— Это что, ужин? — Павел ткнул вилкой в остывший, сморщенный пельмень, лежащий на краю тарелки, словно это было дохлое насекомое. — Ты серьезно считаешь, что я должен этим питаться после рабочего дня?
Ирина медленно опустила тяжелую сумку с ноутбуком на пол. Плитка в прихожей отозвалась глухим стуком. Она только вошла, даже не успела снять пальто, а претензия уже висела в воздухе, плотная и душная, как запах дешевого теста и старого лука. На часах было девять вечера. Её рабочий день закончился сорок минут назад, когда она закрыла последний отчет, позволяющий им оплачивать эту самую квартиру, этот дизайнерский стол и даже эти несчастные пельмени категории «А», которые Паша сейчас брезгливо ковырял.
— В холодильнике есть творог, — ровно ответила она, стягивая шарф. Шею ломило от напряжения. — Или можешь сварить себе яйца. Я не заходила в магазин, у меня было совещание с регионами.
— Совещание, — передразнил Павел, откидываясь на спинку стула. Его лицо выражало смесь скуки и глубокого разочарования, будто ему подсунули фальшивую купюру вместо настоящей. — У тебя всегда совещания, Ира. А у меня желудок. И он, представь себе, требует нормальной, горячей еды. Домашней. А не этого полуфабрикатного суррогата, который ты швыряешь в кипяток, считая, что выполнила супружеский долг.
Ирина прошла на кухню, не разуваясь. Ей хотелось пить, просто стакан холодной воды, чтобы смыть привкус офисной пыли и начинающегося скандала. Она открыла кран. Вода ударила в металлическое дно раковины, разбрызгивая капли на столешницу. В раковине с утра стояла чашка с кофейным ободком и тарелка с присохшими крошками от бутерброда. Павел был дома с шести вечера. У него было три часа, чтобы помыть две вещи или сварить что-то сложнее пельменей. Но он ждал. Он копил голод как аргумент.
Павел проследил за её взглядом, направленным в раковину, и его губы скривились в торжествующей усмешке. Он ждал именно этого момента, чтобы выложить козырь, который, судя по всему, грел его карман весь вечер. Он встал, демонстративно отодвинул тарелку с пельменями так, что она звякнула о край стола, и посмотрел на жену взглядом прокурора, зачитывающего приговор рецидивисту.
— Мама говорит, что ты плохая хозяйка и совсем меня не бережешь! У Светы, маминой крестницы, всегда дома всё есть и всё это она делает сама, а мы едим полуфабрикаты! Я устал жить в этом бардаке. Я ухожу к Свете, она знает, как ухаживать за мужчиной, мама врать не станет! — бросил муж, глядя на немытую тарелку в раковине.
Ирина замерла со стаканом в руке. Вода перелилась через край и потекла по пальцам, холодная и отрезвляющая. Она медленно закрыла кран и повернулась к мужу. В его словах не было спонтанной злости, это была заученная, отрепетированная речь. Текст, написанный под диктовку, который он носил в голове, боясь расплескать, пока она не вернется.
— К Свете? — переспросила она. Голос звучал сухо, без эмоций. — Это к той, которая живет с двумя котами и мамой в двушке на окраине? К крестнице, которую Тамара Петровна ставит мне в пример последние пять лет?
— Не смей говорить о ней в таком тоне, — Павел повысил голос, но тут же одернул себя, возвращая маску оскорбленного достоинства. — Света — женщина. Настоящая. У неё, между прочим, тоже работа. Она бухгалтер. Но когда мы приезжали к маме, Света всегда привозила свои пироги. С капустой, с мясом. Горячие. А у тебя в холодильнике мышь повесилась. Ты думаешь, мужчине нужны твои отчеты? Твои премии? Мужчине нужен уют. Запах борща, а не вот это вот… — он обвел рукой стильную, но стерильную кухню, где на столешницах не было ни одной лишней баночки.
— Паша, ты ешь эти пельмени, потому что тебе лень нажать три кнопки в приложении доставки, — Ирина наконец сделала глоток воды. — Ты сидишь на стуле, который стоит сорок тысяч, в квартире, за которую я плачу ипотеку, и рассказываешь мне про пироги Светы? Ты серьезно сейчас?
— Опять ты про деньги! — Павел поморщился, словно от зубной боли. — Ты всё измеряешь деньгами. Это твоя главная проблема. Ты сухая, черствая, калькулятор в юбке. Мама права, ты уничтожаешь мою мужскую природу. Я чувствую себя здесь приживалкой, а не хозяином. А у Светы… У Светы я чувствую себя мужчиной. Она смотрит на меня с уважением. Она спрашивает, не дует ли мне, не устал ли я. А ты? «Я устала, свари яйца». Это не семья, Ира. Это сожительство двух менеджеров.
Он шагнул к ней, нависая, пытаясь подавить её своим физическим присутствием, но Ирина даже не пошевелилась. Она смотрела на него и видела не мужа, с которым прожила три года, а капризного мальчика, которому надоела сложная игрушка, и он захотел другую — мягкую, плюшевую и пахнущую ванилью.
— То есть, ты решил уйти к женщине, которую выбрала твоя мама, потому что я не мою за тобой тарелки и не пеку пироги после двенадцатичасового рабочего дня? — уточнила она, ставя стакан на стол. — Я правильно поняла суть претензии?
— Я ухожу туда, где меня ценят, — пафосно заявил Павел, расправляя плечи. — Где меня ждут с горячим ужином, а не с кислой миной. Где женщина понимает свое предназначение. Я достоин лучшего обслуживания, Ира. Да, именно обслуживания. Забота — это и есть обслуживание интересов любимого человека. А ты обслуживаешь только свои амбиции.
Он развернулся на пятках, довольный произведенным эффектом, и направился в спальню. Ирина осталась стоять на кухне. Запах остывших пельменей стал совсем невыносимым. Она посмотрела на тарелку в раковине. Засохший кетчуп на её краю напоминал кровавый след. Ей не было больно. Ей было брезгливо. Как будто она наступила в жвачку на асфальте. Она достала телефон, открыла банковское приложение и молча перевела взгляд на дверь спальни, откуда доносился шум открываемого шкафа.
В спальне царил хаос, но это был хаос избирательный, можно сказать — элитный. Чемодан лежал на кровати, раскрытый, словно хищная пасть, готовая поглотить всё самое ценное. Это был её чемодан, купленный для прошлогодней поездки в Дубай, прочный, легкий, с гарантией на десять лет. Павел методично, с пугающей хозяйственностью укладывал в него вещи.
Ирина прислонилась плечом к косяку двери, скрестив руки на груди. Она наблюдала за этим процессом с тем же чувством, с каким энтомолог смотрит на жука, катающего навозный шарик. Павел не хватал всё подряд. О нет, он проводил селекцию. В сторону Светы и её «настоящего уюта» отправлялись кашемировый джемпер, купленный Ириной на распродаже в Милане, две пары джинсов известного бренда и, конечно, костюм-тройка, в котором он ходил на корпоративы. Старые футболки для дачи и растянутые треники, в которых он любил лежать перед телевизором, оставались сиротливо висеть в шкафу.
— Ты смотришь на меня так, будто я краду серебряные ложки, — бросил Павел, не оборачиваясь. Он аккуратно разглаживал рукава рубашки, прежде чем положить её поверх брюк. — А я просто забираю то, что принадлежит мне по праву. То, в чем мне не стыдно будет выйти в люди.
— Этот костюм стоит половину твоей месячной зарплаты, Паша, — спокойно заметила Ирина. В её голосе не было упрека, только сухая констатация факта, как в налоговой декларации. — А туфли, которые ты уже упаковал в мешок, — вторую половину. Ты уверен, что Света, умеющая печь пироги, оценит итальянскую кожу? Или там принято ходить в таком к ужину с пельменями ручной лепки?
Павел резко выпрямился и повернулся к ней. В его руках была зажата вешалка. Лицо его пошло красными пятнами, но не от стыда, а от праведного гнева человека, которого посмели попрекнуть куском хлеба, пусть даже этот хлеб был намазан черной икрой.
— Ты опять за своё? — выплюнул он. — Деньги, бренды, чеки… Ты не способна мыслить другими категориями? Мама была права, когда говорила, что ты пытаешься меня купить. Ты обкладываешь меня дорогими вещами, как ватой, чтобы я не дёргался. Чтобы я молчал и был удобным аксессуаром к твоему успешному успеху. Но я не вещь, Ира. Я живой человек. И мне душно в твоем золотом аквариуме.
— Тебе не было душно, когда мы выбирали этот «аквариум», — парировала Ирина. — Тебе не было душно, когда я закрывала досрочные платежи, чтобы у тебя был кабинет для игр в приставку. Ты называл это «нашим уровнем». А теперь это стало клеткой?
— Это не забота! — перебил её Павел, швыряя в чемодан очередную рубашку. Теперь он уже не старался складывать аккуратно, движения стали рваными, нервными. — Это откуп! Ты затыкала мне рот подарками, чтобы не давать главного — тепла. Женского тепла. Знаешь, что сказала мама, когда увидела меня в прошлые выходные? Она заплакала. Она сказала: «Сынок, у тебя глаза побитой собаки. Ты глубоко несчастен, ты недолюблен, ты сохнешь рядом с ней». И она права. Я чувствую себя пустым местом в собственном доме.
Ирина усмехнулась. Сценарий был прописан гениально. Тамара Петровна, этот непризнанный драматург семейных трагедий, вложила в голову сына идеальную формулу: его паразитизм — это следствие её, Ирины, душевной черствости. Оказывается, мало работать по двенадцать часов и обеспечивать быт техникой. Нужно еще и создавать «атмосферу», в которой мужчина не будет чувствовать себя ущербным на фоне успешной жены.
— Значит, ты уходишь искать себя и свою мужскую гордость к женщине, которая живет на мамину пенсию и свою зарплату бухгалтера? — уточнила Ирина. — И ты планируешь делать это в моих рубашках? Это, по-твоему, мужской поступок?
— Это компенсация! — рявкнул Павел, захлопывая крышку чемодана. Молния заела, и он со злостью дернул собачку. — За три года жизни в эмоциональном вакууме. За то, что я терпел твои бесконечные звонки по вечерам. За то, что я чувствовал себя приживалкой. Я заслужил этот комфорт, Ира. Я терпел твои закидоны. А Света… Света примет меня любым. Даже голым. Но я не собираюсь приходить к ней как оборванец, чтобы доставить тебе удовольствие.
Он щелкнул замками чемодана. Звук прозвучал как выстрел стартового пистолета. Павел подхватил свою ношу — тяжелую, набитую вещами, купленными на деньги «плохой жены», — и направился к выходу из спальни. Ирине пришлось отступить в коридор, чтобы пропустить его. Он шел с высоко поднятой головой, таща за собой этот чемодан на колесиках, который вдруг показался Ирине удивительно похожим на самого Павла: дорогой, объемный, но абсолютно бесполезный, если его не катить за ручку.
— Ключи оставь на тумбочке, — сказала она ему в спину.
— Не волнуйся, — буркнул он, не останавливаясь. — Чужого мне не надо. Я забираю только своё достоинство.
Он докатил чемодан до прихожей и уже потянулся к куртке, когда дверной звонок разрезал вязкую атмосферу квартиры требовательной, настойчивой трелью. Это был не вежливый звонок курьера и не робкий сигнал соседки. Так звонят люди, которые считают, что имеют право входить без приглашения в любое время суток.
Павел замер, его лицо на секунду осветилось узнаванием, которое тут же сменилось выражением затравленного зверька. Это была не радость, не облегчение, а какой-то суеверный ужас школьника, который знает, что за дверью стоит директор, и избежать разговора уже не удастся. Звонок повторился — длинный, требовательный гудок, от которого, казалось, завибрировали даже идеально оштукатуренные стены прихожей. В этой настойчивости чувствовалась тяжелая рука человека, который не привык ждать и уж тем более — сомневаться в своевременности своего визита.
— Ты кого-то ждешь? — тихо спросила Ирина, хотя ответ уже начал формироваться в её голове, складываясь из мелких деталей этого абсурдного вечера: его отрепетированной речи, собранных вещей и бегающего взгляда.
Павел не ответил. Он вцепился в ручку чемодана так, словно это был его единственный якорь в начавшемся шторме. Его плечи, еще минуту назад расправленные в горделивой позе оскорбленного достоинства, теперь поникли. Весь лоск «мужчины, который уходит в лучшую жизнь» слетел с него, как позолота с дешевой бижутерии. Перед Ириной снова стоял тот самый Паша, который не мог выбрать галстук без одобрения и боялся звонить в ЖЭК, чтобы вызвать сантехника.
— Паша? — голос Ирины стал жестче. — Кто ломится в нашу квартиру в десять вечера? Или ты вызвал грузчиков, чтобы вынести и мебель, которую считаешь своей?
— Я… я не вызывал, — пробормотал он, но его глаза предательски скользнули в сторону двери. — Наверное, это ошибка. Или соседи. Не открывай.
Звонок зазвенел в третий раз, теперь уже не переставая, словно палец визитера приклеился к кнопке. К звуку добавился глухой, властный стук — били чем-то тяжелым, возможно, кулаком, а может, и сумкой. Это было уже не просто вторжение, это был штурм.
Ирина медленно выдохнула, чувствуя, как внутри разливается ледяное спокойствие. Ей стало вдруг смешно. Смешно от того, как Павел пытается сжаться, стать незаметным на фоне собственного чемодана. Смешно от того, что драма, которую он так старательно разыгрывал, рушится под натиском банальной бытовой реальности.
— Я не собираюсь стоять и слушать эту серенаду весь вечер, — сказала она, проходя мимо мужа.
Он дернулся было за ней, словно хотел схватить за руку, остановить, но в последний момент отдернул ладонь, испугавшись собственного порыва. Он остался стоять в центре прихожей, нелепый в своем дорогом пальто, застегнутом на все пуговицы в теплом помещении.
Ирина подошла к двери. Ей даже не нужно было смотреть в глазок, чтобы понять, кто стоит по ту сторону. У этого стиля «стучать так, чтобы слышал весь подъезд» был только один автор. Но она все же прильнула к оптике, просто чтобы убедиться, что интуиция её не подводит.
Рыбий глаз дверного глазка искажал перспективу, но ошибиться было невозможно. На лестничной площадке, заполняя собой, казалось, все пространство, стояла фигура в монументальном драповом пальто. Огромная меховая шапка, похожая на боярскую, нависала над бровями, придавая лицу выражение суровой решимости. Женщина по ту сторону двери не просто звонила — она вела осаду. Рядом с ней, у лифта, сиротливо жались пакеты, из которых торчало что-то домашнее, хозяйственное.
— Ну конечно, — прошептала Ирина, отстраняясь от двери. — Группа эвакуации прибыла. Операция «Спасение рядового Павла» в активной фазе.
Она обернулась к мужу. Тот стоял бледный, с капельками пота на лбу. Он прекрасно знал, кто там. Он знал это с самого начала, возможно, именно этот визит и был катализатором его сегодняшнего выступления. Он просто не рассчитал тайминг. Мама приехала слишком рано, не дав ему возможности уйти красиво, хлопнув дверью. Теперь ему предстояло уходить под конвоем.
— Ты знал, что она приедет, — это был не вопрос, а утверждение. — Ты не просто уходишь к Свете. Тебя забирают. Как просроченный заказ из пункта выдачи.
Павел открыл рот, чтобы возразить, придумать очередную ложь про самостоятельность и мужские решения, но очередной удар в дверь заглушил его жалкий лепет.
— Открывай, Ира! Я знаю, что вы дома! — донеслось с лестничной клетки приглушенно, но вполне отчетливо. Голос Тамары Петровны обладал удивительной пробивной способностью, игнорируя звукоизоляцию премиум-класса. — Не делайте вид, что вас нет! У Паши машина на парковке!
Ирина усмехнулась. Какой же это фарс. Она положила руку на замок. Металл холодил пальцы. Один поворот вертушка — и её жизнь, эта выстроенная, логичная, но такая утомительная в последнее время жизнь, окончательно изменится. Она не чувствовала страха. Только брезгливое любопытство исследователя, вскрывающего нарыв.
— Что ж, — произнесла она громко, глядя прямо в испуганные глаза мужа. — Не будем заставлять маму ждать на коврике. Это невежливо. Встречай подкрепление, Паша.
Она резко повернула замок и потянула тяжелую дверь на себя.
— Мама? — Павел распахнул дверь, и его голос, только что полный звенящей обиды, мгновенно сдулся, превратившись в блеяние нашкодившего школьника, за которым наконец-то пришли родители. — Ты зачем поднялась? Я же сказал, что сам спущусь.
Тамара Петровна не ответила. Она перешагнула порог квартиры так, словно это была зона боевых действий, требующая немедленной зачистки. В своем массивном драповом пальто и старомодной меховой шапке она напоминала ледокол, вгрызающийся в торосы чужого быта. Она не поздоровалась с Ириной. Для неё невестка была чем-то вроде неудачного предмета интерьера — досадной помехой, которую проще обойти, чем пытаться исправить.
— Я не могла ждать в машине, пока ты тут будешь сопли жевать, — отрезала она, окидывая прихожую цепким, рентгеновским взглядом. — Зная твою мягкотелость, она бы тебя ещё час уговаривала остаться. Но я вижу, ты собрался. Молодец. Чемодан хороший, вместительный. Надеюсь, ты не забыл тот серый кардиган? Светочке он очень нравится, она говорила, что он тебе к лицу.
Ирина молча наблюдала за этим вторжением. Ей даже не нужно было ничего говорить — пространство само сжималось от присутствия свекрови. Тамара Петровна прошла вглубь коридора, провела пальцем в перчатке по зеркальной поверхности шкафа-купе, демонстративно посмотрела на кончик пальца, хотя пыли там не было и быть не могло — клининг был вчера.
— Холодно у вас, — констатировала она, поежившись. — И пусто. Как в операционной. Ни души, ни запаха жилого. Вот у Светы заходишь — и сразу пахнет домом. Ванилью, тестом, жареным лучком. А здесь? — она шумно втянула носом воздух. — Офисом пахнет. Пластиком и равнодушием.
— Мы проветривали, мама, — буркнул Павел, придвигая чемодан ближе к выходу, словно баррикадируясь им. — Пойдем. Нечего тут обсуждать.
Но Тамара Петровна не собиралась уходить без финальной инспекции. Ей нужно было убедиться, что «ад», из которого она спасает сына, действительно так ужасен, как она себе придумала. Она шагнула на кухню, где на столе всё так же стоял стакан Ирины и лежала злополучная вилка. Свекровь подошла к холодильнику и рывком открыла дверцу.
— Господи, — выдохнула она с театральным ужасом, глядя на полки, заставленные контейнерами с полезной едой, овощами и йогуртами. — Паша, ты посмотри! Тут же мужчине зубы положить на полку можно. Трава, какая-то слизь в банках… Где мясо? Где суп? Где нормальная, человеческая котлета? Неудивительно, что у тебя гастрит обострился. Тебя здесь просто морили голодом. Планомерно уничтожали твое здоровье.
Ирина, до этого момента хранившая ледяное молчание, медленно подошла к кухонному острову. В ней что-то щелкнуло. Усталость отступила, уступив место холодной, кристальной ясности. Она смотрела на этих двоих — на взрослого мужчину, прячущегося за спину матери, и на женщину, которая считала гиперопеку любовью, — и видела не родственников, а какой-то гротескный симбиоз.
— Тамара Петровна, закройте холодильник, вы его размораживаете, — спокойно произнесла Ирина. Голос её звучал тихо, но так властно, что свекровь от неожиданности хлопнула дверцей. — И давайте проясним ситуацию. Паша уходит не потому, что здесь голодно. В доставке из ресторана, которой мы пользуемся, калорийность рассчитана идеально. Он уходит, потому что ему нужна не жена, а вторая мама. Только помоложе и с функцией полового партнера.
— Как ты смеешь?! — задохнулась Тамара Петровна, лицо её пошло багровыми пятнами, сливаясь с цветом шапки. — Ты… ты просто завидуешь! Ты сухая, бесплодная карьеристка! Света — святая женщина, она его любит! Она уже стол накрыла, ждет, волнуется. Пирог с рыбой испекла, его любимый. А ты? Ты даже чаю не предложила, стоишь тут, как надзиратель!
— А зачем мне предлагать чай людям, которые меня презирают? — Ирина склонила голову набок, разглядывая свекровь с научным интересом. — Вы ведь, Тамара Петровна, никогда не хотели, чтобы Паша вырос. Вам не нужен успешный сын, вам нужен вечный ребенок, которого можно кормить с ложечки и контролировать. Я три года мешала вам играть в куклы. Я заставляла его принимать решения, брать ответственность, зарабатывать, в конце концов. И вам это было поперек горла.
Павел дернулся было вперед, сжав кулаки, но мать властным жестом остановила его, выставив руку в кожаной перчатке.
— Не слушай её, сынок, — прошипела она, глядя на Ирину с нескрываемой ненавистью. — Это яд. Она брызжет ядом, потому что понимает: она проиграла. Женщина, которая не умеет создавать уют, — это не женщина. Это ошибка природы. Света — вот твой идеал. Она мягкая, покладистая, у неё дом — полная чаша, несмотря на скромную зарплату. Она умеет кроить бюджет так, что и на столе густо, и в доме чисто. А эта… — она пренебрежительно махнула рукой в сторону Ирины, — зарабатывает миллионы, а мужа кормит суррогатом. Тьфу!
— «Кроить бюджет», — задумчиво повторила Ирина, пробуя слова на вкус. — Какое точное определение. Знаете, Паша, я ведь даже рада за Свету. Наконец-то у неё появится питомец, о котором она мечтала. Большой, прожорливый, требующий ухода. Вы идеально подходите друг другу: одной нужно быть жертвенной спасительницей, чтобы чувствовать свою значимость, а другому нужен паразит, на котором можно ехать, свесив ножки.
— Замолчи! — взвизгнул Павел. Его лицо перекосило. — Ты унижаешь не меня, ты унижаешь себя! Света знает, как ухаживать за мужчиной! Мама врать не станет! Она видит людей насквозь. А ты видишь только свои графики и отчеты. Я ухожу в мир, где меня будут носить на руках!
— В мир, где тебя будут обслуживать, — поправила Ирина жестко. — Называй вещи своими именами. Ты ищешь не любви, Паша. Ты ищешь сервис. Бесплатный, круглосуточный сервис «всё включено». Только помни: бесплатный сыр бывает только в мышеловке. И платой за эти пироги будет твоя полная, окончательная деградация.
В кухне повисла тяжелая пауза. Тамара Петровна тяжело дышала, раздувая ноздри. Она поняла, что привычные манипуляции здесь не работают. Ирина не плакала, не оправдывалась, не пыталась удержать «сокровище». Она просто вскрывала их гнойник скальпелем правды, и это было невыносимо больно.
— Пойдем, Пашенька, — голос матери дрогнул, став вдруг приторно-ласковым, но в глазах стоял холодный блеск. — Не будем дышать этим отравленным воздухом. Светочка уже звонила, пирог стынет. Пусть она остается здесь, со своим евроремонтом и своей пустотой. Бог её накажет. Одиночеством накажет.
Она развернулась, шаркнув подошвами по дорогому керамограниту, и потянула сына за рукав, как маленького. И Павел, этот тридцатилетний мужчина в костюме за тысячу долларов, послушно пошел за ней, сгорбившись, мгновенно потеряв весь свой лоск и превратившись в тень собственной матери.
Ирина смотрела им вслед. Ей оставалось сделать только одно. Последний штрих, который превратит этот фарс в законченную пьесу. Она знала, что сказать напоследок, чтобы этот «уход в лучшую жизнь» не казался им таким уж сладким триумфом.
— Стойте, — голос Ирины прозвучал не громко, но хлестко, как удар линейкой по столу. — Я чуть не забыла передать техническую документацию. Вы же забираете ценный актив, нужно знать правила эксплуатации, иначе он сломается через неделю.
Павел застыл, уже взявшись за ручку входной двери. Тамара Петровна, похожая на рассерженную наседку, развернулась всем корпусом, готовая защищать свое дитя от последних нападок. Но Ирина не нападала. Она подошла к комоду в прихожей, открыла ящик и достала блистер с таблетками, небрежно кинув его поверх чемодана, который Павел сжимал побелевшими пальцами.
— Это «Нексиум», Тамара Петровна. Запишите название. У Пашеньки эрозивный гастрит, о котором он предпочитает забывать, когда видит жирное. Ваши пироги со сливочным маслом и жареная свинина, которой так славится Света, отправят его в гастроэнтерологию дня через три. Курс лечения стоит около семи тысяч в месяц. Надеюсь, у Светы хорошая страховка?
— Ты мелочная дрянь! — выплюнула свекровь, но глаза её забегали, судорожно фиксируя название лекарства. — Попрекаешь здоровьем? У Светочки всё домашнее, натуральное, от этого не болеют! Это от твоей химии у него желудок скрутило!
— Конечно, — кивнула Ирина, продолжая методичный расстрел фактами. — Далее. Спина. Ортопедический матрас, на котором мы спим, стоит двести тысяч. Если у Светы диван-книжка родом из девяностых, готовьтесь к тому, что Паша будет ныть каждое утро и требовать массаж. Курс массажа — тридцать тысяч. Я оплачивала его раз в полгода. Теперь это, видимо, будет делать Света своими «золотыми» руками бухгалтера.
Павел побагровел. Ему было невыносимо слышать, как его разбирают на запчасти, озвучивая ценник каждой детали. Он попытался открыть рот, чтобы прервать этот унизительный аудит, но Ирина не дала ему шанса.
— И самое главное, Паша. Кредит на твою машину. — Она улыбнулась, но улыбка эта была острее бритвы. — Ты, кажется, забыл, что он оформлен на тебя, но платила я? Двадцать восемь тысяч в месяц. Платеж пятого числа. Не пропусти, банк пени начисляет быстро. С учетом зарплаты Светы и твоих алиментов на красивую жизнь, вам придется выбирать: или заправлять машину, или покупать муку для пирогов.
— Я сам в состоянии оплатить свои счета! — заорал Павел, и голос его сорвался на визг. Он выглядел жалко в этом дорогом пальто, с чемоданом, набитым вещами, которые он не мог себе позволить. — Ты думаешь, без твоих денег я сдохну? Да я расцвету! Я найду другую работу, где меня оценят!
— Ты ищешь её три года, Паша, — холодно напомнила Ирина. — А пока ты «ищешь себя», ты живешь за чужой счет. И еще момент, Тамара Петровна. У вашего сына аллергия на дешевые порошки и синтетику. Он начинает чесаться. Так что передайте Свете: только гипоаллергенные средства премиум-класса. Иначе «мужская сила», о которой вы так печетесь, будет занята расчесыванием сыпи, а не ублажением новой хозяйки.
Тамара Петровна шагнула к Ирине, трясясь от бешенства. Её лицо перекосило, губы дрожали. Казалось, она сейчас плюнет невестке в лицо.
— Ты не женщина… — прошипела она, брызгая слюной. — Ты калькулятор! Ты сухарь! Ты никогда не будешь счастлива, слышишь? Ты сгниешь в этой квартире одна, со своими деньгами! А мой сын будет жить в любви! Мы сейчас уедем, и ноги нашей здесь не будет! Света ему ноги мыть будет и воду пить, потому что он мужик! А ты — пустое место!
— Забирайте, — Ирина сделала приглашающий жест рукой в сторону двери. — Товар обмену и возврату не подлежит. Гарантийный срок истек. И, Паша, ключи. Положи на тумбочку. Я сменю замки завтра, но не хочу, чтобы ты даже случайно подумал вернуться, когда поймешь, что любовь Светы заканчивается там, где начинаются финансовые проблемы.
Павел с грохотом швырнул связку ключей на деревянную поверхность. Металл ударился о дерево, оставив вмятину — последний след его пребывания в этом доме.
— Пошла ты, — бросил он, глядя на жену с чистой, незамутненной ненавистью. — Я жалею о каждом дне, потраченном на тебя. Ты мертвая внутри. У тебя вместо сердца — банковский счет. Пойдем, мама. Здесь воняет гнилью.
Они вывалились на лестничную площадку. Тамара Петровна что-то громко приговаривала, успокаивая сыночка, обещая ему райскую жизнь, где его будут ценить просто за факт наличия штанов. Павел тащил чемодан, колесики которого жалобно гремели по плитке подъезда, словно скулили.
Ирина не стала ждать, пока они вызовут лифт. Она твердой рукой закрыла дверь. Щелчок замка прозвучал в тишине квартиры как финальный аккорд. Она прислонилась спиной к прохладному металлу двери и закрыла глаза.
Тишина. Никакого бубнежа телевизора, никаких претензий, никакого запаха грязных носков и дешевых сигарет, которые Павел тайком курил на балконе. Воздух в квартире вдруг стал чистым и прозрачным.
Она прошла на кухню. В раковине всё так же сиротливо лежала тарелка с засохшим кетчупом. Ирина взяла её, подержала секунду в руках и с размаху швырнула в мусорное ведро. Вместе с вилкой. Мыть это она не собиралась. Это было наследие прошлой жизни, которому место на свалке.
Она достала телефон, открыла приложение доставки еды и выбрала самый дорогой сет роллов и бутылку вина. Сегодня она праздновала. Это был не развод. Это было избавление от балласта, который тянул её на дно.
— Алиса, — громко сказала она в пустоту умного дома. — Включи музыку. Что-нибудь энергичное.
Через секунду комнату наполнили басы. Ирина налила себе остатки воды в чистый стакан и впервые за вечер искренне, широко улыбнулась. Завтра она сменит замки, выставит квартиру на продажу и купит новую. Без памяти. Без пельменей. И без Павла…
