– Мама, ну что ты опять как прокурор! Это же просто футболка!
Ольга бросила взгляд на аккуратно сложенную стопку своего белья на диване, с которого она только что сняла эту самую футболку.
– Это не «просто футболка», Оленька, – тихо, но чётко сказала Анна Петровна, не отрываясь от протирания уже чистого подоконника. – Это принцип. Я всю ночь не спала, думая, где же моя салфеточка с вышивкой. Та, что баба Нина подарила. А она оказалась под твоими джинсами. Скомканная.
– Господи, ну какая разница! Постираешь её, и всё!
– Разница есть, – Анна Петровна положила тряпку в миску с водой, отжала её медленно, методично. – Баба Нина умерла три года назад. Эта салфеточка, единственное, что у меня осталось от неё. Я её берегу. А у тебя всё «просто».
Ольга закатила глаза и развернулась к окну. За стеклом серел московский февраль, девятиэтажки напротив сливались с небом в одну мутную массу. Из комнаты донёсся грохот музыки, Катя включила что-то своё, басы били по стенам.
– Катя! – крикнула Ольга. – Сделай потише!
Музыка стихла на секунду, потом вернулась почти с той же громкостью.
Анна Петровна сжала губы, но ничего не сказала. Она подошла к дивану, взяла футболку Ольги двумя пальцами, сложила её аккуратно вчетверо, положила на край стопки. Потом посмотрела на дочь.
– Вы когда переезжаете обратно?
Ольга обернулась резко.
– Мам, ну мы же договаривались! Месяц, может, два. Пока я не найду нормальную квартиру. Съёмная однушка, ты же сама видела, сырая. У Катьки начался кашель. Я не могу её там держать.
– Уже третья неделя прошла.
– И что? Ты нас выгоняешь?
– Я не выгоняю. Я спрашиваю.
– Ты именно выгоняешь. По твоему тону всё ясно.
Анна Петровна вернулась к окну, продолжила протирать подоконник. Под пальцами скрипела чистая поверхность. Ни пылинки. Но она всё равно водила тряпкой, снова и снова.
– Я просто хочу знать, – сказала она тихо. – Хочу понимать, когда всё вернётся на круги своя.
– На круги своя, – передразнила Ольга. – Мама, мы люди живые. Мы не можем существовать в музее. У тебя тут каждый предмет на своём месте, каждая ложка лежит строго параллельно другой. Мы задыхаемся.
– Тогда найдите себе другое место.
Слова вырвались сами, Анна Петровна сама испугалась их резкости. Ольга застыла, глаза расширились.
– Вот так, да? Родная мать выставляет на улицу дочь и внучку?
– Никто никого не выставляет. Я просто говорю, что если вам здесь так плохо, может, поискать другой вариант.
– Денег нет на другой вариант! Ты что, не понимаешь? Игорь платит копейки на ребёнка, работа еле-еле, цены на съём жилья космические!
– Понимаю, – Анна Петровна положила тряпку, посмотрела дочери в глаза. – Очень хорошо понимаю. Но понимаю и другое. Что мне становится тяжело. Что я не высыпаюсь. Что у меня начала болеть голова каждый день. Что я не могу спокойно попить чаю в собственной квартире.
– Так попей! Кто тебе мешает?
– Мешает то, что вчера Катя оставила жирный отпечаток на моей скатерти. Той самой, которую мы с папой купили на двадцатилетие свадьбы. Я её отстирывала час. Час, Оля. А потом она пришла и снова села с бутербродом, даже не спросив, можно ли.
– Ну извини, что мы не умеем жить по струнке! Извини, что мы простые смертные!
Голос Ольги поднялся, задрожал. Катя вышла из комнаты в наушниках, посмотрела на них непонимающе, снова скрылась за дверью.
Анна Петровна вдруг почувствовала страшную усталость. Она опустилась на стул возле обеденного стола, провела рукой по лбу.
– Я не хочу ссориться, – сказала она глухо. – Правда не хочу. Но мне нужен покой. Мне нужна моя жизнь обратно.
Ольга стояла, скрестив руки на груди, губы дрожали. Потом она развернулась и ушла в комнату, хлопнув дверью. Музыка снова заорала на полную громкость.
Анна Петровна сидела одна на кухне. За окном начинал сгущаться вечер. Она смотрела на свои руки, узловатые, с выступающими венами, с пигментными пятнами. Шестьдесят восемь лет. Вдова уже четыре года. И вот она снова, как будто ей двадцать пять, выясняет отношения с дочерью.
Только раньше Оля была маленькой, капризной, но милой. А теперь она взрослая, упрямая, и между ними выросла стена непонимания, такая толстая, что пробить её невозможно.
Анна Петровна встала, подошла к плите, поставила чайник. Достала из шкафчика свою любимую чашку с васильками, ту, что ещё мама ей подарила много лет назад. Положила пакетик с мелиссой. Села ждать.
Чайник закипел быстро, она налила воду, смотрела, как разворачивается пакетик, как меняется цвет воды. Запах мелиссы разлился по кухне, успокаивающий, домашний. Но он не мог заглушить этого чувства. Чувства, что в её собственной квартире она стала чужой.
—
Утром Анна Петровна проснулась раньше всех, как обычно. Шесть часов, за окном ещё темно, только фонари горят вдоль дороги. Она лежала несколько минут, слушая тишину. Потом из комнаты послышалось сопение, Катя во сне что-то пробормотала. Ольга спала на диване в зале, храпела тихонько.
Анна Петровна поднялась, натянула халат, прошла на кухню. Включила свет, зажмурилась от яркости. На столе стоял немытый стакан, рядом крошки от печенья. Она вздохнула, взяла тряпку, смахнула крошки в ладонь, выбросила в мусорное ведро. Помыла стакан, вытерла, поставила в сушилку.
Потом открыла холодильник, достала яйца, сыр, хлеб. Стала готовить завтрак. Для всех. Потому что иначе не могла. Потому что привыкла так жить. Всю жизнь заботилась о других. Сначала о родителях, потом о муже, о дочери, теперь о дочери и внучке. И о себе когда-то думала? Вот так, с утра, чтобы просто сесть с чаем и книжкой, никуда не спешить, ни о ком не заботиться?
Она поставила сковородку на плиту, налила масла, разбила яйца. Они зашипели, запахло жареным. За спиной скрипнула дверь, вошла Ольга, заспанная, растрёпанная.
– Доброе утро, – буркнула она, не глядя на мать.
– Доброе, – ответила Анна Петровна.
Ольга налила себе кофе из турки, которая уже стояла на плите тёплая, села за стол. Они молчали. Анна Петровна перевернула яичницу, посолила, переложила на тарелки. Одну поставила перед дочерью, вторую отнесла Кате в комнату, третью оставила себе.
– Спасибо, – сказала Ольга сухо.
– Пожалуйста.
Снова молчание. Только звук жевания, позвякивание вилок. Анна Петровна ела медленно, смотрела в окно. Уже начало светать, небо из чёрного стало серым.
– Мам, – начала Ольга, не поднимая глаз. – Я понимаю, что тебе трудно. Честно. Но дай нам хоть немного времени. Я не могу за две недели найти квартиру. Это нереально.
– Я не тороплю.
– Тороплишь. Каждым своим взглядом, каждым вздохом. Ты смотришь на нас, как на непрошеных гостей.
Анна Петровна положила вилку.
– А вы не гости, Оля. Вы семья. Но семья должна уважать друг друга. А вы не уважаете мои правила.
– Твои правила невыполнимы! Ты хочешь, чтобы мы жили как роботы!
– Я хочу, чтобы вы просто за собой убирали. Вешали полотенца на место. Не разбрасывали вещи. Не оставляли грязную посуду. Это так сложно?
– Мам, я работаю с утра до вечера. Катя в школе. Мы устаём. У нас нет сил на твою стерильность.
– Тогда живите в грязи где-нибудь ещё.
Слова снова вырвались, злые, обидные. Ольга вскочила из-за стола, тарелка звякнула.
– Знаешь что? Может, так и сделаем! Может, нам действительно лучше на улице, чем здесь, под твоим прицелом!
Она выбежала из кухни. Хлопнула дверь в комнату. Анна Петровна осталась одна. Яичница застыла на тарелке, недоеденная. Она посмотрела на неё, потом отодвинула, положила голову на руки.
Господи, за что ей это? За что такое наказание? Она же хотела помочь. Впустила их к себе, кормит, даёт крышу над головой. А в ответ, только упрёки и хамство.
Из комнаты донёсся голос Кати, недовольный, сонный. Ольга что-то ответила ей резко. Потом тишина.
Анна Петровна встала, начала убирать со стола. Помыла посуду, вытерла, расставила по местам. Протёрла стол, плиту, раковину. Всё должно блестеть. Всё должно быть на своих местах. Иначе она не может. Иначе внутри начинается паника, такое чувство, что всё рушится, что контроль ускользает.
Она знала, что это не совсем нормально. Что большинство людей живут иначе, более расслабленно. Но она не могла. После смерти Петра, мужа, порядок стал её спасением. Единственным, что держало её на плаву. Когда всё вокруг аккуратно, чисто, на своих местах, тогда и внутри спокойно. Тогда можно дышать.
А сейчас это спокойствие разрушается. Каждый день. Каждую минуту. Чужие вещи на её диване. Чужие волосы в раковине. Чужой запах в квартире. И она не может ничего с этим поделать. Потому что это её дочь и внучка. Потому что она не имеет права их выгнать. Но боже, как ей хочется. Как хочется вернуть свою тишину, свой покой, свою жизнь.
—
К обеду напряжение немного спало. Ольга собралась на работу, оделась быстро, накрасилась у зеркала в прихожей. Анна Петровна вышла из своей комнаты, посмотрела на дочь.
– Куда ты?
– На работу. Мне нужно встретиться с клиентами. Групповой тур в Турцию организуем.
– А Катя?
– Катя дома. У неё сегодня две пары, потом свободна. Придёт после обеда.
– То есть я с ней сижу?
Ольга обернулась, лицо напряглось.
– Мам, ей шестнадцать лет. Она не ребёнок. Ей не нужна нянька.
– Понятно.
– Что тебе не нравится?
– Ничего. Всё прекрасно.
Ольга застегнула сумочку, вздохнула.
– Ладно. Я пошла. Вечером вернусь поздно, после восьми.
Она хлопнула дверью, и снова в квартире стало тихо. Анна Петровна прошла в зал, посмотрела на диван. Ольга не убрала постель. Одеяло скомкано, подушка на полу, простыня сбилась. Она поджала губы, подошла, начала аккуратно складывать. Встряхнула одеяло, сложила вчетверо, убрала в шкаф. Подушку взбила, положила на место. Простыню сняла, понесла в ванную, кинула в корзину для белья.
В ванной на раковине лежали Олины косметика, щипцы для завивки, какие-то флакончики. Анна Петровна постояла, глядя на этот хаос, потом начала расставлять всё по полочкам. Щипцы в шкафчик. Флакончики к флакончикам. Тушь к туши.
На полу валялось мокрое полотенце. Она подняла его, повесила на батарею сушиться. Потом протёрла раковину, убрала волосы из слива. Длинные, тёмные, Олины. Их было много. Слишком много. Каждый день она вычищала эти волосы. Каждый день.
Она вернулась в зал, села в своё кресло у окна. Это было её любимое место. Здесь она обычно вышивала или читала. Сейчас она просто сидела, смотрела на улицу. Внизу, возле подъезда, стояли машины. Соседи выходили, шли по своим делам. Жизнь текла, как обычно. А у неё внутри всё сжималось от обиды и усталости.
Дверь в комнату приоткрылась, вышла Катя. В пижаме, растрёпанная, сонная.
– Баб, привет, – пробормотала она.
– Здравствуй, Катенька.
– Мам ушла?
– Ушла.
– Окей, – Катя прошла на кухню, открыла холодильник, достала йогурт, ложку. Стала есть прямо у холодильника, стоя.
– Сядь за стол, – попросила Анна Петровна.
– Баб, мне некогда. Сейчас быстро перекушу и пойду в школу.
– Катя, пожалуйста.
Катя закатила глаза, но подошла к столу, села. Доела йогурт, встала, понесла стаканчик к мусорке. Промахнулась, стаканчик упал на пол. Она подняла его, кинула в ведро, вышла.
Анна Петровна встала, подошла к мусорке. На полу осталось пятно йогурта. Она взяла тряпку, вытерла. Потом помыла руки, вернулась в зал.
Через полчаса Катя вышла из комнаты, одетая, с рюкзаком.
– Баб, я пошла.
– Погоди, – Анна Петровна встала. – Ты покушала?
– Да, йогурт же.
– Этого мало. Возьми хоть бутерброд.
– Не надо.
– Катенька, ты растущий организм. Тебе нужно нормально питаться.
– Бабуль, отстань. Я не голодная.
Она хлопнула дверью и ушла. Анна Петровна осталась стоять в прихожей. Потом медленно вернулась в зал, села обратно в кресло.
Так прошёл весь день. В тишине и одиночестве. Она пообедала, помыла посуду, погладила бельё, которое накопилось. В основном Олино и Катино. Своего у неё было мало. Она привыкла беречь вещи, не носить их до дыр, но и не покупать лишнего.
К вечеру она сварила суп, борщ, как любил Пётр. Хотя Петра уже четыре года как нет. Но она всё равно варила. Так спокойнее. Так привычнее. Будто он сейчас придёт с работы, сядет за стол, скажет: «Анют, как же у тебя вкусно пахнет».
Но приходила не Пётр. Приходила Катя, бросала рюкзак в прихожей, проходила мимо на кухню, хватала яблоко и уходила в комнату. Музыка снова включалась на полную.
Потом приходила Ольга. Уставшая, злая.
– Мам, есть что поесть?
– Борщ сварила.
– Хорошо.
Ольга налила себе тарелку, села за стол. Ела молча, быстро. Анна Петровна сидела напротив, пила чай.
– Как день? – спросила она осторожно.
– Нормально.
– Что с турами?
– Оформляем. Всё нормально.
Снова молчание. Ольга доела, встала, понесла тарелку к раковине. Не помыла. Просто поставила. Анна Петровна сжала кулаки под столом, но промолчала.
– Я пойду полежу, – сказала Ольга. – Голова раскалывается.
– Иди.
Ольга ушла. Анна Петровна встала, подошла к раковине, помыла тарелку. Потом вытерла стол, убрала крошки, расставила стулья ровно. Выключила свет, пошла в свою комнату.
Легла в кровать, но не спала. Лежала, смотрела в потолок. Из зала доносилось Олино дыхание, из комнаты, музыка, уже тише, но всё равно слышная.
Она вспомнила, как раньше, когда Пётр был жив, они лежали вот так же, вдвоём, обнявшись, и разговаривали. О всякой ерунде. О том, что случилось за день. О соседях. О планах на выходные. Такая ерунда, но так тепло, так уютно.
А сейчас она одна. Совсем одна. Даже когда в квартире полно людей. Потому что эти люди, чужие. Они не понимают её. Не чувствуют. Не видят.
Слеза скатилась по щеке. Она вытерла её, повернулась на бок, закрыла глаза. Завтра будет новый день. Такой же. И ещё один. И ещё. Пока они не уедут. А они уедут? Когда?
—
Прошла ещё неделя. Отношения становились всё хуже. Анна Петровна старалась молчать, сдерживаться, но накапливалось. Каждая мелочь била по нервам. Ольга тоже молчала, но в её глазах читалась обида и злость.
Катя же вообще не замечала ничего. Она жила в своём мире, в наушниках, в телефоне. Приходила, уходила, ела, спала. Иногда Анна Петровна ловила себя на мысли, что внучка её вообще не видит. Просто не видит, как будто бабушка невидимка.
Однажды вечером, это была пятница, Ольга пришла с работы позже обычного. Анна Петровна уже легла спать, но услышала, как хлопнула дверь, как Ольга прошла на кухню. Потом звуки, грохот, что-то упало.
Анна Петровна встала, накинула халат, вышла. На кухне горел свет. Ольга стояла возле разбитой тарелки, на полу осколки, рядом остатки салата.
– Что случилось? – спросила Анна Петровна.
– Извини, мам. Выскользнула из рук.
– Это моя тарелка. Из сервиза.
Ольга подняла глаза.
– Да, я вижу. Я же говорю, извини.
Анна Петровна подошла, присела, начала собирать осколки. Руки дрожали.
– Это был подарок от Петиной мамы. На нашу свадьбу. Там было двенадцать тарелок. Теперь одиннадцать.
– Мам, ну случайно же! Я не специально!
– Знаю.
Но голос прозвучал холодно. Ольга сжала губы.
– Ты считаешь, я специально разбила?
– Не считаю. Но ты могла быть аккуратнее.
– Мог, могла, должна была! Ты всегда так! Всегда у меня всё не так! Всегда я виновата!
Голос Ольги сорвался на крик. Катя выглянула из комнаты, заспанная, испуганная.
– Мам, что случилось?
– Ничего. Иди спи.
– Но вы кричите.
– Иди, я сказала!
Катя скрылась обратно. Анна Петровна собрала все осколки в совок, высыпала в мусорку. Ольга стояла, скрестив руки, дрожала.
– Мне нельзя даже ошибиться, да? – спросила она тихо. – Я должна быть идеальной, как ты?
– Я не идеальна.
– Ты всегда такая! Всегда всё правильно, всё по полочкам! А я неряха, разгильдяйка, всё не так делаю!
– Не говори глупостей.
– Это не глупости! Это правда! Ты всю жизнь меня так воспитывала! Поправляла, читала нотации, указывала на ошибки! Никогда не хвалила, никогда не сказала, что я молодец, что у меня хорошо получилось!
Анна Петровна замерла. Смотрела на дочь, на её искажённое лицо, на слёзы, которые катились по щекам.
– Это неправда, – сказала она глухо. – Я тебя хвалила.
– Когда? Скажи, когда?
– Когда ты училась хорошо. Когда помогала по дому.
– То есть только когда я соответствовала твоим требованиям! А просто так, за то, что я есть, ты никогда не хвалила!
– Оля…
– Забудь. Забудь всё. Я пойду спать.
Ольга прошла мимо, в зал, легла на диван, укрылась одеялом с головой. Анна Петровна осталась на кухне. Она стояла возле мусорки, смотрела на осколки внутри, белые, с золотой каёмкой.
Неужели правда? Неужели она была такой матерью? Строгой, требовательной, не дающей любви просто так?
Она вспомнила Олю маленькую. Кудрявую, смешную, вечно испачканную. Как она приходила из детского сада с разорванными колготками, с синяками на коленках. Как Анна Петровна ругала её, стыдила, говорила, что нужно быть аккуратнее. А потом отмывала, зашивала колготки, мазала зелёнкой синяки. И говорила ли «молодец»? Говорила ли «я тебя люблю»?
Не помнит. Не может вспомнить ни одного такого момента.
Господи, какая же она мать?
Она выключила свет, пошла в свою комнату, легла. Но сон не шёл. Она лежала, смотрела в темноту, и внутри всё сжималось от боли и вины.
Утром все делали вид, что ничего не было. Ольга молча собралась на работу, Катя на учёбу. Анна Петровна приготовила завтрак, но никто толком не ел. Только пили чай, быстро, обжигаясь.
Когда они ушли, Анна Петровна села в своё кресло и просто сидела. Не вышивала, не читала. Просто сидела и смотрела в окно. На улице моросил дождь, серый, мелкий, противный. Прохожие шли под зонтами, спешили. Жизнь продолжалась.
А у неё внутри всё остановилось.
Она думала о том, что сказала Ольга. О том, что она, Анна Петровна, плохая мать. Что она не умеет любить. Что она всё превращает в требования и правила.
И ведь правда. Она всегда была такой. Строгой. Требовательной. После войны, когда она родилась, её родители выживали, как могли. Порядок был способом выжить. Всё должно быть на своих местах, всё должно работать как часы, иначе, погибнешь. И она впитала это с молоком матери.
Потом она вышла замуж за Петра. Пётр был другим. Мягким, добрым, немного растяпистым. Он разбрасывал вещи, забывал ключи, терял квитанции. И она исправляла за ним. Собирала, раскладывала, находила. И он любил её за это. Говорил: «Анюта, что бы я без тебя делал?» И она чувствовала себя нужной.
А потом родилась Оля. И Анна Петровна хотела вырастить её правильно. Чтобы дочь не была растяпой, как отец. Чтобы умела держать дом, следить за собой, быть организованной. И она учила её. Строго. Может, слишком строго.
А Оля росла и бунтовала. Она не хотела быть аккуратной. Она хотела быть свободной. И в результате выросла такой. Неорганизованной, рассеянной, но живой. Живой так, как Анна Петровна никогда не умела.
И вот теперь они не могут ужиться под одной крышей. Потому что слишком разные. Потому что Анна Петровна не умеет меняться. А Оля не хочет подстраиваться.
Телефон зазвонил. Анна Петровна вздрогнула, посмотрела на экран. Незнакомый номер. Она взяла трубку.
– Алло?
– Анна Петровна? Это Игорь Семёнович.
Она замерла. Игорь. Бывший зять. Они не разговаривали уже год, с тех пор как он и Ольга развелись.
– Здравствуйте, – сказала она осторожно.
– Здравствуйте. Извините, что беспокою. Я хотел бы поговорить с вами. Можно встретиться?
– О чём?
– Об Ольге и Кате. Мне нужен ваш совет.
Анна Петровна помолчала.
– Хорошо. Когда?
– Сегодня вечером? Я могу подъехать к вам.
– Лучше встретимся в кафе. Возле метро есть одно, «Шоколадница».
– Договорились. В семь?
– Хорошо.
Она положила трубку. Сердце билось часто. Игорь. Что ему нужно? И почему именно сейчас?
—
Вечером Анна Петровна оделась, накрасилась немного, взяла сумочку и вышла. Ольге сказала, что идёт к подруге. Та кивнула, даже не подняв глаз от телефона.
В кафе было полупусто. Игорь уже сидел за столиком у окна. Он встал, когда она вошла, помог снять пальто.
– Спасибо, что пришли, – сказал он.
– Не за что.
Они сели. Официантка принесла меню, но Анна Петровна отмахнулась.
– Мне просто чай, пожалуйста.
– И мне кофе, – добавил Игорь.
Когда официантка ушла, он посмотрел на Анну Петровну внимательно.
– Вы хорошо выглядите, – сказал он.
– Спасибо. Вы тоже.
Это была правда. Игорь почти не изменился. Подтянутый, аккуратный, в очках, которые придавали ему интеллигентный вид. Инженер. Всю жизнь работал на одном заводе, проектировал что-то сложное, техническое. Анна Петровна никогда до конца не понимала, чем именно он занимается. Но уважала его за ум и порядочность.
– Я сразу скажу, зачем позвонил, – начал Игорь. – Я узнал, что Оля с Катей живут у вас. Хотел спросить, как у вас дела. Потому что знаю, что это непросто.
Анна Петровна удивлённо подняла брови.
– Откуда вы знаете?
– Катя мне сказала. Мы созваниваемся иногда. Она жаловалась, что вы с Олей ругаетесь.
Анна Петровна сжала губы.
– Да, ругаемся. И что с того?
– Ничего. Просто хотел предложить помощь. Если нужно, я могу забрать Катю к себе. У меня двухкомнатная квартира, места хватит.
– А Оля?
– Оля пусть решает сама. Но Катю я готов взять.
Анна Петровна посмотрела на него внимательно.
– Вы же не платите алименты нормальные. Оля говорила.
Игорь вздохнул.
– Плачу столько, сколько могу. Зарплата не резиновая. Но Катю я готов содержать полностью, если она будет жить со мной.
– А почему вы не предложили это раньше? Когда они искали жильё?
– Предложил. Оля отказалась. Сказала, что я плохой отец, что не хочу им помогать. Хотя это неправда. Я всегда готов помочь. Но Оля не слышит меня. Она вообще никого не слышит.
Анна Петровна промолчала. Потому что это было правдой. Ольга действительно не слышала никого. Она жила в своём мире, в своих обидах и претензиях. И винила во всём других.
Официантка принесла чай и кофе. Они помолчали, пока она ставила чашки на стол.
– Анна Петровна, – сказал Игорь тихо. – Я понимаю, что у нас с Олей не сложилось. Но я не хочу, чтобы из-за этого страдали вы или Катя. Если мой вариант поможет, давайте попробуем.
– Оля никогда не согласится.
– Тогда пусть Катя сама решит. Ей шестнадцать. Она уже может выбирать, с кем жить.
Анна Петровна пила чай медленно. Думала. Это был выход. Если Катя переедет к Игорю, станет легче. Меньше людей в квартире, меньше шума, меньше беспорядка. Но как Оля отреагирует? Она воспримет это как предательство. Со стороны матери и дочери.
– Мне нужно подумать, – сказала она.
– Конечно. Подумайте. И если решите, скажите Кате. Пусть она сама позвонит мне.
– Хорошо.
Они допили свои напитки. Игорь расплатился, несмотря на протесты Анны Петровны. Проводил её до метро.
– Берегите себя, – сказал он на прощание.
– Вы тоже.
Она спустилась в метро, ехала домой, смотрела на своё отражение в тёмном окне вагона. Усталое лицо. Старое лицо. Когда она успела так постареть?
Дома было тихо. Ольга уже спала на диване. Катя в комнате с наушниками что-то смотрела в планшете. Анна Петровна тихо прошла в свою комнату, легла, не раздеваясь.
Предложение Игоря крутилось в голове. Правильно ли будет предложить Кате переехать к отцу? Это облегчит ситуацию или усугубит? А может, вообще ничего не говорить Кате, оставить всё как есть, потерпеть ещё немного?
Но сколько терпеть? Ещё неделю? Месяц? Год? Оля же не ищет квартиру. Она устроилась здесь, приняла как данность. И будет жить здесь, пока Анна Петровна не рухнет окончательно.
Нет. Нужно что-то менять. Иначе она сама сломается.
—
На следующий день, это была суббота, Анна Петровна решилась. Дождалась, пока Ольга уйдёт по делам, и подошла к Кате. Та сидела на кухне, ела хлопья с молоком, листала телефон.
– Катюш, можно тебя на минутку?
– Ага, – не поднимая глаз, ответила Катя.
– Положи телефон, пожалуйста. Мне нужно серьёзно поговорить.
Катя нехотя положила телефон на стол, посмотрела на бабушку.
– Что случилось?
– Вчера звонил твой папа. Предложил, чтобы ты переехала к нему.
Катя замерла, ложка застыла на полпути ко рту.
– К папе?
– Да. У него двухкомнатная квартира. Он говорит, что готов тебя содержать, помогать. Хочет, чтобы ты сама решила, с кем жить.
– А мама знает?
– Нет. Я пока не говорила ей.
Катя положила ложку, задумалась.
– А почему он не предложил это раньше?
– Предложил. Но мама отказалась. Сейчас папа хочет, чтобы ты сама выбрала.
Катя молчала. Лицо задумчивое, брови сдвинуты.
– Я не знаю, – сказала она наконец. – Мне нужно подумать.
– Конечно. Подумай. Это твоё решение. Но знай, что вариант есть.
– Окей.
Анна Петровна вышла из кухни. Сердце колотилось. Она сделала. Начала процесс. И что теперь будет?
Вечером Ольга вернулась с покупками. Пакеты с продуктами, какие-то вещи для Кати. Она была в хорошем настроении, рассказывала о распродаже, о том, какие скидки поймала.
Анна Петровна молчала, готовила ужин. Картошка с котлетами. Простое, привычное.
За ужином Катя вдруг сказала:
– Мам, папа звонил?
Ольга подняла голову.
– Не знаю. Мне не звонил. А тебе?
– Нет. Просто спросила.
– Зачем тебе? Что-то случилось?
– Нет, ничего.
Но Ольга насторожилась. Посмотрела на Анну Петровну, потом на дочь.
– Что вы скрываете?
– Ничего мы не скрываем, – сказала Анна Петровна спокойно.
– Я же вижу, что что-то не так! Катя, говори!
Катя вздохнула.
– Бабушка сказала, что папа предложил мне переехать к нему.
Ольга побелела.
– Что?
– Он звонил бабушке. Сказал, что готов меня взять.
– И ты согласилась?
– Я не знаю. Думаю ещё.
Ольга медленно встала из-за стола. Лицо искажено, руки дрожат.
– Мама, – она обернулась к Анне Петровне. – Ты за моей спиной договаривалась с Игорем?
– Я не договаривалась. Он позвонил сам. Предложил помощь.
– Помощь! Он хочет отнять у меня дочь!
– Никто ничего не отнимает. Это просто вариант.
– Вариант! Ты хочешь от нас избавиться, да? Тебе мы мешаем, и ты решила подсунуть Катю Игорю!
– Не говори глупостей.
– Это не глупости! Это правда! Ты всё делаешь, чтобы я чувствовала себя виноватой! Чтобы мы съехали отсюда как можно скорее!
Голос Ольги дрожал, срывался. Катя сидела с опущенной головой, не смотрела ни на кого.
– Оля, успокойся, – попросила Анна Петровна. – Давай поговорим спокойно.
– Не хочу спокойно! Хочу, чтобы ты меня услышала! Мне некуда идти! У меня нет денег на квартиру! Я не могу снять нормальное жильё! Ты же знаешь это! Но тебе плевать! Тебе важнее твой порядок, твоя тишина!
– Мне не плевать, – Анна Петровна тоже встала. – Но я не могу больше так жить. Я задыхаюсь. Мне плохо. Я не высыпаюсь. У меня болит голова каждый день. Я не могу.
– Значит, я должна уйти?
– Я не говорю, что должна. Но нужно что-то менять.
– Что менять? Что я делаю не так?
– Всё! Ты не убираешь за собой! Ты не уважаешь мои вещи! Ты разбрасываешь свои вещи по всей квартире! Ты не моешь посуду! Ты оставляешь грязные следы везде!
– Грязные следы! Ты слышишь себя? Я твоя дочь, а не грязь какая-то!
– Я не это имела в виду!
– Имела! Именно это! Для тебя я всегда была грязной, неправильной, не такой, как нужно!
Ольга схватила сумку, рванула к выходу.
– Мам, куда ты? – крикнула Катя.
– На улицу! Мне нужно подышать! Я сейчас задохнусь здесь!
Дверь хлопнула. Катя сидела, обхватив голову руками. Анна Петровна опустилась на стул. Внутри всё дрожало.
– Бабуль, – сказала Катя тихо. – Это из-за меня?
– Нет, Катенька. Это не из-за тебя.
– Но если бы ты не сказала про папу…
– Рано или поздно всё равно бы вышло наружу. Не вини себя.
Катя встала, подошла к бабушке, обняла её. Анна Петровна прижала внучку к себе, гладила по волосам. Они так сидели несколько минут. Потом Катя отстранилась, вытерла глаза.
– Я правда подумаю про папу, – сказала она. – Может, это хороший вариант.
Анна Петровна кивнула. Не могла ничего сказать. Горло сжималось, слёзы подступали.
Ольга вернулась поздно ночью. Легла на диван, не раздеваясь, укрылась одеялом. Утром встала молча, собралась и ушла на работу. Даже не позавтракала.
Так прошло ещё несколько дней. Они почти не разговаривали. Только самое необходимое. Анна Петровна готовила, Ольга ела и уходила. Катя металась между ними, пыталась сгладить обстановку, но не получалось.
А потом Катя сказала, что хочет переехать к отцу.
Это произошло в среду вечером. Ольга была дома, сидела в зале, смотрела какой-то сериал на телефоне. Анна Петровна вышивала в своём кресле. Катя вышла из комнаты, встала посреди зала.
– Мам, бабуль, мне нужно вам что-то сказать.
Ольга подняла глаза. Анна Петровна отложила пяльцы.
– Что случилось? – спросила Ольга.
– Я решила, что хочу пожить у папы.
Тишина. Долгая, тяжёлая тишина. Ольга медленно встала, смотрела на дочь, как будто не веря своим ушам.
– Что ты сказала?
– Я хочу переехать к папе. Попробовать. Хотя бы на какое-то время.
– Ты хочешь бросить меня?
– Мам, я не бросаю тебя. Просто мне кажется, так будет лучше. Тебе легче, бабушке легче.
– Легче! Ты уходишь к отцу, который бросил нас, и говоришь, что будет легче!
– Мам, папа не бросал нас. Вы развелись. Это другое.
– Для меня это одно и то же! Он ушёл! Оставил меня с тобой! И теперь ты выбираешь его!
Голос Ольги дрожал, лицо исказилось. Катя шагнула к ней, но мать отшатнулась.
– Не подходи! Не подходи ко мне!
– Мам, пожалуйста, пойми…
– Понять? Что я должна понять? Что моя дочь предала меня? Что все вы против меня?
Она обернулась к Анне Петровне, глаза горели.
– Это ты! Это всё ты! Ты настроила её против меня!
– Я ничего не настраивала, – сказала Анна Петровна твёрдо. – Катя сама приняла решение.
– Неправда! Ты хотела нас разделить! Чтобы нам было некомфортно, чтобы мы ушли!
– Оля, прекрати. Ты несёшь ерунду.
– Ерунду? Ты разрушила мою семью! Сначала ты всегда была на стороне Игоря, когда мы ссорились! Говорила, что я не права, что нужно идти на компромисс! А когда мы развелись, ты даже не поддержала меня! Сказала, что я сама виновата!
– Потому что так и было! Ты не хотела слышать Игоря! Ты жила только своими интересами!
– А он? Он думал обо мне? Нет! Он думал только о своей работе, о своих проектах! Ему было плевать на меня и Катю!
– Это неправда, – вмешалась Катя. – Папа не такой.
Ольга развернулась к ней.
– Ты его защищаешь? После всего, что он сделал?
– Он ничего не сделал, мам. Он просто устал от скандалов. Как и ты.
– Устал! Значит, это я виновата, что он ушёл?
– Я не это сказала!
– Сказала! Все вы так думаете! Что я плохая! Что я неправильная!
Ольга схватила сумку, куртку, бросилась к двери.
– Куда ты? – крикнула Анна Петровна.
– Не знаю! Куда угодно! Только не сюда!
Дверь хлопнула. Катя стояла посреди комнаты, слёзы текли по щекам. Анна Петровна подошла, обняла её.
– Всё будет хорошо, – шептала она. – Мама успокоится. Она просто в шоке.
– Бабуль, может, мне не надо уезжать? Может, я неправильно решила?
– Нет, Катенька. Ты правильно решила. Тебе будет лучше у папы. Спокойнее. А мама со временем поймёт.
– А ты?
– Что я?
– Ты не будешь скучать по мне?
Анна Петровна прижала внучку сильнее.
– Буду. Конечно, буду. Но главное, чтобы тебе было хорошо.
Они так стояли, обнявшись, посреди пустой комнаты. Потом Катя отстранилась, вытерла глаза.
– Я позвоню папе. Скажу, что готова переехать.
– Хорошо. Позвони.
Катя ушла в комнату. Анна Петровна села в кресло, закрыла лицо руками. Что же она наделала? Развалила последние нити, которые связывали их семью? Или наоборот, дала шанс каждому найти своё место, свой покой?
Не знает. Совсем не знает.
Ольга вернулась ночью. Пьяная. Она с трудом открыла дверь, зашла, повалилась на диван. Анна Петровна вышла из своей комнаты, посмотрела на дочь.
– Оля, ты пила?
– А что такого? – пробормотала Ольга. – Мне нельзя выпить, когда моя жизнь рушится?
– Сколько ты выпила?
– Не твоё дело.
Анна Петровна подошла, попыталась помочь снять куртку. Ольга оттолкнула её руку.
– Не трогай меня! Не трогай!
– Оля, ты пьяная. Давай я помогу тебе.
– Не надо! Мне никто не нужен! Все меня бросили! Муж бросил! Дочь бросает! Мать хочет избавиться! Я никому не нужна!
Голос сорвался на рыдание. Ольга съёжилась на диване, закрыла лицо руками, плакала навзрыд. Анна Петровна стояла рядом, не знала, что делать. Обнять? Утешить? Или оставить в покое?
Она села рядом, положила руку на плечо дочери. Ольга не отстранилась на этот раз. Плакала, уткнувшись в подушку, тело сотрясалось от рыданий.
– Мам, почему так? – спросила она сквозь слёзы. – Почему у меня всё не так? Я же старалась. Я же хотела хорошо. Хотела быть хорошей матерью, хорошей дочерью, хорошей женой. Но всё разваливается. Всё плохо.
– Не всё плохо, – сказала Анна Петровна тихо. – У тебя есть дочь. Есть работа. Есть я.
– Но Катя уходит. А ты хочешь, чтобы я тоже ушла.
– Я не хочу, чтобы ты ушла. Я хочу, чтобы нам было комфортно вместе. Но мы не умеем. Мы слишком разные.
Ольга подняла голову, посмотрела на мать красными глазами.
– Ты считаешь меня плохой?
– Нет. Я считаю тебя другой. Не плохой, не хорошей. Просто другой. И я не умею с этим жить.
– А научиться не можешь?
– Не могу. Мне поздно меняться. Мне шестьдесят восемь лет. Я привыкла жить определённым образом. И не могу иначе.
Ольга снова отвернулась, легла на бок.
– Понятно. Значит, я должна уйти.
– Если тебе будет лучше, отдельно, то да.
Молчание. Потом Ольга тихо сказала:
– Знаешь, мам, я всю жизнь хотела твоего одобрения. Хотела, чтобы ты сказала: «Молодец, Оля, ты хорошо справляешься». Но ты никогда не говорила. Никогда.
Анна Петровна сжала губы. Горло сдавило.
– Извини, – выдавила она. – Извини, что не умела показывать любовь. Но я любила тебя. Всегда любила.
– Тогда почему так больно?
– Потому что любовь не всегда лечит. Иногда она только ранит.
Ольга закрыла глаза. Через минуту дыхание её выровнялось, она заснула. Анна Петровна сидела рядом ещё долго, смотрела на дочь. На лицо, в котором угадывались черты маленькой Оли. Пухлые щёчки, длинные ресницы, упрямый подбородок.
Боже, как же всё запутано. Как же трудно быть матерью. И дочерью.
—
Катя переехала к отцу через неделю. Игорь приехал за ней на машине, помог собрать вещи. Ольга весь день просидела в своей комнате, не выходила. Когда Катя пришла прощаться, мать обняла её, прошептала что-то на ухо, отпустила. Лицо каменное, без слёз.
Анна Петровна проводила внучку до подъезда. Обняла крепко.
– Звони, – сказала она. – Приезжай в гости.
– Обязательно, бабуль.
– И не забывай маму. Ей сейчас трудно, но она любит тебя.
– Знаю.
Катя села в машину, Игорь кивнул Анне Петровне, завёл мотор. Машина уехала. Анна Петровна стояла, смотрела вслед, пока она не скрылась за поворотом.
Потом вернулась домой. В квартире было тихо. Ольга всё ещё в комнате. Анна Петровна прошла на кухню, поставила чайник. Села за стол, смотрела в окно.
Солнце заходило, небо окрашивалось в розовый цвет. Красиво. Странно, что она заметила это. Обычно не замечала таких вещей. Была слишком занята делами, порядком, заботами. А сейчас сидела и смотрела на закат. И думала о том, что жизнь проходит. Быстро. Незаметно. И что осталось? Пустая квартира. Обиды. Боль.
Ольга вышла из комнаты вечером. Лицо опухшее, глаза красные. Села напротив матери за стол.
– Она уехала?
– Да.
– Хорошо.
Молчание. Потом Ольга сказала:
– Мам, я тоже скоро уеду. Нашла вариант. Снять комнату. Дорого, но что делать.
Анна Петровна кивнула.
– Когда?
– Через неделю. Деньги в аванс нужно внести.
– Хорошо.
Снова молчание. Ольга встала, пошла обратно в комнату. Дверь закрылась.
Анна Петровна сидела одна. В груди пусто. Так пусто, как будто вырвали что-то важное, и теперь на этом месте дыра. Чёрная, холодная дыра.
Она встала, пошла в свою комнату, легла на кровать. Смотрела в потолок. Слушала тишину. Она должна радоваться. Ведь скоро останется одна. Вернётся её покой. Её порядок. Её жизнь.
Но почему же так тоскливо?
Ольга съехала ровно через неделю. Собирала вещи быстро, молча. Анна Петровна помогала, складывала одежду в пакеты, заматывала посуду в газеты. Они почти не разговаривали. Только короткие фразы: «Это возьмёшь?», «Да», «Сюда положить?», «Угу».
Приехало такси, водитель помог загрузить вещи. Ольга стояла в прихожей, одетая, с сумкой через плечо. Анна Петровна смотрела на неё, не знала, что сказать.
– Ну, я пошла, – сказала Ольга.
– Иди.
– Позвоню.
– Хорошо.
Ольга шагнула к двери, потом обернулась.
– Мам, прости. За всё.
Анна Петровна кивнула. Горло сжалось, слова не шли.
– Я тоже прошу прощения. За то, что не смогла тебя понять.
Они посмотрели друг на друга. Долго. Потом Ольга развернулась и вышла. Дверь закрылась. Анна Петровна осталась одна в пустой прихожей.
Она прошла в зал. Пусто. Диван свободен, без Олиного одеяла и подушек. На столе ничего. Никаких крошек, никаких чашек. Чисто. Идеально чисто.
Она прошла в комнату, где спала Катя. Тоже пусто. Кровать заправлена, вещи убраны. Только лёгкий запах Катиных духов ещё висел в воздухе.
Анна Петровна вернулась в зал, села в своё кресло. Смотрела на стены. На знакомые обои, на картину, которую они с Петром купили на выставке много лет назад. На часы, которые тикали размеренно, спокойно.
Тишина. Полная, абсолютная тишина. Никаких голосов. Никакой музыки. Никаких шагов. Только тиканье часов.
Она должна радоваться. Она мечтала об этом. О покое. О тишине. О том, чтобы её квартира снова стала её крепостью, её убежищем.
Но вместо радости, только пустота. Такая огромная, что хочется кричать.
Она встала, пошла на кухню. Открыла холодильник. Внутри продукты, всё аккуратно расставлено. Она достала яйцо, хлеб, масло. Стала готовить себе завтрак. Хотя завтракала уже. Но нужно было чем-то заняться. Чем-то заполнить время.
Поджарила яичницу, села за стол. Ела медленно, смотрела в окно. За окном шёл дождь. Капли стекали по стеклу, сливались в ручейки, исчезали.
Доела, помыла тарелку, вытерла. Поставила в сушилку. Вытерла стол, плиту, раковину. Всё чисто. Всё идеально.
Она прошла в зал, взяла пяльцы. Села вышивать. Но руки не слушались. Иголка выскальзывала, нитка путалась. Она отложила, положила руки на колени. Сидела, смотрела в одну точку.
Раньше, когда Пётр был жив, она никогда не чувствовала себя одинокой. Даже когда он был на работе, она знала, что вечером он вернётся. Что они поужинают вместе, посмотрят телевизор, поговорят о всякой ерунде. Он всегда был рядом. Тихий, спокойный, надёжный. Её опора.
А потом он умер. Инфаркт. Внезапно. Он просто не проснулся однажды утром. Она лежала рядом, спала, а он уходил. Тихо. Без боли, сказали врачи. Легко. Но для неё это было не легко. Это было катастрофой.
После его смерти она держалась на порядке. На том, что каждое утро вставала, мыла посуду, убирала квартиру, ходила в магазин, готовила обед. Ритуалы спасали. Они давали иллюзию контроля, иллюзию, что жизнь продолжается.
Но сейчас даже ритуалы не помогали. Потому что некому готовить обед. Некому убирать. Она одна. Совсем одна. И эта пустота поглощала её, как чёрная дыра.
Телефон зазвонил. Она взяла трубку. Номер незнакомый.
– Алло?
– Анна Петровна? Это Игорь Семёнович.
– Здравствуйте.
– Здравствуйте. Извините, что беспокою. Хотел сказать, что Катя хорошо устроилась. Ей нравится у меня. Комната своя, спокойно.
– Хорошо. Спасибо, что сообщили.
– Не за что. Она хочет приехать к вам на выходных. Можно?
– Конечно. Пусть приезжает.
– Отлично. Передам ей.
– Игорь Семёнович?
– Да?
– Как Ольга? Вы не знаете?
Молчание.
– Не знаю. Мы не общаемся. Но Катя говорит, что мама устроилась. Снимает комнату, работает.
– Понятно.
– Анна Петровна, если хотите, я могу узнать подробнее. Через Катю.
– Нет, не надо. Спасибо.
– Хорошо. Берегите себя.
– Вы тоже.
Она положила трубку. Значит, Ольга устроилась. Работает. Живёт. Без неё. Без матери. И это правильно. Это нормально. Взрослая женщина должна жить отдельно. Иметь свою жизнь. Свои заботы.
Но почему же так больно?
—
Прошла неделя. Анна Петровна жила по старому расписанию. Вставала в шесть, готовила завтрак, убирала. Ходила в магазин, готовила обед, смотрела сериал по телевизору. Вечером вышивала, пила чай с мелиссой, ложилась спать в десять.
Всё как раньше. Всё как было до приезда Ольги и Кати. Но теперь это не радовало. Теперь это было невыносимо скучно. И одиноко.
В пятницу вечером приехала Катя. Позвонила в дверь, Анна Петровна открыла. Внучка стояла на пороге, улыбалась.
– Привет, бабуль!
– Здравствуй, Катенька.
Они обнялись. Анна Петровна прижала внучку, вдохнула запах её волос. Родной запах.
– Заходи, заходи. Я борща наварила.
– Ура! Я так по твоему борщу соскучилась!
Катя прошла на кухню, села за стол. Анна Петровна налила ей тарелку, поставила хлеб, сметану. Катя ела с аппетитом, рассказывала о школе, о папе, о новой квартире.
– Там, конечно, не так просторно, как у тебя. Но папа старается. Он мне даже стол письменный купил новый. Удобный такой, большой.
– Хорошо. Рада за тебя.
– Бабуль, а как ты? Не скучаешь?
Анна Петровна помолчала.
– Скучаю. Конечно, скучаю.
– А мама звонила?
– Нет.
Катя опустила глаза.
– Она обижена. Очень обижена. Говорит, что все её предали.
– Никто её не предал. Просто каждый выбрал то, что ему лучше.
– Но ей плохо, бабуль. Я знаю. Она одна. В съёмной комнате. У неё там даже нормальной кухни нет, одна электроплитка.
Анна Петровна сжала губы. Жалость к дочери и злость на себя боролись внутри.
– Может, ты съездишь к ней? – предложила Катя. – Поговорите. Помиритесь.
– Не знаю, Катюш. Не знаю, что говорить.
– Просто скажи, что любишь её. Этого достаточно.
Анна Петровна посмотрела на внучку. Такая умная. Такая взрослая. Шестнадцать лет, а уже понимает то, что она, старая дура, не может понять всю жизнь.
– Постараюсь, – пообещала она.
Катя осталась ночевать. Спала в своей комнате. Утром они вместе позавтракали, потом Катя собралась и уехала. Обещала приезжать каждую неделю.
Когда дверь за ней закрылась, Анна Петровна снова осталась одна. Квартира снова стала пустой. И снова эта невыносимая тишина.
Она взяла телефон, нашла номер Ольги. Смотрела на него долго. Потом нажала вызов. Гудки. Долгие, томительные гудки. Потом голос дочери, сухой, настороженный.
– Алло?
– Оля, это я.
Молчание.
– Что тебе нужно, мама?
– Хотела узнать, как ты.
– Нормально. Всё нормально.
– Катя была у меня. Говорит, ты сняла комнату.
– Да. И что?
– Ничего. Просто хотела узнать. Может, тебе что-то нужно? Деньги или…
– Не нужно мне ничего. Справлюсь сама.
– Оля, давай встретимся. Поговорим.
– О чём говорить? Всё уже сказано.
– Не всё. Я хочу… хочу попросить прощения.
Снова молчание. Потом Ольга сказала тихо:
– Мам, не надо. Прошлого не вернуть. Живи своей жизнью. Я буду жить своей.
– Но мы же семья.
– Были семьёй. А теперь просто родственники.
– Оля…
– Мне пора. До свидания.
Гудки. Ольга бросила трубку. Анна Петровна сидела с телефоном в руке, смотрела на погасший экран. Слёзы текли по щекам.
Значит, всё. Конец. Она потеряла дочь. Окончательно. И некого винить, кроме себя.
—
Прошёл месяц. Анна Петровна жила, как робот. Вставала, убирала, готовила, ела, спала. Катя приезжала каждую неделю, но это не заполняло пустоту. Это только напоминало о том, что раньше было лучше. Что раньше в квартире была жизнь, шум, даже споры. А сейчас только тишина.
Однажды вечером Анна Петровна сидела в кресле, смотрела в окно. За окном темнело. Фонари зажигались один за другим. Люди шли по улицам, спешили домой. К своим семьям. К своим близким.
А у неё никого нет. Муж умер. Дочь разорвала отношения. Внучка живёт отдельно. Подруги? Были. Но многие умерли. Оставшиеся далеко, встречаются редко. Соседи здороваются, но не более.
Она совсем одна. И это её выбор. Она сама выгнала дочь и внучку. Сама поставила порядок выше любви. Сама разрушила семью.
Телефон зазвонил. Она посмотрела на экран. Ольга. Сердце подпрыгнуло.
– Алло?
– Мама, это я.
– Оля. Слушаю.
– Мне нужно тебе что-то сказать.
– Говори.
– Я нашла работу. За границей. В Турции. Турагентство предлагает переезд. Хорошая зарплата, жильё предоставят.
Анна Петровна замерла.
– И ты едешь?
– Думаю. Там перспектива. Здесь мне нечего ловить.
– А Катя?
– Катя останется у Игоря. Он согласен. Будет приезжать ко мне на каникулы.
– Понятно.
Молчание. Потом Ольга сказала:
– Хотела тебе сказать. Чтобы ты знала.
– Спасибо.
– Ну всё. Пока.
– Оля, подожди!
– Что?
– Прости меня. Прости за всё. Я была плохой матерью. Я не умела тебя любить правильно.
Долгое молчание. Потом голос Ольги, глухой:
– Знаешь, мама, я тоже извиняюсь. За то, что не смогла быть такой дочерью, какую ты хотела. За то, что разочаровала тебя.
– Ты не разочаровала. Никогда.
– Разочаровала. Всегда. Но ничего. Теперь мы будем далеко друг от друга. И каждая сможет жить, как хочет.
– Оля, не уезжай. Пожалуйста. Давай попробуем ещё раз. Я постараюсь измениться.
– Поздно, мам. Слишком поздно. Я уже приняла решение. Через две недели улетаю.
– Две недели…
– Да. Если хочешь, приезжай попрощаться. Я живу на улице Декабристов, дом пять, квартира сто двадцать три.
– Приеду. Обязательно приеду.
– Хорошо. Жду.
Гудки. Ольга снова повесила трубку. Анна Петровна сидела, держала телефон, смотрела в пустоту.
Уезжает. Дочь уезжает в другую страну. И они больше никогда не будут рядом. Никогда не смогут исправить то, что сломали.
Она закрыла лицо руками и заплакала. Плакала долго, навзрыд, как не плакала уже много лет. Плакала о потерянном времени, о несказанных словах, о нежности, которой так и не подарила дочери.
Две недели пролетели быстро. Анна Петровна собиралась к Ольге несколько раз, но каждый раз откладывала. Не знала, что сказать. Не знала, как вести себя. Боялась снова наговорить лишнего, снова обидеть.
Но время уходило. И наконец, за день до Олиного отъезда, Анна Петровна решилась. Оделась, взяла сумку с продуктами, гостинцы для дочери, и поехала.
Улица Декабристов была далеко, на другом конце города. Ехала долго, в метро толкались люди, шумели, спешили. Анна Петровна стояла, держалась за поручень, смотрела в окно вагона. Мелькали станции, огни, темнота туннелей.
Наконец, нужная станция. Вышла, поднялась наверх. Улица старая, дома невзрачные, серые. Нашла пятый дом, зашла в подъезд. Пахло кошками и сыростью. Поднялась на седьмой этаж, лифт не работал. Устала. Запыхалась. Постояла перед дверью сто двадцать третьей квартиры, набралась духу, позвонила.
Дверь открыла Ольга. В домашней одежде, без макияжа, волосы растрёпаны. Они посмотрели друг на друга.
– Привет, мам.
– Здравствуй, Оленька.
– Заходи.
Анна Петровна вошла. Квартира маленькая, коммуналка, видимо. Коридор узкий, двери в другие комнаты закрыты. Ольга провела её в свою комнату. Там кровать, стол, шкаф, маленькая электроплитка на подоконнике. Вещи в коробках, чемодан открыт на полу.
– Собираешься, – сказала Анна Петровна.
– Да. Завтра самолёт.
– Всё готово?
– Почти. Ещё кое-что осталось упаковать.
Они сели на кровать. Молчали. Анна Петровна смотрела по сторонам, на эту маленькую комнату, в которой дочь провела последний месяц. Бедно. Неуютно. Одиноко.
– Извини, что ты жила здесь, – сказала она.
Ольга пожала плечами.
– Ничего. Переживу. Скоро уеду. Там будет лучше.
– Ты уверена, что это правильное решение?
– Не знаю. Но здесь мне больше нечего делать. Работа так себе. Жильё дорогое. Катя у Игоря. Ты…
Она замолчала. Анна Петровна подняла глаза.
– Я?
– Ты живёшь своей жизнью. Тебе я не нужна.
– Это не так.
– Так, мам. Мы не можем ужиться. Мы слишком разные.
– Но я твоя мать. Я люблю тебя.
Ольга усмехнулась горько.
– Ты любишь меня на расстоянии. Когда я не мешаю твоему порядку. Когда я не трогаю твои вещи. Когда я не нарушаю твои правила. Но когда я рядом, тебе плохо. Я это вижу. Всегда видела.
Анна Петровна опустила голову. Слёзы капали на колени, на сжатые руки.
– Прости меня, – прошептала она. – Прости за то, что я такая. Я не хотела. Я хотела быть хорошей матерью. Но не умела.
Ольга положила руку ей на плечо.
– Мам, не плачь. Ты не плохая мать. Просто ты не умеешь быть другой. И это нормально. Люди разные. Не все могут быть тёплыми и ласковыми. Ты старалась, как могла. Ты давала мне всё, что могла. Просто мне хотелось большего. А тебе было нечего больше дать.
– Я могла. Могла дать любовь. Но держала её внутри. Боялась показать. Боялась, что это слабость.
– Почему боялась?
– Потому что меня так воспитали. Мои родители прошли войну. Они не умели показывать чувства. Только работать, выживать, держаться. Я переняла это. И передала тебе. Прости.
Ольга обняла мать. Они сидели так, обнявшись, плакали обе. Тихо. Без слов.
Потом Ольга отстранилась, вытерла глаза.
– Знаешь, мам, я не держу на тебя зла. Честно. Я понимаю, что ты старалась. И я благодарна тебе за всё. За то, что воспитала меня. За то, что помогала всегда, когда могла. Я просто хочу попробовать жить по-своему. Без оглядки. Без страха, что снова кого-то разочарую.
– Ты не разочаровала меня. Никогда.
– Разочаровала, мам. Много раз. Но это не важно. Важно то, что теперь у каждой из нас будет своя жизнь. И может, так лучше.
Анна Петровна кивнула. Не могла спорить. Не было сил.
Они ещё посидели, поговорили о разном. О работе Ольи в Турции. О Кате, которая будет приезжать на каникулы. О том, что Анна Петровна может тоже приехать в гости, когда Ольга устроится.
Потом Анна Петровна встала, собралась уходить. Ольга проводила её до двери.
– Звони, – попросила Анна Петровна.
– Буду. Обещаю.
Они обнялись на прощание. Крепко. Долго. Потом Анна Петровна отстранилась, вышла на лестницу. Дверь закрылась за ней.
Она спускалась медленно, держась за перила. Ноги дрожали. Внутри пусто. Так пусто, что страшно.
Выйдя на улицу, она шла, не разбирая дороги. Сумела дойти до метро, спуститься, сесть в вагон. Ехала, смотрела на своё отражение в тёмном стекле. Старая женщина. Одинокая. Потерянная.
—
Дома она разделась, легла на кровать. Лежала, смотрела в потолок. Тишина. Опять тишина. Вечная, невыносимая тишина.
Завтра Ольга улетит. И они больше не увидятся. Ну, может, раз в год. На праздники. Но это будет не то. Это будут просто встречи чужих людей, связанных кровью, но не душой.
Она встала, пошла в зал. Взглянула на своё кресло, на пяльцы, которые лежали на столике рядом. Подошла к окну, посмотрела вниз. На улице темно, только фонари горят. Машины редкие проезжают.
Она вспомнила, как раньше, когда Оля была маленькой, они стояли вот так у окна. Смотрели на улицу, считали машины. Оля прыгала, смеялась, показывала пальчиком: «Мама, смотри, красная! Мама, синяя!» А Анна Петровна держала её за руку, улыбалась. Было тепло. Уютно. Хорошо.
Где это всё делось? Когда они потеряли друг друга? Может, никогда и не находили по-настоящему?
Телефон зазвонил. Она подошла, взяла трубку. Катя.
– Бабуль, привет!
– Здравствуй, Катенька.
– Ты была у мамы?
– Была.
– Как она?
– Собирается. Завтра улетает.
– Я знаю. Она мне сказала. Бабуль, ты не грусти, ладно? Мы с папой приедем к тебе на выходных.
– Хорошо. Приезжайте.
– И ещё. Мама просила передать. Она говорит, что любит тебя. Просто не умеет это показывать.
Анна Петровна сжала губы. Слёзы снова подступили.
– Я тоже её люблю. Передай ей.
– Обязательно. Целую, бабуль. Не скучай.
– Целую.
Она положила трубку. Стояла посреди комнаты, держала телефон в руке. Потом медленно опустилась в кресло. Закрыла глаза.
Любит. Ольга любит её. Просто не умеет показывать. Как и она сама. Две одинаковые, неумелые, упрямые женщины. Обе держат всё внутри. Обе боятся показать слабость. И обе страдают от этого.
Но что теперь? Что можно изменить? Ольга уезжает. Катя живёт отдельно. Жизнь разошлась по разным дорогам. И эти дороги больше не пересекутся. Разве что на праздники. Разве что по телефону.
Анна Петровна открыла глаза, посмотрела на квартиру. Чистая. Идеально чистая. Каждая вещь на своём месте. Каждая поверхность блестит. Порядок. Тот самый порядок, за который она отдала дочь.
Стоило ли оно того?
Она встала, прошла по комнатам. Вот её спальня. Кровать застелена ровно, подушки взбиты, покрывало без единой складки. Вот ванная. Раковина сияет, зеркало натёрто до блеска, полотенца висят параллельно друг другу. Вот кухня. Плита чистая, посуда расставлена по полочкам, стол протёрт.
Всё идеально. Как она и хотела.
Но в этой идеальности нет жизни. Нет тепла. Нет души.
Она вернулась в зал, подошла к шкафу. Открыла его, достала старый альбом с фотографиями. Села в кресло, положила альбом на колени. Открыла.
Вот их свадьба с Петром. Они молодые, красивые, счастливые. Он в костюме, она в белом платье. Улыбаются в камеру. Вот Оля новорождённая. Крошечная, красная, с закрытыми глазками. Вот Оля в год. Сидит на траве, держит цветок. Вот Оля в школе. Первый класс. С бантами, с букетом. Серьёзная такая, важная.
Вот они втроём. Оля лет пяти, Анна Петровна и Пётр. На даче. Летом. Все загорелые, весёлые. Пётр держит Олю на руках, Анна Петровна стоит рядом. Они смотрят друг на друга, улыбаются.
Когда это было? Тридцать лет назад? Больше?
Где же всё это делось? Куда ушло счастье?
Она листала дальше. Вот Оля подросток. Угрюмая, с чёлкой, закрывающей половину лица. Вот Оля с Игорем. Свадьба. Они держатся за руки, смотрят друг на друга влюблённо. Вот Катя новорождённая. Ольга держит её, улыбается уставшей, но счастливой улыбкой.
А вот последние фотографии. Их мало. Катя в школе, Катя на каникулах, Катя с друзьями. Ольги почти нет. Анны Петровны тоже. Только Катя. Молодая. Живая. Идущая своей дорогой.
Анна Петровна закрыла альбом. Положила его обратно в шкаф. Вернулась в кресло. Села, смотрела в окно.
Жизнь прошла. Быстро. Незаметно. И что осталось? Пустая квартира. Чистая, правильная, но пустая. Без смеха. Без голосов. Без жизни.
Она вспомнила слова Ольги: «Ты любишь меня на расстоянии». И это правда. Она любила дочь, но не умела быть с ней рядом. Не умела принимать её такой, какая она есть. Всегда хотела изменить, подстроить под себя, сделать правильной.
И потеряла.
Потеряла дочь. Потеряла внучку. Осталась одна.
За это она и боролась? За эту пустоту?
Утром следующего дня Анна Петровна проснулась с тяжёлой головой. Плохо спала, снились кошмары. Оля уезжала, а она не могла её догнать. Бежала, кричала, но Оля не слышала. Садилась в самолёт и улетала. Навсегда.
Она встала, умылась холодной водой. Посмотрела на себя в зеркало. Лицо серое, опухшее. Старое. Когда она стала такой старой?
Шестьдесят восемь лет. Треть жизни прожила без Петра. Скоро будет жить без дочери. Внучка тоже постепенно отдаляется. Вырастет, уедет. У неё будет своя жизнь. И Анна Петровна останется совсем одна.
Она вышла на кухню, поставила чайник. Достала чашку. Свою любимую, с васильками. Положила пакетик с мелиссой. Села ждать.
Чайник закипел. Она налила воду, смотрела, как меняется цвет. Запах мелиссы. Знакомый. Успокаивающий. Но он больше не успокаивал.
Она пила чай медленно, смотрела в окно. За окном обычный день. Люди спешат на работу. Машины едут. Жизнь идёт своим чередом. А у неё внутри всё остановилось.
Допив чай, она встала. Посмотрела на кухню. Чисто. Идеально чисто. Как всегда.
Вдруг ей захотелось изменить что-то. Нарушить этот порядок. Разрушить эту стерильность. Она подошла к шкафчику, открыла его. Посуда стояла ровными стопками. Тарелки к тарелкам. Чашки к чашкам. Всё по размеру. Всё правильно.
Она взяла тарелку. Ту самую, из сервиза, который подарила Петина мама. Одиннадцать тарелок осталось. После того как Ольга разбила одну.
Анна Петровна держала тарелку в руках, смотрела на неё. Белая, с золотой каёмкой. Красивая. Дорогая. Памятная.
И бесполезная. Она никогда не пользовалась этим сервизом. Берегла его. Для особых случаев. Но особых случаев не было. И не будет.
Она подошла к мусорному ведру. Подняла тарелку над ним. Держала так несколько секунд. Потом разжала пальцы.
Тарелка упала. Разбилась с громким звуком. Осколки разлетелись по полу.
Анна Петровна стояла, смотрела на эти осколки. И вдруг почувствовала облегчение. Странное, необъяснимое облегчение.
Она взяла ещё одну тарелку. Разбила. Потом ещё одну. И ещё. Разбивала медленно, методично. Одну за одной. Пока не осталось ни одной.
Потом она взяла веник, совок. Собрала все осколки. Высыпала в ведро. Завязала пакет. Вынесла в мусоропровод.
Вернулась в квартиру. Посмотрела по сторонам. Что ещё? Что ещё здесь лишнее?
Она прошла в зал. Подошла к герани на подоконнике. Три горшка. Она поливала их каждый день. Протирала листья. Следила, чтобы они стояли ровно, на одинаковом расстоянии друг от друга.
Но она не любила герань. Никогда не любила. Просто так было заведено. У всех на подоконниках герань. Значит, и у неё должна быть.
Она взяла горшки, один за другим, отнесла к мусоропроводу. Выкинула.
Вернулась. Подоконник пустой. Голый. Странно видеть его таким. Но легче. Определённо легче.
Что ещё?
Она пошла в свою комнату. Открыла шкаф. Одежда висела на плечиках. Аккуратно. По цветам. Сначала светлое, потом тёмное. Всё выглажено. Всё на своих местах.
Но половина этой одежды ей не нужна. Она не носила её годами. Просто хранила. Потому что так правильно. Потому что вещи нужно беречь.
Она начала вытаскивать вешалки. Складывать одежду в пакеты. Всё, что не носила год. Всё, что стало мало или велико. Всё, что просто не нравилось, но хранилось из принципа.
Пакеты набились быстро. Четыре больших пакета. Она вынесла их в подъезд. Поставила возле мусоропровода с запиской: «Берите, кому нужно».
Вернулась. Шкаф полупустой. Висит только то, что она реально носит. Три платья. Две юбки. Несколько кофт. Пальто. Куртка. Всё.
И почему-то от этого спокойнее.
Она продолжила. Прошла по всей квартире. Выбрасывала всё лишнее. Старые журналы, которые хранила годами, но никогда не перечитывала. Коробки с пуговицами, нитками, всякой мелочью, которая «может пригодиться». Посуду, которой не пользовалась. Вазы, статуэтки, сувениры, пылящиеся на полках.
Всё это казалось важным. Нужным. Но на самом деле было просто мусором. Мусором, который загромождал пространство. И душу.
К вечеру квартира выглядела по-другому. Пустой. Но не в плохом смысле. Просто свободной. Лёгкой.
Анна Петровна села в кресло. Устала. Но это была хорошая усталость. Усталость от работы. От движения вперёд.
Она посмотрела по сторонам. Квартира всё ещё чистая. Но теперь в ней меньше предметов. Меньше того, за чем нужно следить, что нужно беречь.
И главное, она сделала это сама. По своей воле. Не потому что кто-то заставил. А потому что захотела.
Может, это и есть свобода? Возможность отпустить то, что не нужно?
Телефон зазвонил. Она взяла трубку. Незнакомый номер. Она ответила.
– Анна Петровна? Это Ольга Михайловна, ваша соседка снизу.
– Здравствуйте.
– Здравствуйте. Извините, что беспокою. Видела, вы вещи на площадку вынесли. Можно взять?
– Конечно. Берите всё, что нужно.
– Спасибо большое! Вы знаете, у меня племянница приехала из деревни. Студентка. Ей как раз одежда нужна. Вы очень кстати.
– Рада помочь.
– Спасибо вам! Если что ещё будет ненужное, вы мне скажите. Я всегда рада.
– Хорошо. Скажу.
Она положила трубку. Значит, вещи пригодились. Не пропадут. Кому-то помогут. Это приятно. Даже неожиданно приятно.
Вечером она снова села за стол, попила чаю. Потом легла спать. Спалось лучше, чем вчера. Без кошмаров. Просто тишина и темнота.
—
Утром позвонила Катя.
– Бабуль, привет! Как дела?
– Хорошо, Катенька. Как у тебя?
– Тоже хорошо. Слушай, мама вчера улетела. Я с папой провожали её в аэропорту.
– Как она?
– Нормально. Немного грустная, но в целом настроена позитивно. Говорит, там тепло, работа интересная. Будет присылать фотки.
– Хорошо. Передай ей… передай, что я её люблю.
– Передам обязательно. Бабуль, а мы с папой завтра приедем к тебе. Можно?
– Конечно. Приезжайте.
– Отлично! Тогда до завтра. Целую!
– Целую.
На следующий день Катя приехала с Игорем. Он поднялся с ней, помог донести пакеты с продуктами, которые они купили по дороге.
– Здравствуйте, Анна Петровна, – поздоровался он.
– Здравствуйте, Игорь Семёнович. Проходите, проходите.
Они вошли. Катя оглядела квартиру.
– Бабуль, а почему так пусто? Где герань? Где вазы твои?
– Выбросила. Решила, что не нужны.
Катя удивлённо подняла брови.
– Серьёзно? Ты? Выбросила?
– Я. А что такого?
– Ничего. Просто неожиданно. Ты же всегда всё бережёшь.
Анна Петровна улыбнулась.
– Решила, что пора перестать беречь и начать жить.
Игорь кивнул с пониманием.
– Мудрое решение.
Они сели за стол. Анна Петровна накрыла. Борщ, пирожки, чай. Они ели, разговаривали. Игорь рассказывал о работе, Катя о школе. Было уютно. Тепло.
После обеда Катя ушла в свою комнату, делать уроки. Игорь остался на кухне, помогал Анне Петровне мыть посуду.
– Анна Петровна, – сказал он. – Хотел вам сказать. Спасибо за то, что убедили Катю переехать ко мне. Мне правда легче с ней. И ей, думаю, тоже спокойнее.
– Не стоит благодарности. Я просто предложила вариант.
– Всё равно. Вы сделали правильно. И для Кати, и для Ольги. Им обеим нужно было пространство. Друг от друга и от вас.
Анна Петровна промолчала. Игорь продолжил:
– Знаете, я Ольгу очень любил. Всё ещё люблю, наверное. Но жить с ней невозможно. Она как ураган. Всё сметает на своём пути. Никого не слышит. Только себя. И я устал. Устал бороться, убеждать, доказывать. Ушёл. Может, трусливо. Но иначе я бы сломался.
– Понимаю, – сказала Анна Петровна тихо. – Я тоже не смогла с ней ужиться. Хотя я её мать.
– Это не ваша вина. Люди бывают несовместимы. Даже самые близкие.
– Но ведь должен быть способ. Должен быть компромисс.
Игорь покачал головой.
– Не всегда. Иногда лучшее, что можно сделать, это отпустить. Дать друг другу свободу.
Анна Петровна посмотрела на него. Умный мужчина. Спокойный. Видит вещи такими, какие они есть.
– Вы не жалеете, что развелись?
– Жалею. Но понимаю, что по-другому было нельзя. Мы разрушали друг друга. Сейчас каждый живёт своей жизнью. Это честнее.
– Да, – согласилась Анна Петровна. – Честнее.
Они доделали посуду. Игорь вытер руки полотенцем, повесил его аккуратно на крючок.
– Мне пора. Катю заберу вечером, если не возражаете?
– Конечно. Пусть погостит.
– Спасибо.
Он ушёл. Анна Петровна осталась с Катей. Они сидели в зале, Катя делала уроки, Анна Петровна вышивала. Тихо. Спокойно. Хорошо.
К вечеру Катя собралась. Анна Петровна проводила её до двери.
– Бабуль, – сказала Катя. – Мне нравится, что ты выбросила все эти вещи. Квартира стала какой-то… свободной что ли. Светлой.
– Правда?
– Правда. Так лучше.
Анна Петровна обняла внучку.
– Спасибо, Катюша. Приезжай ещё.
– Обязательно. Целую!
Дверь закрылась. Анна Петровна осталась одна. Снова одна. Но теперь это одиночество было другим. Не тяжёлым, а каким-то… лёгким. Как будто она сбросила груз. Отпустила то, что держало её.
Она прошла в зал, села в кресло. Посмотрела на пустой подоконник. Без герани. Странно. Непривычно. Но не плохо.
Может, и правда пора начать жить по-другому? Не для других. Не по правилам. А для себя. Так, как хочется ей.
Прошло две недели. Анна Петровна привыкала к новой жизни. К пустоте в квартире. К тому, что не нужно беречь каждую вещь. К тому, что можно сесть за стол и не протирать его сразу после еды. Можно оставить чашку на столе на час. Можно не заправлять кровать с утра.
Сначала это было трудно. Внутренний голос кричал: «Неправильно! Беспорядок! Нужно убрать!» Но она заставляла себя молчать. Учила себя расслабляться. Отпускать контроль.
И постепенно становилось легче. Она замечала, что голова больше не болит каждый день. Что спится лучше. Что дышится свободнее.
Ольга звонила раз в неделю. Рассказывала о Турции. О работе, о коллегах, о море. Голос у неё был ровный, спокойный. Без обиды. Без злости. Они разговаривали коротко, по существу. Но это было лучше, чем молчание.
Катя приезжала каждую субботу. Они пили чай, разговаривали, иногда просто сидели рядом и молчали. И это тоже было хорошо.
Однажды Катя спросила:
– Бабуль, а ты не жалеешь, что мы уехали?
Анна Петровна подумала.
– Жалею. Но понимаю, что так правильно. Вам нужна своя жизнь. А мне нужен покой.
– А тебе не одиноко?
– Одиноко. Но я привыкаю. Знаешь, Катюш, одиночество бывает разным. Бывает плохое, когда ты один и тебе плохо. А бывает хорошее, когда ты один и тебе спокойно. Я учусь хорошему одиночеству.
Катя кивнула задумчиво.
– Понятно. Мне кажется, это мудро.
Анна Петровна улыбнулась.
– Не мудро. Просто я старая. У меня нет другого выбора, кроме как принять всё, как есть.
– Ты не старая.
– Старая, Катенька. Шестьдесят восемь лет, это не мало. Но это нормально. Старость, это тоже часть жизни.
Они помолчали. Потом Катя сказала:
– Знаешь, бабуль, мама тоже изменилась. Она стала спокойнее. Говорит, что там, в Турции, ей легче дышится. Что она наконец-то чувствует себя свободной.
– Рада за неё.
– Правда рада?
– Правда. Я хочу, чтобы она была счастлива. Даже если это счастье далеко от меня.
Катя обняла бабушку.
– Ты хорошая, бабуль. Правда хорошая.
Анна Петровна прижала внучку к себе. Чувствовала, как внутри что-то тёплое разливается. Не счастье. Не радость. Просто тепло. Тихое, спокойное тепло.
—
Прошёл месяц. Потом ещё один. Жизнь вошла в новое русло. Анна Петровна научилась жить одна. Не выживать, а именно жить. Она ходила в кино иногда. Одна. Раньше никогда не делала этого. Думала, что одной в кино стыдно. А теперь поняла, что нет. Что можно. Что даже приятно.
Она записалась на курсы акварели при библиотеке. Бесплатные, для пенсионеров. Приходила раз в неделю, рисовала. Получалось плохо, криво. Но это было неважно. Важно было, что ей нравилось. Что она делала это для себя. Не для кого-то. Для себя.
Познакомилась с женщинами на этих курсах. Людмила Ивановна, семьдесят два года, вдова. Тамара Сергеевна, шестьдесят пять, разведена. Нина Александровна, семьдесят, живёт одна. У всех похожие истории. Дети выросли, разъехались. Мужья умерли или ушли. Остались одни. И учатся жить заново.
Они ходили после курсов в кафе. Пили чай, разговаривали. О детях, о внуках, о жизни. Делились переживаниями. Поддерживали друг друга. И Анна Петровна поняла, что не одинока в своём одиночестве. Что есть другие такие же женщины. И что вместе легче.
Однажды вечером, это был конец апреля, Анна Петровна сидела на кухне. Пила чай с мелиссой. Смотрела в окно. За окном темнело, но ещё светло было. Весна. Деревья распускались. Зелень появлялась. Жизнь просыпалась после зимы.
Телефон зазвонил. Ольга.
– Мам, привет!
– Здравствуй, Оленька.
– Как дела?
– Хорошо. Только что с курсов пришла. Рисовали натюрморт.
– С курсов? Каких курсов?
– Акварели. Я же рассказывала.
– А, да. Забыла. Ну и как, получается?
– Плохо. Но мне нравится.
Ольга засмеялась. Легко, искренне.
– Мам, ты меня удивляешь. Никогда не думала, что ты на курсы пойдёшь.
– Я и сама не думала. Но решила попробовать. Жизнь одна. Нужно успеть попробовать всё.
– Это точно. Слушай, я тут подумала. Может, ты ко мне приедешь? На недельку? Тут тепло, море. Отдохнёшь.
Анна Петровна замерла.
– Ты правда хочешь, чтобы я приехала?
– Правда. Я соскучилась. Честно.
– Но мы же ссорились…
– Мам, это было. Прошло. Я больше не держу обид. Хочу, чтобы ты приехала. Покажу тебе город, море, работу свою. Ну, пожалуйста.
Голос Ольги звучал тепло. Искренне. Без фальши.
Анна Петровна почувствовала, как сжимается горло.
– Хорошо. Приеду. Когда?
– Когда хочешь. Хоть завтра.
– Мне нужно подумать. Оформить документы, купить билет.
– Окей. Подумай и скажи. Я помогу с билетом, если нужно.
– Спасибо, Оленька.
– Не за что, мам. Целую. Жду.
Гудки. Анна Петровна положила трубку. Сидела, смотрела на телефон.
Ольга позвала её в гости. Значит, простила. Значит, готова дать ещё один шанс.
И она тоже готова. Готова попробовать снова. Но по-другому. Не пытаться изменить дочь. Не требовать от неё невозможного. Просто принять её такой, какая она есть. И любить. Любить на расстоянии. Любить без ожиданий.
Она встала, подошла к окну. Посмотрела на улицу. Внизу, на лавочке, сидела соседка с внучкой. Девочка что-то показывала бабушке в телефоне, обе смеялись.
Раньше Анна Петровна смотрела на таких и завидовала. Завидовала этой лёгкости, этой близости. Думала, почему у неё так не получается.
А теперь понимала. Потому что нельзя построить близость на требованиях. Нельзя заставить человека быть таким, каким ты хочешь. Можно только принять его таким, каков он есть. Или отпустить.
Она отпустила. И теперь, может быть, они смогут найти друг друга снова. Но уже по-другому. Не как мать и дочь, живущие по старым сценариям. А как две взрослые женщины, уважающие границы друг друга.
—
Через неделю Анна Петровна купила билет. Улетала в начале мая. Катя помогла ей собрать чемодан, Игорь отвёз в аэропорт.
– Хорошего отдыха, Анна Петровна, – сказал он на прощание.
– Спасибо. Берегите Катю.
– Обязательно.
Она прошла на регистрацию, сдала багаж. Потом сидела в зале ожидания, смотрела на людей. Сколько лет не летала на самолёте? Двадцать? Больше? Последний раз была с Петром, ездили в Сочи. Давно это было.
Объявили посадку. Она поднялась, пошла к выходу. Самолёт большой, места удобные. Села у окна, пристегнулась. Смотрела, как за окном медленно движется взлётная полоса.
Потом взлёт. Рывок, ускорение, отрыв от земли. Москва уходит вниз, становится маленькой, игрушечной. Дома, дороги, люди, всё это внизу. А она летит. Летит к дочери. К новой встрече. К новой попытке.
Страшно? Да. Но и волнительно. И хочется верить, что всё получится. Что они найдут общий язык. Что смогут простить друг друга. И начать заново.
Анна Петровна вернулась из Турции через неделю. Загорелая, отдохнувшая. С Ольгой они провели время хорошо. Не ссорились. Просто гуляли, разговаривали, смотрели на море. Ольга показала ей свою работу, свою комнату, своих друзей. Было тепло. Легко. Без напряжения.
Перед отъездом они обнялись. Долго. Крепко.
– Приезжай ещё, – сказала Ольга.
– Обязательно.
– И прости меня, мам. За всё.
– Я тоже прошу прощения. Я была не права во многом.
– Мы обе были не правы. Но теперь мы это понимаем. И это главное.
Анна Петровна кивнула. Слёзы стояли в глазах, но это были не горькие слёзы. Это были слёзы облегчения. И надежды.
Дома её встретила чистая, пустая квартира. Она вошла, разделась, прошла на кухню. Поставила чайник. Достала свою чашку с васильками. Положила пакетик с мелиссой.
Сидела, ждала, пока закипит вода. Смотрела в окно. За окном вечерело. Май. Тепло. Скоро лето.
Чайник закипел. Она налила воду, смотрела, как меняется цвет. Запах мелиссы разлился по кухне. Знакомый. Родной.
Она взяла чашку, прошла в зал. Села в своё кресло у окна. Пила чай медленно. Смотрела на улицу. Внизу, на лавочке, никого не было. Люди разошлись по домам. Вечер. Время тишины.
На полу, в луче заходящего солнца, лежал один-единственный, блестящий, чужой волос. Катин, наверное. Осталось после прошлой субботы.
Анна Петровна наклонилась, подхватила его кончиками пальцев, донесла до мусорного ведра и разжала их. Он полетел бесшумно.
Она подошла к окну. Внизу, на лавочке, появилась соседка с внучкой. Смех не долетал. Телефон на тумбочке завибрировал. «Оля», мигало на экране. Она смотрела, пока звонок не прекратился. Потом взяла трубку, перезвонила.
– Алло, Оленька?
– Мам, привет! Ты дома уже?
– Да. Только что приехала.
– Как долетела?
– Нормально. Спасибо, что провожала.
– Не за что. Слушай, я забыла спросить. У тебя там всё нормально? Не скучаешь?
Анна Петровна посмотрела на свою квартиру. Чистая. Пустая. Тихая. Но уже не такая холодная, как раньше. В ней появилось что-то новое. Не тепло в физическом смысле. А что-то другое. Принятие, может быть. Или просто покой.
– Не скучаю, – сказала она. – У меня завтра курсы. Потом Катя приедет в субботу. И Людмила Ивановна звала в театр. Так что дела есть.
– Вот и отлично! Ну тогда не буду тебя задерживать. Отдыхай. Целую, мам.
– Целую, Оленька.
Она положила трубку. Взяла свою чашку, ту, с васильками, и медленно пошла на кухню допивать чай.
Тишина в квартире была теперь густая, плотная, как одеяло. И своя. Совершенно своя.
Но теперь эта тишина не давила. Она обволакивала. Укрывала. Давала пространство для дыхания. Для жизни. Для того, чтобы быть собой.
Анна Петровна села за стол. Допила чай. Помыла чашку. Вытерла её. Поставила в сушилку. Вытерла стол. Но не до блеска. Просто вытерла.
Потом пошла в свою комнату. Легла на кровать. Не раздеваясь. Просто легла. Смотрела в потолок.
За окном совсем стемнело. Фонари зажглись. Город засыпал. А она лежала. И думала о том, что жизнь странная штука. Ты думаешь, всё потеряно. Всё разрушено. А потом вдруг оказывается, что нет. Что просто нужно было отпустить. Отпустить контроль. Отпустить ожидания. Отпустить людей.
И когда отпускаешь, они возвращаются. Не все. Не сразу. Но возвращаются. По-другому. Но возвращаются.
Она закрыла глаза. Дыхание выровнялось. Сон подкрадывался тихо, мягко. И в последний момент перед тем, как провалиться в сон, она подумала: а ведь я счастлива. Сейчас. В этот момент. Одна. В своей чистой, пустой, тихой квартире. Я счастлива.
И улыбнулась.
