— Ты ключи забыл дома, что ли? — спросила Аня в пустоту, наваливаясь плечом на дверь.
Замок поддался легко, привычные два оборота, но сама дверь, приоткрывшись на жалкие тридцать сантиметров, с глухим стуком уперлась во что-то твердое и массивное. Аня чертыхнулась. Чемодан на колесиках, верный спутник ее трехдневной командировки в сырой и ветреный Петербург, сейчас казался неподъемной гирей. Она мечтала только о горячем душе, бокале вина и возможности вытянуть ноги на любимом диване. Но квартира, похоже, решила держать оборону.
Аня просунула руку в образовавшуюся щель, нащупывая выключатель. Щелчок — и прихожую залил свет, но вместо привычного просторного коридора с зеркалом во весь рост она увидела заднюю стенку старого комода. Того самого, который еще вчера утром мирно стоял в спальне и хранил постельное белье. Теперь он баррикадировал вход, словно они готовились к зомби-апокалипсису.
— Андрей! — крикнула она, пытаясь протиснуться боком, втягивая живот и обдирая пуговицы пальто о шершавое ДСП. — Андрей, ты дома? Что здесь происходит? Нас ограбили и грабители застряли на выходе?
Из глубины квартиры, откуда-то из-за завалов, донесся звук работающего телевизора и шарканье тапочек. Аня наконец просочилась внутрь, рывком втянула за собой чемодан, поцарапав им полировку комода, и замерла.
Прихожая исчезла. На её месте был склад. Вешалка для одежды была задвинута в угол, а проход в гостиную сузился до узкой тропинки, с одной стороны ограниченной обувной полкой, воздвигнутой на попа, а с другой — стопками книг, вытряхнутыми из стеллажа.
Андрей вышел навстречу, жуя бутерброд. Он был в домашних трениках и футболке, спокойный, даже какой-то просветленный, будто не замечал царящего вокруг хаоса.
— О, приехала, — он проглотил кусок и вытер руки о штаны. — А я думал, ты позже будешь. Поезд задержали?
— Андрей, — Аня медленно выдохнула, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Почему комод из спальни стоит у входной двери? Почему я должна просачиваться в собственный дом, как жидкий терминатор? Мы переезжаем? Ты проиграл квартиру в карты?
Муж посмотрел на неё с снисходительной улыбкой, какой обычно смотрят на неразумных детей или безнадежно больных.
— Никто никуда не переезжает. Мы просто оптимизировали пространство. Мама заходила, пока тебя не было. У неё ключи же есть, помнишь? Она принесла специальный компас, какую-то сетку Багуа наложила на план квартиры. Оказалось, мы жили в энергетической яме, Ань. Полный застой ци.
Аня разулась, перешагивая через стопку энциклопедий, и прошла в гостиную. То, что она увидела, заставило её на секунду забыть, как дышать.
Комната, раньше светлая и просторная, превратилась в лабиринт Минотавра, построенный сумасшедшим архитектором. Огромный платяной шкаф, который раньше скромно стоял у стены в спальне, теперь возвышался ровно посередине гостиной, разрезая пространство пополам. Он стоял поперек, перекрывая поток света от окна и создавая за собой темную, мрачную зону отчуждения.
Диван, её любимый угловой диван, был развернут спинкой к телевизору и лицом к стене, на которой не было ничего, кроме обоев. Журнальный столик был загнан на шкаф (!), а кресла стояли друг напротив друга в проходе на кухню, так что пройти там можно было только боком.
— Андрей… — Аня провела рукой по лицу, надеясь, что это галлюцинация от усталости. — Ты понимаешь, что шкаф перекрыл свет? Что диван смотрит в стену? Как мы будем смотреть кино? Как мы будем здесь жить? Это же бред сумасшедшего.
Андрей перестал жевать. Его лицо мгновенно отвердело, благодушие слетело, уступив место раздражению. Он шагнул к ней, вставая между ней и шкафом, словно защищая святыню.
— Мама переставила мебель, потому что так циркулирует энергия! Ты вечно ноешь, что у тебя голова болит, вот мама и решила проблему по фэн-шую! Не смей двигать диван обратно! Этот шкаф теперь будет стоять посреди комнаты, потому что мама так сказала! Ты должна в ноги ей поклониться за заботу, а не устраивать скандал! В этом доме будет так, как сказала мама!
Аня смотрела на мужа и видела перед собой совершенно чужого человека. В его взгляде не было ни капли сомнения, ни тени иронии. Он искренне верил, что баррикада из комода и шкаф-монолит посреди зала — это благо.
— Поклониться? — переспросила она тихо, чувствуя, как внутри закипает холодная, злая решимость. — За то, что я не могу войти в квартиру? За то, что мой дом превратили в полосу препятствий? Андрей, ты серьезно сейчас? Шкаф стоит посреди комнаты не по фэншую, а по идиотизму.
— Не смей оскорблять маму! — рявкнул Андрей, и его голос эхом отразился от неправильно стоящей мебели. — Она спину надорвала, пока мы это двигали! Она хотела как лучше! А ты только и можешь, что критиковать. Сама палец о палец не ударила, чтобы в доме уют создать, только на работе своей пропадаешь. А мама пришла и сделала!
Аня обошла его и подошла к дивану. Она взялась за край, намереваясь хотя бы развернуть его, чтобы сесть.
— Не трогай! — взвизгнул Андрей, хватая её за руку. Его пальцы больно впились в её запястье. — Я сказал — не трогай! Ты нарушишь потоки! Мама сказала, что если диван сдвинуть хоть на сантиметр, денежный канал закроется навсегда!
— У нас денежный канал закроется, если ты сейчас же не отпустишь мою руку, — процедила Аня, глядя на его побелевшие костяшки. — Потому что я перестану оплачивать этот цирк.
Она вырвала руку. Андрей отступил, но не ушел. Он встал в боевую стойку возле проклятого шкафа, всем своим видом показывая: битва только начинается. В квартире пахло пылью, поднятой во время великого переселения мебели, и затхлостью. Аня поняла, что долгожданный отдых отменяется. Вместо этого ей предстояла война с ветряными мельницами, которые её свекровь расставила по всей квартире, руководствуясь картой звездного неба и старческим маразмом.
Аня сбросила туфли, чувствуя, как гудят отекшие после поезда ноги, и сделала еще один шаг к дивану. Ей было плевать на потоки ци, на сетку Багуа и на то, что сейчас творится в голове у её мужа. Ей просто нужно было сесть. Но сесть на диван в его нынешнем положении означало упереться коленями в стену и созерцать бежевые обои с расстояния вытянутой руки. Это было унизительно. Это было ненормально.
Она ухватилась за подлокотник, намереваясь развернуть тяжелую конструкцию хотя бы на сорок пять градусов. Мышцы спины напряглись, диван жалобно скрипнул пружинами, но сдвинулся лишь на пару сантиметров.
— Я сказал — не трогай! — Андрей подлетел к ней в два прыжка. Он не просто остановил её, он с силой ударил по её рукам, сбивая их с обивки, словно она касалась оголенного провода. — Ты что, глухая?!
Аня отшатнулась, потирая ударенное запястье. Боль была резкой, но обида жгла сильнее. Она посмотрела на мужа, и в груди сжался ледяной ком. Раньше он мог ворчать, мог спорить, но он никогда не применял силу, чтобы защитить мебель.
— Ты ударил меня, — тихо произнесла она. — Из-за дивана? Андрей, ты сейчас серьезно защищаешь право дивана смотреть в стену, применяя силу к жене?
— Я защищаю наш дом от твоего разрушительного влияния! — выплюнул он, тяжело дыша. Его лицо покраснело, глаза лихорадочно блестели. Он встал между ней и мебелью, расставив руки, как вратарь, готовый ловить мяч. — Ты вечно всё портишь! Ты не понимаешь, как это важно. Мама объяснила: когда мы сидим лицом к телевизору, мы впитываем негатив. А стена — это стабильность. Это заземление!
— Заземление?! — Аня почувствовала, как истерический смешок подкатывает к горлу. — Андрей, это несущая бетонная стена! Какое, к черту, заземление? Мы живем на седьмом этаже! Ты хочешь, чтобы я приходила с работы и пялилась в обои? Это твоя идея отдыха?
— Это идея гармонии! — рявкнул он. — Ты посмотри, как стало просторно!
Аня огляделась. Простор? Огромный шкаф, перегородивший комнату по диагонали, создавал ощущение, что они находятся в мебельном складе во время инвентаризации. Тумба под телевизор теперь стояла в углу, причем телевизор был развернут экраном к окну, чтобы «не отражать плохую энергию улицы». Кресла загораживали проход на кухню, превращая путь за стаканом воды в полосу препятствий.
— Просторно? — переспросила она, обводя рукой этот хаос. — Андрей, мы в лабиринте. Я не могу пройти к окну, не ободрав бок о шкаф. Я не могу сесть, не упершись лбом в стену. Это не гармония, это сумасшедший дом. Давай двигать обратно. Сейчас же.
Она снова потянулась к дивану, но Андрей толкнул её в плечо. Не сильно, но достаточно, чтобы она потеряла равновесие и отступила на шаг назад, наступив на какой-то твердый предмет, валявшийся на полу.
— Не смей! — его голос сорвался на визг. — Мама три часа высчитывала эти углы! Она с компасом ползала! Она сказала, что наша старая расстановка высасывала из нас жизнь. Поэтому ты вечно уставшая, поэтому у нас денег вечно не хватает. Все беды от того, что кровать стояла изголовьем на север, а диван блокировал поток богатства!
— У нас денег не хватает, потому что ты три месяца ищешь «достойную» работу, а живем мы на мою зарплату! — Аня не выдержала. — И я уставшая, потому что пашу за двоих, а не из-за того, куда смотрит диван!
Слова повисли в воздухе, тяжелые и липкие. Андрей замер. Упоминание о деньгах и работе всегда было для него больной темой, но сейчас, подкрепленный «магической защитой» матери, он воспринял это не как упрек, а как подтверждение своей правоты.
— Вот видишь! — торжествующе воскликнул он, тыча в неё пальцем. — Вот он, негатив! Ты только пришла, а уже ядом брызжешь. Это всё потому, что ты не хочешь принять перемены. Ты закостенела в своем негативе. Мама была права. Она говорила, что ты будешь сопротивляться. Что ты не поймешь.
Он подошел к шкафу-монолиту и с любовью погладил его полированный бок.
— Этот шкаф теперь — ось нашей квартиры. Он концентрирует энергию ци и распределяет её по зонам. Мама сказала, что если он будет стоять здесь, я найду работу в течение месяца. А ты хочешь всё разрушить! Ты хочешь, чтобы я остался неудачником!
Аня смотрела на него и чувствовала, как реальность расплывается. Взрослый, тридцатилетний мужчина, с высшим образованием, стоит посреди разгромленной квартиры, гладит шкаф и верит, что перестановка мебели решит его карьерные проблемы. Это было страшнее, чем измена. Это была полная, тотальная деградация.
— Андрей, — сказала она очень тихо, стараясь говорить медленно, как с буйнопомешанным. — Шкаф не ищет работу. Работу ищут люди. Пожалуйста, давай просто поставим диван нормально. Я хочу сесть. Я устала. У меня гудят ноги. Я хочу чаю. Я не хочу смотреть в стену.
— Хочешь сесть — садись на пол, — отрезал Андрей, скрестив руки на груди. В его позе была монументальная уверенность фанатика. — Пол — это лучшая связь с землей. А диван останется так. И шкаф тоже. И если тебе не нравится мамин вкус и её забота о нас, то можешь спать на коврике в прихожей. Там, кстати, тоже зона богатства, так что тебе полезно будет.
Аня судорожно вздохнула. Воздух в комнате был спертым — из-за перестановки стало невозможно нормально открыть балконную дверь. Она поняла, что физически не сможет сдвинуть этот чертов диван, пока Андрей стоит рядом. Он был сильнее, и он был заряжен безумной энергией своей матери.
Она опустила руки. Битва за диван была проиграна, но война только начиналась. Аня шагнула в сторону, обходя мужа по дуге, стараясь не задеть его, словно он был заразным, и направилась к тому месту, где раньше висели шторы, надеясь хотя бы открыть форточку. Но тут её взгляд зацепился за стены. Они были девственно чистыми. Пустыми.
— Андрей, — её голос дрогнул, но не от слез, а от предчувствия новой беды. — А где… где мои картины? Где пейзаж, который я привезла из Италии? Где мой натюрморт, который я писала полгода?
Она обернулась. Андрей стоял у своего любимого шкафа и улыбался. Улыбка была кривой, злой и до тошноты самодовольной.
— А, эти? — небрежно бросил он. — Пылесборники. Мама сказала, они перекрывали каналы. Особенно та мазня с лимонами. Сплошная кислая энергетика. Мы от них избавились.
Внутри у Ани что-то оборвалось. Глухо, как струна на старой гитаре. Это были не просто вещи. Это была часть её души, то немногое, что делало эту бетонную коробку её домом. И теперь этого не было.
Слова «мы от них избавились» повисли в гулкой, лишенной текстиля комнате, как удар хлыста. Аня медленно перевела взгляд с довольного лица мужа на стену, где еще три дня назад висел её любимый пейзаж — узкая улочка Тосканы, залитая солнцем. Она помнила каждый мазок на этом холсте, помнила, как выбирала раму из темного дерева, чтобы подчеркнуть теплые тона охры. Теперь там торчал сиротливый гвоздь, окруженный едва заметным прямоугольником более светлых обоев.
— Что значит «избавились»? — переспросила она, чувствуя, как внутри разрастается ледяная пустота. Голос её звучал глухо, отражаясь от голых стен. — Андрей, где мои картины? Где шторы? Почему эхо гуляет так, будто мы в пещере?
Андрей фыркнул, отходя от своего драгоценного шкафа и плюхаясь на развернутый к стене диван. Он закинул руки за голову, всем своим видом демонстрируя расслабленность хозяина положения.
— В гараже они, — лениво бросил он, глядя в бежевые обои перед собой. — Мама всё собрала в мешки. Сказала, пусть там полежат, проветрятся. А лучше вообще на помойку вынести. Особенно ту мазню с лимонами. Ты хоть знаешь, что кислые фрукты на стене провоцируют ссоры и окисляют отношения? Мама сказала, от неё у нас в доме вечно атмосфера скисшего молока.
Аня почувствовала, как к горлу подкатывает тошнота. «Мазня с лимонами» была её дипломной работой в художественной школе, картиной, в которую она вложила душу и три месяца кропотливого труда. Она висела над их обеденным столом пять лет. И всё это время Андрей ел под ней суп, не жалуясь на «окисление».
— В гараже… — повторила она, представляя, как холсты, написанные маслом, лежат в сыром, неотапливаемом боксе, сваленные в кучу вместе со старой зимней резиной и банками с краской. — Ты понимаешь, что там сыро? Что перепады температуры уничтожат холст за неделю? Ты хоть понимаешь, сколько они стоили?
— Ой, да не начинай ты про деньги! — Андрей резко сел, поморщившись. — Вечно ты всё переводишь в бабки. Духовности в тебе — ноль. Мама спасает нашу семью, чистит карму дома, а ты трясешься над какими-то раскрасками. Кому они нужны? Ты хоть одну продала? Нет. Значит, это мусор. Энергетический и физический.
Он встал и подошел к окну. Точнее, к тому месту, где окно выглядывало из-за боковой стенки шкафа. Стекло было черным и пустым. Ни тюля, ни плотных портьер, которые Аня выбирала неделю, чтобы они идеально сочетались с цветом стен.
— И шторы твои — пылесборники, — продолжил он, постукивая пальцем по подоконнику. — Они свет блокировали. Энергия солнца должна беспрепятственно проникать в жилище. Мама сказала, что мы как кроты жили. Теперь вот — светло, просторно, воздух ходит.
— Воздух ходит? — Аня обвела взглядом комнату. — Андрей, мы на седьмом этаже. Напротив — дом с окнами. Мы теперь как в аквариуме. Любой может заглянуть и увидеть, как ты сидишь на диване и пялишься в стену. Это не простор, это эксгибиционизм.
— Пусть смотрят! — гаркнул он, поворачиваясь к ней. Его лицо исказилось злобой. — Нам скрывать нечего! У честных людей штор не бывает! А ты вечно хочешь спрятаться, закрыться, отгородиться от мира. Вот поэтому у тебя и карьера не прёт, и с мамой моей ты общий язык найти не можешь. Потому что ты закрытая! А мама открыла нам чакры дома!
Аня смотрела на него и не узнавала. Три дня. Ей не было всего три дня. За это время её муж, взрослый, казалось бы, адекватный мужчина, превратился в рупор безумных идей своей матери. Он не просто повторял её слова — он верил в них с фанатизмом неофита. Он готов был уничтожить её вещи, её труд, её уют ради одобрительного кивка мамы.
— Андрей, — сказала она жестко, делая шаг к нему. — Дай мне ключи от гаража. Я сейчас же поеду и заберу свои вещи. Если они испорчены, если хоть одна рама поцарапана…
— Никуда ты не поедешь, — перебил он её, и на губах его заиграла гадкая ухмылка. — Ключи у мамы. Она их забрала, чтобы ты не натащила обратно этот хлам. Сказала: «Пусть Анечка поживет в чистоте неделю, прочувствует разницу». Так что расслабься. Вдохни полной грудью. Чувствуешь, как легко дышится без твоих тряпок?
Аня замерла. Ключи у свекрови. Вещи в заложниках. Квартира превращена в склад. Муж стоит перед ней, расставив ноги, и смотрит с вызовом, ожидая истерики, слез, мольбы. Он ждал, что она сломается, признает поражение перед «вековой мудростью» его матери.
Но вместо слез пришла ясность. Холодная, злая, кристальная ясность. Она вдруг увидела всё происходящее не как нелепую ссору, а как диагноз. Это не лечится. Это не исправить разговорами. Её дом изнасиловали. Её пространство выпотрошили, выкинув всё, что составляло её личность, и заменили на пустоту и шкаф поперек комнаты.
— Значит, ключи у мамы… — медленно произнесла Аня. — И картины мои — мусор. И шторы — пылесборники. И я, получается, тоже тут лишний элемент, который мешает циркуляции вашей драгоценной энергии.
— Ну, зачем ты утрируешь? — Андрей закатил глаза, явно довольный тем, что она не кричит. — Ты просто должна понять: мама хочет как лучше. Она жизнь прожила, она знает. Тебе просто надо смириться и принять новые правила. В этом доме будет так, как сказала мама, потому что её решения приносят пользу. А твои «дизайнерские» штучки только деньги тянут.
Он подошел к ней вплотную, нарушая личное пространство, и положил руку ей на плечо. Тяжелую, влажную ладонь.
— Ань, ну хватит дуться. Посмотри объективно. Шкаф отлично зонирует пространство. Отделяет зону отдыха от рабочей. Ну и что, что он посреди комнаты? Зато оригинально. Ни у кого так нет. Мама — гений планировки.
Аня сбросила его руку резким движением плеча. Ей стало противно от его прикосновения, словно к ней прикоснулась не рука мужа, а склизкое щупальце.
— Зона отдыха? — переспросила она, глядя на диван, упертый в стену. — Ты называешь это зоной отдыха? Сидеть и смотреть на обои — это отдых для умалишенных, Андрей. И знаешь что? Ты прав. Энергия здесь действительно застоялась. Только дело не в мебели. И не в картинах.
Она развернулась и пошла в спальню. Там, в единственном месте, куда еще не добралась рука «гения планировки» (если не считать украденного комода), лежал её чемодан. Она еще не разбирала его. И это было очень кстати.
— Ты куда? — крикнул Андрей ей вслед. — Мы еще не договорили! Я тебе не разрешал уходить! Мама сказала, нам надо провести ритуал очищения со свечкой, пока ты не нанесла негатива с дороги!
Аня не ответила. Она вошла в спальню. Кровать стояла на месте, но покрывало было другое — старое, колючее, шерстяное одеяло в красную клетку, которое свекровь подарила им на свадьбу и которое Аня спрятала в самый дальний угол антресоли. Теперь оно победно лежало на супружеском ложе, символизируя полную капитуляцию здравого смысла.
На тумбочке не было её книг. Не было крема для рук. Не было фотографии, где они с Андреем смеются на берегу моря. Поверхность была девственно пустой, если не считать маленькой, дешевой пластиковой жабы с монеткой во рту, которая сидела ровно посередине и смотрела на Аню выпученными глазами.
— Ритуал очищения… — прошептала Аня, глядя на жабу. — Обязательно, Андрей. Прямо сейчас и проведем.
Она схватила жабу и сжала её в кулаке так, что пластик хрустнул. Гнев, который она сдерживала всё это время, перестал быть горячим. Он стал ледяным, расчетливым и абсолютно безжалостным. Точка невозврата была пройдена в тот момент, когда она узнала, что её картины гниют в гараже. Теперь оставалось только одно — финальный аккорд. И он должен был быть таким, чтобы эта «энергия» запомнилась Андрею на всю оставшуюся жизнь.
Аня вышла из спальни, сжимая в руке остатки пластиковой жабы. Её шаги по голому ламинату гулко отдавались в пустой квартире, похожей теперь на заброшенный вокзал. Она остановилась в проеме гостиной, глядя на мужа, который так и сидел на диване, уставившись в стену. Рядом с ним на полу валялся пульт от телевизора, который теперь был бесполезен, так как экран смотрел в окно.
— Ты закончила свои истерики? — спросил Андрей, не поворачивая головы. В его голосе звучала ленивая, тягучая уверенность человека, который считает, что одержал верх. — Надеюсь, ты помолилась на удачу? Мама сказала, жабу надо гладить по спинке три раза в день.
Аня разжала кулак. Осколки дешевого китайского пластика и погнутая монетка с звяканьем посыпались на пол. Андрей вздрогнул и резко обернулся. Его глаза расширились, когда он увидел останки денежного талисмана.
— Ты… ты что наделала?! — взвизгнул он, вскакивая с дивана. — Ты разбила жабу?! Ты хоть понимаешь, что ты натворила? Ты перекрыла нам финансовый поток! Теперь денег не будет вообще! Ты прокляла этот дом!
— Денег не будет, Андрей, это правда, — ледяным тоном ответила Аня. — Но не из-за жабы. А потому что финансовый поток в этой квартире — это я. И я только что перекрыла кран.
Она подошла к тумбочке в прихожей, где лежала барсетка мужа. Андрей, всё еще находясь в шоке от гибели жабы, не сразу понял её маневр.
— Что ты делаешь? А ну положи! — он дернулся к ней, но путь ему преградил тот самый исполинский шкаф. В узком проходе, который они оставили для «циркуляции», Андрей зацепился плечом за угол и зашипел от боли. Ирония ситуации была великолепна: баррикады, выстроенные против негатива, теперь работали против него самого.
Аня, не спеша, достала из барсетки бумажник. Вытащила банковскую карту — дополнительную, привязанную к её счету.
— Эту карту я блокирую прямо сейчас, — она достала телефон и нажала пару кнопок в приложении. — А это… — она вытряхнула из отделения пару купюр, — это тебе на проезд. До мамы.
— Ты не посмеешь! — заорал Андрей, пытаясь протиснуться между креслом и стеной. Его лицо пошло красными пятнами. — Это семейный бюджет! Ты обязана меня содержать, пока я в поиске! Мама сказала, что женщина должна вдохновлять мужчину, а не лишать его ресурсов! Если тебе не нравится мамин вкус, можешь спать на коврике в прихожей, но деньги верни!
— На коврике? — Аня усмехнулась. Усмешка вышла страшной, хищной. — Отличная идея, милый. Коврик — это именно то, чего ты заслуживаешь.
Она резко развернулась и подошла к окну. Рывком распахнула створку. В квартиру ворвался холодный, сырой ветер, мгновенно выдувая остатки затхлого тепла. Уличный шум ударил по ушам.
— Мама хотела свежего воздуха? — крикнула Аня, перекрывая шум ветра. — Она говорила, что энергия должна свободно входить и выходить? Так давай устроим настоящий сквозняк!
Она схватила со стола, который теперь стоял в углу, стопку бумаг — резюме Андрея, распечатки с сайтов вакансий, какие-то схемы и графики, которые он рисовал месяцами, изображая бурную деятельность.
— Нет! Стой! — Андрей наконец преодолел полосу препятствий и бросился к ней, но споткнулся о вывернутый наизнанку ковер.
Аня швырнула бумаги в окно. Белые листы подхватил порыв ветра, закружил их в диком танце и понес вниз, на мокрый асфальт и грязные газоны.
— Летите! — крикнула она. — Циркулируйте!
— Ты больная! — Андрей подлетел к окну, хватая её за руки. — Ты сумасшедшая истеричка! Я тебя в дурку сдам!
Аня с силой толкнула его в грудь. Андрей, не ожидавший такого отпора, отшатнулся и, потеряв равновесие, рухнул прямо на тот самый «правильно стоящий» диван, который теперь смотрел в стену. Он нелепо взмахнул ногами и ударился локтем о жесткий подлокотник.
— Я больная? — Аня тяжело дышала, её глаза горели яростью. — Я три года тянула тебя, твою маму и твои бесконечные «поиски себя». Я терпела, когда она лезла в кастрюли. Я молчала, когда она перекладывала мое белье. Но когда вы выкинули мои картины… вы выкинули меня.
Она подскочила к вешалке в прихожей. Схватила любимую куртку Андрея — дорогую, кожаную, купленную на её премию.
— Это блокирует выход! — рявкнула она и швырнула куртку в распахнутое окно. Тяжелая кожа шлепнулась где-то внизу.
— Сволочь! — взвыл Андрей, пытаясь встать с низкого дивана.
— А это, — Аня схватила его кроссовки, — мешает потокам добра!
Обувь последовала за курткой.
— А теперь слушай меня внимательно, хранитель очага, — Аня подошла к нему вплотную. Андрей вжался в спинку дивана, испуганно глядя на жену, которая вдруг превратилась в фурию. — Я сейчас беру чемодан и ухожу в гостиницу. У тебя есть ровно сутки. Двадцать четыре часа. Чтобы вернуть всю мебель на место. Чтобы привезти из гаража мои картины и шторы. И чтобы каждая рамка была целой.
— А если нет? — просипел Андрей, пытаясь вернуть себе хоть каплю достоинства, но вышло жалко. — Что ты мне сделаешь? Квартира общая!
— Квартира куплена в ипотеку, которую плачу я, — отчеканила Аня. — Если завтра к вечеру здесь не будет моих вещей и идеального порядка, я перестаю платить. Банк заберет квартиру через три месяца. Мне плевать, я сниму жилье. А вот куда пойдешь ты со своей мамой и вашим шкафом? В гараж? Там энергетика хорошая, сырая, как вы любите.
Она вернулась в прихожую, подхватила ручку чемодана и накинула плащ. Потом посмотрела на ключницу. Там висела связка ключей Андрея.
— Ах да, — сказала она, снимая связку с крючка. — Металл у двери создает негативные вибрации.
Она подошла к окну в последний раз. Андрей дернулся, но опоздал. Аня размахнулась и швырнула ключи как можно дальше. Они сверкнули в свете фонаря и исчезли в темноте двора.
— Ищи в траве, — бросила она через плечо. — Заодно и куртку подберешь. Если бомжи раньше не нашли. Это будет твой первый квест по поиску ресурсов.
— Ты тварь! — заорал Андрей ей в спину. — Неблагодарная тварь! Мама была права насчет тебя! Вернись! Ты не имеешь права!
Аня вышла на лестничную площадку и с наслаждением захлопнула дверь. Щелчок замка прозвучал как выстрел. Она знала, что у Андрея нет запасных ключей — они были у свекрови. А телефон он наверняка разрядил, играя в игры, пока ждал её.
За дверью слышались глухие удары и нечленораздельные вопли. Андрей, запертый в своем идеальном фэншуй-лабиринте, без денег, без теплой одежды и с открытым настежь окном, наконец-то остался один на один с той энергией, которую они с мамой так старательно призывали.
Аня вызвала лифт. Впервые за три дня у неё не болела голова. Энергия, определенно, начала циркулировать правильно…
