребёнка и ухватить его перед обрывом. Бабушка уже шагнула вниз. Инга бросилась следом, но муж удержал её. Он шёл за ними, на секунду отвлёкся, и этого хватило, чтобы жизнь раскололась надвое.
Два года Инга почти не вставала. Она то выходила из больницы, то через неделю снова оказывалась там. Причина была одной и той же: попытки уйти вслед за сыном. Она не умела дышать, не умела жить, не понимала, зачем ей просыпаться. Однажды к ней пристала старая цыганка. Та появилась словно ниоткуда и заговорила так, будто давно знала Ингу.
— Чего пытаешься сделать? Тебя всё равно там не примут.
Инга резко остановилась.
— Почему?
Цыганка пожала плечами.
— Видимо, ты ещё здесь нужна.
— Кому я нужна? Никому. Сына больше нет. Муж ушёл.
— Значит, не всё так, как ты решила.
Цыганка пошла дальше, оставив Ингу на месте. А Инга вдруг взглянула на руку, которую цыганка держала всего секунду назад. Инга смотрела на линии и внезапно почувствовала: они как будто говорят с ней. Но о чём именно — она не понимала.
Пять лет Инга потратила, чтобы научиться читать ладони. Она упорно не хотела признавать, что это “бабушкин дар”. Ей хотелось верить, что всё достигнуто собственным трудом. Началось с соседок. Потом пришли соседи соседок. Потом потянулись родственники, друзья, знакомые знакомых. Слава о ней расползлась по городу и дальше. Инга читала линии судьбы точно. Ошибок почти не бывало. Но свою ладонь она прочесть не могла.
В одной старой книге она нашла объяснение: так будет всегда. Она не сможет прочесть себя и ближайших родственников по крови — матери, отца, детей. Родителей давно не было. А дети… Инга каждый раз вздыхала и отводила взгляд, словно боялась снова назвать это слово.
После кошмара она поднялась с кровати, уже зная, что больше не уснёт. Так было всегда: если приходило то видение, ночь заканчивалась. Она вышла на кухню, поставила чайник, сделала себе чай, открыла какую-то книгу, но буквы расплывались, и мысли не цеплялись за страницы. Потом она вдруг вздрогнула от боли в шее. Она не сразу поняла, что задремала, уронив голову на неудобный диванчик.
Инга в недоумении посмотрела на часы.
Ничего себе. Она отключилась на два часа. Ощущение было странным, будто она снова стала беззаботным ребёнком: захотела спать — и уснула, без борьбы, без воспоминаний, без внутренней войны. Но разбираться с этим было некогда. Нужно было собираться. Калерия Дмитриевна была человеком пунктуальным.
Инга немного подумала и решила заехать в магазин за гостинцами. Она давно не работала по профессии, но с деньгами у неё всё было в порядке. За гадание она ничего не брала. Однако люди всё равно возвращались: кто-то привозил, кто-то присылал. Это было не платой, а благодарностью, и Инга принимала её без чувства торговли, как человеческое “спасибо”.
Калерия Дмитриевна уже ждала на улице.
— Инга, как хорошо, что вы не передумали.
— Ну что вы, Калерия Дмитриевна. Разве я могла? Я же вам обещала. Только давайте сначала в магазин заедем, купим сладостей для людей.
— Доброе у вас сердце, Инга.
Они вызвали такси, сели в машину и только собрались обменяться парой слов, как водитель обернулся. У Инги всё внутри оборвалось, и на секунду ей показалось, что она сейчас потеряет сознание.
Кирилл.
Её муж. Бывший муж. Тот, кто не выдержал и ушёл. Тогда, перед уходом, он сказал ей слова, которые она помнила дословно, потому что они болели годами.
Он сказал, что никогда бы не оставил её, ведь у них общее горе. Но то, что Инга делала с собой, было для него дико. Он говорил, что будто живёт рядом с безумной, которая не замечает, что рядом тоже есть люди и им тоже больно. Он сказал, что Инга думает только о себе.
Теперь Кирилл сидел за рулём и смотрел на неё внимательнее, чем позволяла бы обычная случайная встреча.
— Инга… Ты хорошо выглядишь.
Инга с трудом заставила себя ответить ровно.
— Ты тоже неплохо. Работаешь?
— Нет. Подрабатываю по выходным.
Дальше всю дорогу они молчали. В машине стояла тишина, тяжёлая и непривычная. У магазина Кирилл помог погрузить сладости. Инга ловила на себе его заинтересованные взгляды, и от этого ей становилось неловко, будто она снова не знала, куда деть руки. Калерия Дмитриевна молчала тоже, словно боялась порвать тонкую ниточку, которая вдруг протянулась между ними.
Интернат встретил резким запахом. Инга едва заметно поморщилась, но ничего не сказала.
— Сюда, сюда идём, — уверенно позвала Калерия Дмитриевна и пошла по коридору.
Инга шла следом и думала о том, что сказал Кирилл у машины напоследок: что он дождётся её, никуда не уедет. Эти слова звучали непривычно, но в них было что-то, от чего у Инги дрожали пальцы.
Калерия Дмитриевна открыла дверь. И почему-то Инга сразу поняла, о ком шла речь. Симпатичный молодой человек в инвалидном кресле. В таких креслах здесь было много людей, но только у него был этот цепкий, серьёзный взгляд, будто он привык держаться за жизнь зубами.
Они разложили сладости. Инга несколько минут наблюдала, как радуются взрослые люди, как благодарят её за простые конфеты, как улыбаются так, словно им подарили праздник. Потом она подошла к парню.
— Как вас зовут?
— Игорь. А вы… та самая знаменитая гадалка, которая всех видит насквозь?
Инга покачала головой.
— Про знаменитую не скажу. А вот то, что вижу, вернее читаю, — это правда. Я не колдунья и не ведьма. Я обычный человек, который долго учился понимать линии на ладони. Хочешь попробовать?
Игорь улыбнулся, но улыбка была слабой.
— Давайте. Только можно попросить?
— Конечно.
— Если там всё плохо, соврите, пожалуйста. Скажите, что всё будет хорошо. Чтобы жить хотелось. А то… совсем не хочется.
Инга внимательно посмотрела на него.
— Скажи, Игорь, у тебя есть родственники?
— Нет. Никого нет. Меня когда-то подбросили к двери больницы. Врачи говорили: если бы меня сразу после травмы привезли, я мог бы ходить. А люди, видимо, пытались лечить меня сами. Потом поняли, что не получается, и отнесли. Не сюда, конечно, но это неважно. Наверное, это были мои родители. Наверное, я стал им обузой.
Инга тихо возразила.
— Ты же не знаешь точно. Может, родители и ни при чём. Может, это бабушки. Может, тебя вообще украли. Маловероятно, да, но возможно.
Игорь усмехнулся уголком губ.
— Возможно. Но не верится.
Инга кивнула, собираясь с силами.
— Ну что, готов?
— Да.
Игорь протянул руку. Инга взяла её — и замерла. Холод поднялся изнутри, будто кто-то резко открыл окно в мороз. Она ничего не видела. Ничего. Полная пустота. Так бывало только в одном случае — когда ладонь принадлежала близкому родственнику.
У Инги потемнело в глазах. Она резко встала и, не объясняя, бросилась прочь. Калерия Дмитриевна рванулась следом, не понимая, что произошло. А Игорь остался сидеть, и в груди вдруг поднялось такое чувство, будто его только что коснулись не пальцы, а память. Ему захотелось плакать, хотя он сам не мог объяснить, почему.
Инга выскочила на улицу и почти сразу налетела на Кирилла. Он гулял у крыльца, стараясь выглядеть так, будто просто ждёт такси или прохожих разглядывает. Ему хотелось быть там, где Инга, но он понимал, как странно это будет смотреться. Когда Инга буквально вылетела, Кирилл едва успел поймать её, чтобы она не упала. И Инга тут же забилась в истерике, как человек, который слишком долго держал крик внутри.
— Инга. Инга, что? Что с тобой?
На крыльцо выбежала Калерия Дмитриевна. Следом выехал Игорь. Потом показались другие люди, даже нянечки вышли на шум.
Инга схватилась за Кирилла так, будто он был единственной опорой.
— Там Егор. Егор…
Кирилл отнял руки, и Инга чуть не рухнула.
— Ты с ума сошла? О чём ты?
Кирилл поднял глаза. Калерия Дмитриевна зажала рот ладонью. Она смотрела то на Ингу, то на Игоря, потом переводила взгляд на Кирилла и вдруг понимала то, что не укладывалось в голове: Игорь был словно лицо Кирилла, только в молодости.
Игорь попытался развернуться и уехать, будто хотел сбежать от чужих слов. Но Инга бросилась к нему.
— Стой. Всё не так. Всё совсем не так, как ты думаешь.
И тогда правда, которую столько лет никто не мог подтвердить, сложилась в одну линию, как на ладони.
Много лет назад Егорку вынесло к какому-то берегу. Никто не знал, сколько он там пролежал: час, два, больше. Но его нашли какие-то люди. Именно посторонние. Потому что местные знали, что случилось, и боялись даже подходить к той реке, к тому обрыву, к той истории.
А дальше начались только догадки. Кто-то говорил про цыган, которые не понимали, насколько у ребёнка тяжёлые травмы. Кто-то предполагал, что бездетная пара решила забрать малыша себе. Но факт оставался фактом: ребёнок выжил, а потом его подбросили, когда стало ясно, что он инвалид.
Прошло два года.
К дому, где жила Инга, подъехала машина. Из неё вышел Кирилл. Он обошёл автомобиль и помог выбраться Егору. Да, теперь Игорь снова стал Егором, и так захотел он сам, когда узнал правду. Буквально два месяца назад ему сделали операцию. И случилось то, чего он ждал всю жизнь: он начал вставать. И начал ходить.
Сегодня у Инги был день рождения. И она ни сном ни духом не знала, какой сюрприз приготовила ей судьба, которую она столько лет читала в чужих руках, но не могла прочитать в собственной.
— Пап…
Кирилл достал большой букет и протянул его Егору.
— Пап, а ты что?
Кирилл усмехнулся, но улыбка у него дрогнула.
— Да ну. Я маму по телефону поздравлю. Не думаю, что она будет рада меня видеть.
Егор вздохнул, как взрослый человек, которому надоело, что взрослые ведут себя, как дети.
— Пап, вы как маленькие, честное слово. И потом… Мне будет тяжело со всем этим идти одному до квартиры.
Кирилл тихо рассмеялся, глядя на сына.
— Ну, если она меня спустит с лестницы, сам будешь виноват.
Егор покачал головой.
— Не спустит. Она нас двоих бы не спустила. И вообще, я тоже не сказал ей, что меня сегодня выписывают. И что я сам смогу идти.
Кирилл посмотрел на него внимательно, словно пытаясь заново поверить в реальность.
— Ну что, пошли сдаваться?
Они вошли в подъезд. Егор шёл медленно, осторожно, но сам. Руку отца он отвёл тоже сам, упрямо и гордо, будто доказывал и себе, и миру: он может.
Калерия Дмитриевна наблюдала эту сцену с лавочки. Она промокнула глаза и шепнула, словно самой себе.
Ну конечно, спустит. Все глаза уже выплакала. Ох и жизнь. Столько лет плакать от горя, а потом снова плакать, но уже от счастья.
