— Пора мне идти, Валюш. Завтра, может быть, снова загляну.
Нина Петровна медленно поднялась со скамеечки, бережно прикрыла оградку и задержалась на мгновение, словно не решаясь сделать первый шаг. В последние месяцы она стала приходить сюда слишком часто и сама не могла толком объяснить, что тянет её к этой могиле. Внутри поселилась тяжесть, будто и она, и её сын всё ещё пробираются сквозь одно и то же испытание, которое не заканчивается.
Она понимала: Валя, будь она жива, порадовалась бы. Порадовалась бы тому, что Дмитрий встретил достойную женщину. Порадовалась бы тому, что их дочь, внучка Нины Петровны, не вырастет с ощущением сиротства. Только радость у Нины Петровны почему-то не складывалась в цельное чувство. Слишком много в памяти было того, что случилось тогда, в роддоме.
С Валентиной у неё отношения были добрые. Не такие, чтобы называть их по-настоящему родственными, но тёплые и уважительные. И только после утраты невестки Нина Петровна до конца осознала, каким светлым человеком была Валя. И одновременно — каким упрямым и, в сущности, эгоистичным мог быть её собственный сын.
Врачи предупреждали Валю сразу. Ей нельзя было рожать самостоятельно. Ей говорили, что плановое кесарево решит проблему спокойно и безопасно, без лишнего риска.
— Мы сделаем всё по графику, объяснял доктор. Самое разумное решение. И у вас, и у ребёнка будет гораздо больше шансов.
Дмитрий, услышав это, упрямо сдвинул брови.
— Если другого выхода нет, пусть будет так. Но я слышал, что дети после кесарева не такие, как остальные. У них будто бы и сообразительность слабее, и с физическим развитием потом сложнее.
Валя приносила ему материалы, показывала статьи, просила хотя бы прочитать. Врач пытался донести очевидное: часто бывает наоборот, ребёнку проще и безопаснее появиться на свет именно так. Но Дмитрий как будто не слышал. Он цеплялся за собственные страхи и свои представления, превращая их в непреложную истину.
Перед самыми родами Валентина вдруг сказала, что будет рожать сама. Это прозвучало так тихо, что Нина Петровна сперва не поверила, что расслышала правильно.
Тогда она впервые вмешалась по-настоящему.
— Вальчик, зачем тебе этот подвиг? сказала она, стараясь говорить ровно. Дмитрий не станет любить девочку меньше, если она родится иначе. А если ты не выдержишь? Ты думаешь, оставить ребёнка без матери — это правильно?
Валя не выдержала и заплакала, закрывая лицо руками.
— Нина Петровна, я всё понимаю… Но Дима стал таким холодным. Будто я для него какая-то неправильная. Будто я… неполноценная. И я сама уже так себя чувствую.
Нина Петровна понимала её слишком хорошо. Она пыталась поговорить с сыном, убеждала, просила не давить на Валю. Но Дмитрий отмахивался, словно она мешала ему быть правым.
— Мам, не нагнетай, говорил он раздражённо. Доктор сам сказал, что есть шанс. Двадцать пять процентов. Мы войдём в эти двадцать пять, вот увидишь. Валя у меня сильная, справится.
А потом пришёл день, который разделил их жизнь на до и после.
Дмитрий сидел в коридоре, уставившись в одну точку. Лицо у него было бледным, а губы — сухими. Когда врач вышел, Дмитрий вскочил резко, словно выстрелил.
— Нет. Такого быть не может. У меня есть деньги. Сделайте что-нибудь. Пожалуйста, сделайте!
Доктор устало покачал головой.
— Я предупреждал. Сердце вашей жены не выдержало нагрузки.
Врач пошёл дальше по коридору, а Дмитрий будто потерял силы. Он медленно сполз по стене, не удержавшись на ногах.
— Мама… Что же я натворил? прошептал он.
Нина Петровна могла бы сказать что-то утешительное, могла бы попытаться спрятать смысл происходящего за привычными словами про судьбу и волю Божью. Но она промолчала. Она видела, в каком состоянии сын. И понимала: кто-то должен брать на себя документы, организацию, похороны. Мир не остановится, даже если кажется, что остановилось сердце.
Прошло три года. Дмитрий долго не мог прийти в себя, но Нина Петровна не оставляла ему роскоши проваливаться в отчаяние. Варенька требовала внимания каждый день. И надо отдать сыну должное: в дочери он души не чаял. Он мог возиться с ней часами, носить на руках, играть, укладывать, вставать ночью. Он старался быть и отцом, и матерью одновременно, как будто этим мог хоть немного искупить то, что случилось.
А примерно полгода назад Дмитрий привёл в дом Татьяну.
Девушка была красивая, ухоженная, аккуратная. И очень немногословная. На первый взгляд Нине Петровне следовало бы радоваться: сын не один, у девочки появляется шанс на полноценную семью. Но внутри у неё будто что-то упиралось и не давало принять эту новость легко. Нина Петровна улыбалась, не показывала своих сомнений, не позволяла себе упрекать сына. Но к Вале стала приходить всё чаще.
Посидит у могилки, поговорит негромко, как с живой, и ей становится легче. Словно Валя и вправду слышит её и забирает часть тревоги.
Нина Петровна вышла с кладбища на дорогу, достала телефон, собираясь вызвать такси, и вдруг убрала его обратно. Захотелось пройтись пешком. День был ясный, воздух свежий, а в душе — редкое спокойствие.
Дома Дмитрия не оказалось. Нина Петровна в последние недели старалась не оставлять Варю одну с Татьяной. Не потому, что считала её плохой. Скорее потому, что не хотела лишний раз нагружать человека чужим ребёнком. Всё-таки для Тани Варя не родная. Нужно время, чтобы привыкнуть, подружиться. Да и Варя, как замечала бабушка, не особо тянулась к ней.
— Танечка, а Дима где? спросила Нина Петровна, снимая пальто.
Татьяна даже не подняла глаз от телефона.
— Срочно уехал. На работе что-то случилось. Сказал, вернётся утром.
— А Варенька чем занята?
— В спальне. Мультики смотрит.
Нина Петровна нахмурилась. Варя мультики не любила. Все дети, казалось, обожают их, а она — нет. А тут вдруг смотрит.
— Ладно, Танечка. Я к ней зайду. Может, прогуляемся.
Татьяна лишь кивнула, всё так же не отрываясь от экрана.
Они с Варей вышли на набережную. Девочка шла рядом необычно тихая, без своих привычных вопросов и замечаний. Нина Петровна присмотрелась.
— Варюш, что с тобой? Ты не заболела?
— Нет, бабуль, ответила Варя спокойно.
Для своего возраста она говорила очень чисто и уверенно. Она знала почти все буквы и любила рассматривать вывески, складывая их в слова.
— Тогда почему ты такая печальная?
Варя тяжело вздохнула и не ответила. Но постепенно, шаг за шагом, настроение у неё стало меняться. Через десять минут она уже носилась за голубями, смеясь, и Нина Петровна облегчённо выдохнула.
Вдалеке она заметила Зинаиду, свою давнюю подругу. Та тоже гуляла с внуком. Нина Петровна махнула рукой.
— Зиночка!
Подруги обнялись. Дети, не тратя времени на взрослые разговоры, тут же занялись своими делами: что-то мастерили из листьев, шептались, устраивали свои маленькие тайные игры.
— Ну, как ты, Нин? спросила Зинаида, устроившись рядом.
— Да всё вроде бы нормально, Зин. А ты как?
— И у нас неплохо. А Дима как?
Нина Петровна помедлила и всё же сказала:
— Женился.
— Да ты что! обрадовалась Зинаида. Поздравляю. Ну и как она?
Нина Петровна опустила взгляд.
— Зин… Я бы и хотела сказать, что хорошо. Но не получается. Она ничего дурного мне не сделала. Вежливая, аккуратная, красивая. А у меня внутри — сопротивление. Словно всё во мне против неё.
Зинаида пристально посмотрела на подругу.
— Я тебя слишком хорошо знаю, Нина. На пустом месте ты бы себя так не изводила. Говори честно: что тебя настораживает?
— Да вот в том-то и дело, что толком объяснить не могу. Мы не ругаемся. Она разговаривает со мной уважительно. На Варьку не кричит. Обниматься, конечно, не лезет, но и голос не повышает. Спросишь — ответит. Попросишь — сделает. А у меня всё равно ощущение, будто что-то не так.
Зинаида задумалась, помолчала, а потом сказала тихо, но жёстко:
— В нашем возрасте уже редко ошибаешься в людях, Нин. Присмотрись внимательнее. Сейчас хватает тех, кому чужие дети — лишние. Если бы только лишние. Бывает и хуже.
Нина Петровна вспыхнула.
— Зина, да что ты говоришь! Это же не сериалы. Таня может быть холодновата, но чтобы… Да Дима не слепой, не глупый. Он же видел, кого в дом привёл.
Зинаида поднялась, обиженно сжав губы. Перед тем как уйти, она всё-таки повернулась.
— Обижайся, если хочешь. Только потом не плачь, Нина.
Она взяла внука за руку и пошла по дорожке, а Нина Петровна осталась сидеть, чувствуя себя нелепо.
— Господи, и чего только люди не скажут… пробормотала она. Я и правда старая глупая. Вместо того чтобы радоваться, придумываю всякое.
Она дала себе слово, что будет внимательнее к Татьяне и добрее. Что перестанет раздувать сомнения и наконец примет, что у сына может быть счастье.
Домой они вернулись под вечер, усталые. Нина Петровна заглянула на кухню и вздохнула: посуда стояла грязная, ужина не было. Она снова вспомнила своё обещание и не стала делать выводов вслух. Она переоделась, закатала рукава и занялась готовкой.
Через сорок минут она заглянула в комнату. Татьяна лежала на диване и что-то быстро набирала в телефоне. При виде Нины Петровны она вздрогнула, будто её застали врасплох. Варя сидела на ковре и рисовала.
— Девочки, идёмте ужинать.
Ужин, на удивление, прошёл ровно и даже тепло. Татьяна отложила телефон, улыбалась. Нина Петровна подкладывала ей угощение, стараясь быть ласковой.
— Нина Петровна, ну куда вы мне столько? засмеялась Таня. Вы хотите, чтобы я поправилась?
— Что ты, Танечка. Тебе это не грозит. Посмотри, какая у тебя фигура.
Татьяна довольно улыбнулась, и на мгновение Нина Петровна почти поверила, что все её тревоги — пустые.
После ужина Нина Петровна вымыла посуду и пошла к Варе. Читать сказку перед сном было их неизменным ритуалом. Ноги гудели от усталости, но Нина Петровна не пропускала этот вечерний час.
Варя уснула быстро. В её комнате было два входа, один — из комнаты Дмитрия и Татьяны. Обычно дверь там оставляли приоткрытой, чтобы девочке было спокойнее. В комнате Нины Петровны стояла радионяня. Когда Дмитрий был дома, она выключала её: знала, что сын услышит Варю и сам подойдёт, если понадобится. Сегодня она подумала, что пусть будет включена. И оставила.
Нина Петровна легла, надеясь уснуть сразу, но сон не приходил. Мысли крутились одна за другой, без конца. И вдруг из динамика донёсся голос.
Она резко поднялась, решив, что Варя проснулась. Но почти сразу поняла: говорит не ребёнок. Говорила Татьяна. Судя по всему, она разговаривала по телефону и не подозревала, что радионяня включена.
— Слушай, я уже не могу их выносить… сказала Таня усталым, раздражённым тоном. Мне тошно от них всех. Надо что-то решать. Лучше всего было бы, чтобы они обе просто умерли. Они только мешают. Жалко, что я не могу сделать это легко.
Нина Петровна почувствовала, как холодеют пальцы.
— У этой бабки ведь есть своя квартира, продолжала Таня. Вот пусть и забирает туда девчонку и живёт с ней. Она помогает сыну. А кто её просил? Я её помощь не заказывала.
Пауза. Видимо, собеседник что-то отвечал. Нина Петровна старалась дышать ровно, но воздух будто застревал в груди.
— Я тут подумала… продолжила Таня. Может, подсыпать им что-нибудь. Или хотя бы мелкой. Чтобы она начала вести себя странно, неадекватно. Димка на работе устаёт, он долго терпеть не станет. Может, ты найдёшь специалиста? Ты понимаешь, о чём я. С деньгами проблем нет. У мужа с этим полный порядок.
И дальше голос стал особенно злым, пропитанным презрением.
— Он вообще простак. Он даже не смотрит, куда и сколько я трачу. Сначала я осторожничала, а теперь плачу прямо с карты. Ему всё равно, он не проверяет.
Нина Петровна застыла, не чувствуя ног. Голос Татьяны то приближался, то удалялся, будто она ходила по комнате. Но последние слова ударили сильнее всего.
— Я смотрю на неё, на эту спящую девчонку, и мне иногда хочется придавить её подушкой… сказала Таня тихо, почти спокойно. Сил уже нет.
Нина Петровна вскочила и бросилась к Варьке. Осторожно, вместе с одеялом, она подняла девочку и перенесла к себе. Пусть спит рядом. Так будет безопаснее. Так будет хотя бы немного спокойнее.
Но спокойнее не стало. Нина Петровна не сомкнула глаз до утра. В голове билась одна мысль: что делать? Как сказать Дмитрию так, чтобы он поверил? Как уберечь Варю, если сын ослеплён?
Утром она, как обычно, готовила завтрак. На кухню вошёл Дмитрий, сонный, помятый.
— Доброе утро, мам. А почему Варя у тебя спала? Она испугалась?
— Нет, сынок. Это я не спала. Садись. Нам нужно поговорить.
Нина Петровна рассказала всё, слово в слово, как слышала. Дмитрий слушал, не поднимая головы. Ложка в его руке замерла. Когда она закончила, он поднял взгляд и посмотрел зло, почти с ненавистью.
— Знаешь, мам… Я от тебя такого не ожидал. Таня давно говорит, что ты смотришь на неё, как на врага. Я думал, ей кажется. А выходит, нет. Скажи честно, чем она тебе так помешала? Зачем ты на неё наговариваешь?
У Нины Петровны задрожали руки.
— Дима, почему ты мне не веришь?
Дмитрий резко встал.
— Мама, я считаю, тебе нужно вернуться в свою квартиру. Я не буду завтракать.
Он вышел, и почти сразу хлопнула входная дверь. Нина Петровна сидела, глядя в пустоту, не понимая, как быстро рушится то, что она считала опорой.
В дверях появилась Татьяна. На её лице играла улыбка, неприятно ровная.
— Ну что, старая, добилась? сказала она тихо, почти ласково. Поедешь к себе. А девчонку я быстро устрою туда, куда надо. В интернат. Там таких любят.
Она засмеялась, и Нина Петровна впервые ясно подумала: какой же у неё мерзкий смех, как будто в нём нет ничего человеческого.
— Таня! произнесла Нина Петровна, сама не узнавая свой голос.
Татьяна дёрнулась и обернулась. В проходе стоял Дмитрий. Его взгляд был таким, что воздух в комнате будто сгустился.
— Я ключи от машины забыл, сказал он очень спокойно. Мама. Таня.
Он махнул рукой, развернулся и исчез в спальне. Татьяна бросилась за ним.
— Дима, ты всё неправильно понял!
Нина Петровна поспешила к себе, взяла завтрак для Вари и закрылась в комнате. Пусть они пока будут вдвоём. Пусть ребёнок не слышит.
Голос Дмитрия был приглушён, зато Татьяна кричала, как на площади. Варя смотрела на бабушку вопросительно, а та лишь прибавляла звук телевизора, пытаясь заглушить чужую истерику и собственный страх.
Через пару часов всё стихло. Потом хлопнула входная дверь так, что показалось — дрогнули стены. Нина Петровна замерла.
Дверь в комнату приоткрылась. Вошёл Дмитрий. Варя тут же бросилась к нему. Он поднял дочь, крепко прижал, потом посмотрел на мать.
— Прости меня, мам. Пожалуйста. У меня будто пелена с глаз упала. Я вошёл… и услышал. Она сказала тебе такие вещи… И я…
Нина Петровна обняла сына.
— Ничего, Димочка. Я понимаю.
Дмитрий отстранился, провёл рукой по лицу, будто пытаясь стереть с себя всё пережитое.
— А я ничего не понимаю, сказал он глухо. Как я мог не видеть? Как я мог…
Потом он посмотрел на Варю и вдруг попытался улыбнуться.
— Знаешь что, доченька? Папа возьмёт отпуск. И мы втроём поедем отдыхать. Куда-нибудь подальше. Будем гулять, дышать, и всё будет хорошо.
— Да! Да! запрыгала Варя, будто в один миг вернулась прежняя радость.
Прошло полгода.
Нина Петровна и Варя гуляли в парке, когда навстречу снова попалась Зинаида.
— Здравствуй, Нина.
— Зиночка, здравствуй.
Они остановились, и в голосе Зинаиды прозвучало неловкое сожаление.
— Ты меня прости за тогдашние слова. Я наговорила…
Нина Петровна качнула головой.
— Это ты меня прости, Зин. Ты во всём оказалась права. Просто мы вовремя поняли, что Таня за человек. Она не успела нам навредить.
Они сели на скамейку. Варя бегала неподалёку, то останавливаясь у деревьев, то присматриваясь к птицам.
— Мы ездили отдыхать, продолжила Нина Петровна. И там Варя познакомилась с одной женщиной. Такая добрая, внимательная. Они вместе ракушки собирали, разговаривали, смеялись. Потом Варя сама привела её к нам знакомиться. И знаешь, Зин… Я почему-то чувствую, что у Димы с ней может сложиться. Варя от неё ни на шаг не отходила. Такая привязанность… Такая светлая дружба. И мне она тоже очень по душе.
Нина Петровна на секунду замолчала, словно выбирая слова.
— Я потом к Вале сходила, рассказала всё. И будто легче стало. Как будто она согласилась. Как будто дала своё молчаливое благословение. Теперь я уже не хожу на кладбище так часто. Я верю, Валя спокойна.
Она произнесла это тихо, но уверенно. И впервые за долгое время в её словах не было той давящей, бесконечной тяжести, с которой она жила все эти годы.
