— Это что, по-твоему, еда для мужчины, который пахал двенадцать часов?
Дмитрий швырнул ключи на тумбочку с такой силой, что металлическая чаша для мелочи подпрыгнула и со звоном перевернулась. Монеты рассыпались по полу, но никто не бросился их собирать. Елена даже не повернула головы. Она сидела за кухонным островом, освещенная холодным голубоватым светом ноутбука, и быстро, ритмично стучала по клавишам. Звук этот напоминал автоматную очередь, приглушенную расстоянием.
На столе, прямо поверх дизайнерской салфетки, лежала раскрытая коробка с пиццей. Жирные пятна масла уже пропитали картон, а запах остывшей пепперони смешивался с ароматом дорогого парфюма Елены, создавая тошнотворный, неестественный коктейль.
— Я задал вопрос, Лена, — Дмитрий прошел в кухню, не разуваясь. Грязь с его ботинок оставила четкие черные следы на молочном керамограните. — Мать звонила полчаса назад. Спрашивала, чем я ужинаю. И знаешь, что я ей ответил? Что не знаю! Потому что у моей жены дедлайн, квартальный отчет и совещание с инвесторами из Гонконга. А у меня — пустой желудок и изжога от вчерашних роллов.
Елена наконец остановилась. Она медленно сняла очки в тонкой оправе, положила их рядом с ноутбуком и посмотрела на мужа. В её взгляде не было ни страха, ни вины, ни того заискивающего выражения, которое Дмитрий привык видеть у женщин в своей семье. В её глазах была только усталость человека, которого отвлекли от важного дела ради какой-то ерунды.
— В холодильнике есть стейки, Дима. Их нужно просто бросить на гриль. Три минуты с каждой стороны. Ты же любишь мясо с кровью, — её голос был ровным, сухим, как осенний лист. — А пицца — это перекус. Я не успела заехать в магазин, у меня сегодня закрытие сделки на четыре миллиона. Ты же знаешь, этот бонус покроет наш отпуск на Мальдивах.
— На Мальдивах! — Дмитрий скривился, словно раскусил гнилой лимон. — Да плевать мне на твои Мальдивы! Мне нужен дом, Лена! Дом, а не офис с кроватью! Я прихожу сюда и чувствую себя не хозяином, а временным постояльцем в отеле, где горничная уволилась неделю назад. Где уют? Где запах выпечки? Где, черт возьми, ощущение, что меня здесь ждали?
Он подошел к столу и с отвращением ткнул пальцем в край пиццы. Тесто было резиновым, сыр застыл неприятной желтой коркой.
— Галина Петровна была права, — начал он, понизив голос до зловещего шепота, который, как он думал, должен был звучать внушительно. — Она говорила мне еще до свадьбы: «Дима, не бери бабу с амбициями. Ей не муж нужен, ей нужен зритель». А я, дурак, не слушал. Я думал, мы партнеры. А мы не партнеры. Мы соседи.
Елена вздохнула, закрыла крышку ноутбука и сплела пальцы в замок. Она наблюдала за мужем как за неудачным графиком в презентации — с холодным аналитическим интересом. Она видела, как он накручивает себя. Видела, что эти слова не его. Это были фразы, заботливо вложенные ему в уши за воскресными обедами у мамы, политые майонезными салатами и присыпанные сахарной пудрой материнской «заботы».
— Ты хочешь поговорить о быте сейчас, в девять вечера? — спросила она. — Или ты просто ищешь повод выпустить пар, потому что твой проект снова завернули, а признать свою ошибку ты не можешь?
Это был удар ниже пояса, и Елена знала это. Но она также знала, что дипломатия в этом доме умерла примерно полгода назад, когда свекровь впервые принесла им кастрюлю супа со словами: «Поешь, сынок, хоть нормальной еды, а то на тебя смотреть больно».
Лицо Дмитрия пошло красными пятнами. Он схватил коробку с пиццей и швырнул её на пол. Куски разлетелись веером, соус брызнул на белые фасады кухонного гарнитура, кусок колбасы прилип к ножке стула.
— Не смей переводить стрелки на мою работу! — заорал он, и вены на его шее вздулись. — Я мужчина! Я добытчик! А ты… ты просто функция! Ты банкомат, Лена! Ты думаешь, деньги заменят мне тепло? Ты думаешь, если ты купила этот чертов робот-пылесос, то ты хорошая хозяйка?
Он набрал в грудь воздуха, словно готовясь к прыжку с трамплина, и выпалил то, что, видимо, репетировал всю дорогу от родительского дома до их подъезда. Слова вылетали из него с пулеметной скоростью, злые, колючие, чужие.
— Мама права, ты мне не пара! Пока ты строишь свою карьеру и заказываешь пиццу, дочь маминой подруги, Света, уже напекла пирогов и связала мне свитер! Я устал жить с женщиной, которая думает о работе больше, чем о муже! Я ухожу к той, кто умеет создавать настоящий уют, как говорит мама! Собирай вещи, квартира записана на меня! — кричал муж на жену, брызгая слюной.
В кухне повисла пауза. Но это была не тишина ужаса, а тишина осмысления. Елена медленно встала. Она посмотрела на разбросанную пиццу, на красное лицо мужа, на его трясущиеся руки. Ей стало смешно. Свитер. В двадцать первом веке, в мегаполисе, аргументом в семейном споре стал вязаный свитер.
— Света, значит? — переспросила она спокойно, будто уточняла детали контракта. — Та самая, с перманентным макияжем и дипломом курсов кройки и шитья? Которую твоя мама таскала к нам на дачу под предлогом помощи с рассадой?
— Не смей говорить о ней в таком тоне! — рявкнул Дмитрий, чувствуя, что теряет инициативу. — Она настоящая женщина! Она не тычет мне в лицо своей зарплатой! Она смотрит на мужчину снизу вверх, как и положено! И да, она связала мне свитер. Шерстяной. С узором. Потому что она думает о том, чтобы мне было тепло, а не о том, как закрыть сделку!
— Записана на тебя, говоришь? — Елена проигнорировала пассаж про шерстяное изделие и обвела взглядом просторную кухню-гостиную. — Квартира, купленная в ипотеку, где первоначальный взнос — это продажа моей добрачной студии, а ежемесячные платежи списываются с моей карты? Ты уверен, что хочешь начать этот разговор именно с юридической стороны, Дима? Или мы все-таки обсудим пироги?
Дмитрий усмехнулся. Это была неприятная, торжествующая усмешка человека, у которого в рукаве припрятан козырный туз, даже если этот туз крапленый.
— А мне плевать на твои платежи. По документам собственник я. Мама настояла, чтобы мы оформили всё на меня, помнишь? «Для безопасности семьи». Ты тогда согласилась, потому что была влюблена и глупа. А теперь — всё. Лавочка закрыта. Ты здесь никто. У тебя есть час, чтобы собрать свои шмотки и проваливать. Потому что сюда скоро придет та, кто сделает из этой холодной берлоги настоящий дом.
Елена посмотрела на часы.
— Скоро — это когда? — спросила она.
— Сейчас, — отрезал Дмитрий и направился к двери, чтобы открыть замок, который он сам же и запер две минуты назад. — Мама и Света ждали в машине внизу. Я сказал им подняться, как только я закончу с тобой разговор.
Елена усмехнулась. Сценарий был прописан до мелочей. Группа захвата стояла у подъезда с пирогами наперевес, ожидая сигнала к штурму.
— Отлично, — сказала она, снова садясь за ноутбук и открывая крышку. — Зови. Пусть заходят. Мне как раз нужно закончить один абзац, пока вы будете расставлять декорации для своего спектакля. Только предупреди свою Свету, чтобы не наступила в пиццу. Отстирывать жир с дешевых колготок — то еще удовольствие, даже для такой хозяйственной женщины.
Звонок в домофон не прозвучал, потому что Дмитрий, как выяснилось, уже открыл дверь подъезда со своего телефона. Входная дверь распахнулась широко, по-хозяйски, и в прихожую, словно ударная волна, ворвался запах дешевых духов «Красная Москва» вперемешку с ароматом жареного теста и лука.
Первой вошла Галина Петровна. Она не переступила порог, а взяла его штурмом. В своем драповом пальто с необъятным меховым воротником она напоминала ледокол, пробивающий путь сквозь арктические льды. За ней, семеня ногами в замшевых сапожках, проскользнула Света. Та самая Света.
Елена оторвала взгляд от экрана и посмотрела на «конкурентку». Света была полной противоположностью всему, что ценила Лена. Мягкая, рыхлая, с пергидрольными кудрями и лицом, на котором застыло выражение вечной готовности услужить. В руках она сжимала, словно спасательные круги, два огромных пакета из супермаркета, сквозь полупрозрачный пластик которых просвечивали судочки, банки и свертки в фольге.
— Боже мой, какая духота! — вместо приветствия провозгласила Галина Петровна, оглядывая прихожую так, словно искала плесень по углам. — Димочка, сынок, ты же задохнешься здесь. А пыли-то, пыли! Вроде робот у вас ползает, а толку? Техника душой не обладает, она чистоту наводит механически, без любви.
Она демонстративно провела пальцем по зеркальной поверхности консоли, на которой не было ни пылинки, но скривила губы так, будто нащупала там слой грязи в палец толщиной.
— Светочка, проходи, не стесняйся. Теперь тут всё будет по-людски, — скомандовала свекровь, даже не взглянув в сторону Елены, сидевшей за столом. Для Галины Петровны невестка уже превратилась в предмет интерьера, который подлежит утилизации.
Света зашла на кухню, поставила пакеты на столешницу — прямо рядом с дорогим кофемашиной, которую она, казалось, боялась задеть, как нечто инородное и опасное.
— Димочка, я там курник привезла, еще теплый, — заворковала она голосом, от которого у Елены свело скулы. — И салатик твой любимый, «Мимозу». Галина Петровна сказала, ты совсем исхудал на этих своих суши. Мужчине белок нужен, мясо, а не сырая рыба с глистами.
Дмитрий стоял посреди кухни, расправив плечи. Присутствие матери и Светы действовало на него как допинг. Он чувствовал себя султаном, к которому наконец-то пришли правильные наложницы.
— Вот! — он ткнул пальцем в сторону Светы, обращаясь к Елене. — Видишь? Человек только вошел, а уже позаботился. Она не спрашивает про отчеты, она принесла еду. Настоящую еду, Лена, а не картонную подошву.
Елена медленно закрыла ноутбук. Шоу начиналось, и билеты в первый ряд достались ей бесплатно.
— Вы бы хоть обувь сняли, «заботливые», — произнесла она ледяным тоном. — Или уличная грязь входит в понятие уюта?
Света ойкнула и засуетилась, стягивая сапоги прямо на ходу, но Галина Петровна лишь отмахнулась.
— Не учи нас жить, когда сама семью развалила. Света, доставай главное! Хватит ему мерзнуть в этих модных тряпках.
Света, раскрасневшаяся от важности момента, нырнула в один из пакетов и торжественно извлекла оттуда нечто объемное, серо-бурого цвета. Это был свитер. Тот самый свитер, который, судя по всему, должен был стать символом новой, счастливой жизни Дмитрия. Он был связан из грубой, колючей шерсти, с кривоватым узором из кос, и выглядел так, словно его сняли с пугала в деревне.
— Примерь, Димуль, — Света подошла к нему вплотную, почти касаясь грудью, и Елена заметила, как муж инстинктивно втянул живот. — Я старалась, ночами вязала. Чистая шерсть, никакой синтетики. Мама твоя мерки дала.
Дмитрий послушно поднял руки, как ребенок в детском саду, и Света натянула на него это колючее недоразумение прямо поверх его итальянской рубашки. Свитер сел мешком, рукава оказались длиннее, чем нужно, а горловина душила. Но Дмитрий, глядя в глаза матери, расплылся в улыбке.
— Тепло, — выдохнул он, хотя по его шее уже пошли красные пятна раздражения от грубой шерсти. — Вот это вещь. Чувствуется рука мастера. Не то что твои кашемировые джемперы за тридцать тысяч, которые и стирать-то страшно.
— Естественно! — поддакнула Галина Петровна, проходя на кухню и брезгливо переступая через валяющуюся на полу пиццу. Она пнула кусок пепперони носком сапога. — Срач какой. Ну ничего, Светочка сейчас приберет. Она у нас хозяйственная, у нее в руках всё горит. Не то что у некоторых, у кого только глаза в монитор пялятся.
Света, поправив на Дмитрии ворот свитера и стряхнув с его плеча несуществующую пылинку, обернулась к Елене. В её взгляде, до этого кротком, промелькнуло что-то хищное, бабье, торжествующее.
— Лена, может, вы подвинетесь? — спросила она с фальшивой вежливостью. — Мне нужно стол накрыть. Мужчина голодный. А ноутбук ваш аппетит портит, да и место занимает. Вы бы вещи собирали, раз Дима так решил. Нехорошо задерживать людей, когда у них… — она запнулась, подбирая слово, — когда у них семья начинается.
Елена посмотрела на эту троицу. Свекровь, которая уже открывала шкафчики и цокала языком, проверяя наличие круп. Света, которая выкладывала на стол пластиковые контейнеры с майонезными салатами, оставляя жирные следы на полированной поверхности. И Дмитрий, стоящий в нелепом колючем свитере, потеющий, но гордый, словно он только что выиграл Олимпийские игры.
Это был абсурд. Гротеск. Они пришли не просто захватить территорию, они пришли переписать реальность, превратить стильный хай-тек интерьер в душную коммуналку с запахом жареного лука и вязаными салфетками.
— Семья, значит? — переспросила Елена, вставая из-за стола. Она была на голову выше Светы и смотрелась рядом с ней как породистая гончая рядом с болонкой. — Ну что ж. Раз вы так торопитесь начать семейную жизнь, давайте проведем инвентаризацию. Прямо сейчас.
Она взяла свой ноутбук под мышку и подошла к Дмитрию вплотную. От неё пахло холодом и дорогим парфюмом, от него — потом и старой шерстью.
— Тебе нравится этот свитер, Дима? — спросила она тихо. — Носи его на здоровье. Потому что это, пожалуй, единственное, что будет греть тебя в этой квартире, когда я уйду.
— Не пугай, — фыркнул Дмитрий, почесывая шею. — Квартира моя. Мать документы видела.
— Видела, — подтвердила Галина Петровна, доставая из пакета банку с солеными огурцами. — Всё на Димочку оформлено. Так что давай, милочка, без сцен. Собирай трусы и на выход. Света, где у них тут тарелки? Надеюсь, не битые?
Елена усмехнулась. Усмешка получилась страшной, как трещина на льду.
— Тарелки? — переспросила она. — О, тарелки здесь отличные. Фарфор, костяной. Только есть один нюанс, Галина Петровна. Вы сейчас держите в руках банку с огурцами, а поставить её вам будет некуда. Потому что стол, на который вы собираетесь метать свою «поляну», уезжает вместе со мной.
В кухне повисла тишина, нарушаемая только шкворчанием чего-то в пакетах Светы и тяжелым дыханием Дмитрия.
— Чего? — тупо переспросил муж.
— Того, — Елена направилась в спальню. — Я начинаю сборы. И поверьте, это будет самый быстрый и самый поучительный переезд в вашей жизни. Не расслабляйтесь, «семья». Шоу только начинается.
Елена не кричала. Она не плакала и не заламывала руки, как того ожидал сценарий, написанный в голове у Галины Петровны. Вместо этого она достала телефон и набрала номер, который был у неё в «избранном» со времен переезда офиса.
— Добрый вечер, Артур. Да, это Елена. Мне нужна бригада срочного реагирования. Полный вывоз. Да, мебель, техника, личные вещи. Адрес тот же. Двойной тариф за срочность подтверждаю. Жду через двадцать минут.
Она убрала телефон в карман брюк и вернулась на кухню, где застывшая троица напоминала скульптурную группу «Сельская пастораль в интерьере хай-тек». Дмитрий все еще пытался пережевать кусок пирога, который Света успела сунуть ему в руку, но еда явно встала поперек горла.
— Ты блефуешь, — неуверенно произнес он, крошки посыпались на колючий ворот свитера. — Какой вывоз? Ты не имеешь права ничего отсюда выносить. Всё, что в квартире — общее, а значит, моё. Я хозяин.
Елена подошла к кухонному острову. Света инстинктивно прижала к груди банку с огурцами, словно спасала фамильную драгоценность от пожара. Елена же протянула руку и выдернула шнур кофемашины из розетки. Дорогой агрегат, стоивший как подержанная иномарка, жалобно пискнул и погас.
— Ошибаешься, Дима, — спокойно произнесла Елена, сматывая шнур. — Хозяин ты только бетонной коробки и ипотечного договора. А вот начинка этой коробки — моя.
Она подошла к холодильнику — огромному, двухдверному монстру из матовой стали. Света как раз собиралась положить туда лоток с холодцом.
— Отойди, — скомандовала Елена.
— Не смей командовать в моем доме! — взвизгнула Галина Петровна, загораживая собой холодильник. — Ишь, разгулялась! Мы сейчас полицию вызовем! Это грабеж!
— Вызывайте, — кивнула Елена, открывая на телефоне банковское приложение. — А я пока покажу участковому транзакции. Вот оплата за кухню — триста тысяч, с моей карты. Вот чек за холодильник — сто двадцать, с моего счета. Вот диван, на который вы сейчас положили свои сумки — двести пятьдесят, моя премия за прошлый год. Даже этот стол, на который вы выставили свои майонезные шедевры, куплен на деньги от продажи моей машины.
Дмитрий побледнел. Под слоем колючей шерсти ему стало невыносимо жарко. Он вдруг осознал, что уют, о котором он так мечтал, был куплен не его мамой и не его зарплатой инженера среднего звена. Он жил в декорациях, оплаченных женой, которую он только что выгнал.
— Ты… ты мелочная, — прохрипел он. — Ты считаешь каждую копейку! Вот поэтому я от тебя и ухожу! Света никогда бы не попрекнула мужа куском хлеба!
— Куском хлеба — нет, — согласилась Елена, методично снимая со стены огромную плазменную панель. Кронштейны щелкнули, и телевизор повис в её руках. Она аккуратно опустила его на пол. — А вот телевизором за двести тысяч я тебя попрекну. Потому что ты его не покупал. Ты его только смотрел.
Света, видя, как рушится привычный мир вещей, растерянно переводила взгляд с Дмитрия на свекровь.
— Димочка, — прошептала она, — а как же мы будем… без холодильника? Куда я курник положу? Он же испортится.
— На балкон положишь, там холодно, — рявкнула Галина Петровна, теряя самообладание. — Не слушай её, Дима! Пусть забирает свои железки! Нам не нужны её подачки! Мы сами купим! Лучше! Душевнее!
Елена усмехнулась. Она подошла к блоку управления «Умным домом», висевшему в коридоре. Несколько нажатий на сенсорный экран — и квартира погрузилась в полумрак. Приглушенная подсветка погасла, климат-контроль отключился с характерным вздохом, автоматические жалюзи поползли вверх, открывая вид на черное, холодное небо. Квартира мгновенно стала чужой, мертвой и неуютной.
— Сами купите? — переспросила Елена, поворачиваясь к мужу. — На что, Дима? На твою зарплату, половина которой уходит на обслуживание твоего же кредитного авто? Или мама добавит с пенсии? Ты хоть представляешь, сколько стоит содержание этой «душевности»? Коммуналка, интернет, консьерж, паркинг — всё это оплачивала я. С завтрашнего дня эти счета придут тебе.
Дмитрий молчал. Он стоял посреди темной кухни, в душном свитере, с куском пиццы под ногами, и чувствовал, как реальность бьет его наотмашь. Он хотел быть патриархом, главой семьи, которого встречают с пирогами. А оказался мальчиком, которого лишили карманных денег и игрушек.
В дверь позвонили. Это был не вежливый звонок гостя, а требовательная трель профессионалов.
— Открыто! — крикнула Елена.
В квартиру вошли четверо крепких парней в комбинезонах. Они не задавали вопросов, они просто начали работать. Слаженно, быстро, без эмоций. Один начал упаковывать посуду — тот самый дорогой фарфор, который Елена выбирала неделю. Другой взялся за диван. Третий уже откручивал дверцы шкафа-купе.
— Выносите всё, что отмечено стикерами, — скомандовала Елена. — Оставьте только стены. И вот этот стул. На нем сидит гостья.
Света, сидевшая на краешке дизайнерского стула, подскочила как ошпаренная, прижимая к себе пакет с пирожками.
— Да подавись ты своим барахлом! — заорала Галина Петровна, пытаясь перекричать звук скотча, которым обматывали коробки. — Мы и на полу посидим! Зато с любовью! Света, не бойся, это она от злости бесится! Женщина без мужика — пустое место, вот она и цепляется за тряпки!
Елена прошла мимо свекрови, даже не удостоив её взглядом. Она выдернула из розетки зарядку от робота-пылесоса, пнула сам пылесос ногой, направляя его к грузчику.
— Любовь на полу — это прекрасно, Галина Петровна, — бросила она через плечо. — Особенно зимой, когда от бетона тянет холодом, а теплый пол я тоже отключила. Пульт управления у меня в сумке. Наслаждайтесь традиционными ценностями.
Комната пустела на глазах. Исчезал мягкий ковер, поглощавший звуки шагов. Исчезали шторы блэкаут, создававшие интимный полумрак. Исчезала кофемашина, тостер, микроволновка. Оставались только голые, серые стены, эхо и запах дешевых пирогов, который без вытяжки становился невыносимо тяжелым и прогорклым.
Дмитрий стоял у окна, сгорбившись. Он походил на капитана тонущего корабля, который вдруг понял, что его корабль был надувным, а океан — настоящим. Свитер кололся немилосердно, шея чесалась, а в животе начинало урчать не от голода, а от нервного спазма.
— Лена… — начал он, когда грузчики вынесли матрас из спальни, оставив там только каркас кровати. — А спать мы на чем будем?
Елена остановилась в дверях. Она уже надела пальто, взяла свою сумочку. В руках у неё был последний трофей — коробка с документами на технику и гарантийными талонами.
— Как на чем? — искренне удивилась она. — Света же связала тебе свитер. Подстели его. Он шерстяной, теплый. Мама говорила, что он создает настоящий уют. Вот и проверь.
Она кивнула грузчикам, чтобы те забирали последнюю коробку.
— Не забудьте закрыть дверь на нижний замок, Дима, — добавила она уже с порога. — Верхний я сменила неделю назад, ключи только у меня. А нижний… он заедает. Но у тебя ведь золотые руки, ты мужчина. Починишь.
Дверь хлопнула. Звук эхом отразился от пустых стен, многократно усиливаясь в пространстве, лишенном мебели.
Звук захлопнувшейся двери прозвучал как выстрел в пустом тире. Эхо метнулось от одной бетонной стены к другой, ударилось о панорамное окно и замерло где-то под высоким потолком. В квартире, лишенной мебели и текстиля, наступила оглушающая, звенящая акустическая пустота, в которой даже дыхание троих людей казалось неприлично громким.
Дмитрий стоял посреди огромной гостиной, глядя на светлое прямоугольное пятно на паркете — единственное напоминание о том, что еще десять минут назад здесь стоял итальянский диван. Свитер, связанный «с любовью», начал нестерпимо колоться. Грубая шерсть впивалась в шею, будто сотни маленьких иголок, вызывая желание немедленно содрать с себя эту «заботу».
— Ну вот, — первой нарушила тишину Галина Петровна. Её голос, лишенный мягких препятствий в виде ковров и штор, звучал резко и визгливо. — Ушла, змея. И всё вывезла, посмотрите на неё! Ни стыда, ни совести. Обобрала мужика до нитки. Ничего, сынок, мы еще заработаем. Главное — воздух чище стал. Без этой её… высокомерности.
Она пнула носком сапога одинокий кусок пиццы, который так и валялся на полу, теперь уже окончательно холодный и засохший.
— Света, ну что ты застыла, как соляной столб? — рявкнула свекровь, мгновенно переключая вектор агрессии. — Видишь, мужик расстроен? Организуй поляну! Расстели что-нибудь. Газетку там, или пакеты свои разорви. Не на голом же полу ему есть.
Света, до этого момента пребывавшая в состоянии легкого шока, вдруг моргнула и посмотрела на Галину Петровну не снизу вверх, как обычно, а прямо. В её глазах, густо подведенных черным карандашом, читался холодный калькулятор. Она обвела взглядом пустую коробку квартиры, оценила отсутствие кухни, спального места и даже розеток, из которых Елена выкрутила декоративные накладки.
— На чем расстелить, Галина Петровна? — спросила она, и в голосе её прорезались визгливые нотки базарной торговки. — На бетоне? Вы мне обещали обеспеченного мужчину с упакованной квартирой. А это что? Это склеп! Тут даже чайник согреть негде, она розетки обесточила!
— Ты как с матерью разговариваешь, пигалица?! — взвилась Галина Петровна, хватаясь за сердце, но делая это скорее по привычке, чем от реальной боли. — Тебя в приличный дом привели, а ты нос воротишь? Да ты должна сейчас вокруг Димочки виться, утешать его! Он жертва аферы!
— Жертва?! — Света швырнула пакет с пирогами на пол. Пластиковый контейнер треснул, и жирные пирожки с капустой вывалились на дорогой ламинат, оставляя масляные пятна. — Он не жертва, он лопух! У него, оказывается, кроме ипотеки и маминых советов, за душой ни гроша! Я сюда ехала хозяйкой быть, а не в шалаше с милым рай изображать! Мне тридцать два года, Галина Петровна, мне комфорт нужен, а не ваши сказки про уют!
Дмитрий наконец отмер. Он с силой дернул ворот свитера, пытаясь растянуть тугую горловину. Ему не хватало воздуха. Запах жареной капусты смешался с запахом «Красной Москвы» и потом, создавая в непроветриваемом помещении удушливую атмосферу газовой камеры.
— Заткнитесь! — заорал он, и его крик, усиленный эхом, ударил по ушам. — Обе заткнитесь!
Он рванул свитер на себя, услышал треск шерстяных ниток, но не остановился. Стянул колючую удавку через голову, взъерошив волосы, и швырнул серый комок в угол, прямо в лужу масла от пирожков.
— Ты что творишь?! — взвыла Галина Петровна, бросаясь к свитеру, как к раненому бойцу. — Это же ручная работа! Света ночами не спала!
— Да плевать мне на её работу! — Дмитрий тяжело дышал, его лицо пошло красными пятнами. — Посмотри вокруг, мама! Посмотри! Ты этого хотела? Вот твой уют! Пустые стены и прогорклые пироги на полу! Лена была права. Я здесь никто. Я даже свет включить не могу, потому что не знаю, где щиток!
— Не смей упоминать эту стерву! — Галина Петровна выпрямилась, прижимая к груди испачканный свитер. — Это она тебя довела! Она тебе мозги запудрила! А я говорила, я предупреждала!
— Ты мне жизнь сломала своими советами! — Дмитрий шагнул к матери, и та впервые испуганно отшатнулась. — «Она тебе не пара», «она не хозяйственная»… Она платила за всё, мама! За твою дачу, за мои машины, за этот чертов ремонт! А теперь что? Кто будет платить ипотеку? Ты со своей пенсии? Или Света, которая курники лепит?
Света, услышав своё имя, презрительно фыркнула. Она уже поняла, что ловить здесь нечего.
— Я платить за твои бетонные метры не собираюсь, — заявила она, подхватывая свою сумочку. — Я себе цену знаю. Ищи дуру в другом месте. Пойдемте-ка отсюда, пока он тут совсем с катушек не слетел. Галина Петровна, вызовите такси, у меня на карте минус.
— Ах ты, дрянь продажная! — взвизгнула мать, поворачиваясь к несостоявшейся невестке. — Я тебя в дом привела, как родную! Я тебе лучшее сватала!
— Лучшее?! — расхохоталась Света, и смех её был злым, лающим. — Да это «лучшее» даже штаны свои сам погладить не может! Маменькин сынок с голым задом в кредитной квартире! Спасибо, наелась!
Она развернулась и пошла к выходу, цокая каблуками по гулкому полу.
— Стой! — крикнул Дмитрий, но не для того, чтобы остановить, а чтобы выплеснуть остатки яда. — Забери свои пироги! Воняют!
— Сам жри! — бросила Света, не оборачиваясь, и хлопнула дверью так, что с потолка посыпалась штукатурная пыль.
Дмитрий остался стоять посреди комнаты. Напротив него, прижимая к себе грязный свитер, тяжело дышала мать. В её глазах он не видел раскаяния, только злобу и поиск нового виноватого.
— Ну что, сынок, — прошипела она, и в этом шипении было столько яда, что хватило бы отравить колодец. — Доволен? Выгнал хорошую девушку. Теперь сиди один в своем бетоне. А я пошла. У меня давление. И не надейся, что я буду тебе помогать разгребать это дерьмо. Сам кашу заварил — сам и расхлебывай.
Она повернулась и побрела к выходу, шаркая ногами, превратившись из властной командирши в злую старуху. Дмитрий смотрел ей в спину. Он остался один. В темноте, которая сгущалась с каждой минутой. В квартире, которая была записана на него, но которая никогда не была его домом.
Он опустился на холодный пол, прямо рядом с раздавленным пирожком. Желудок свело судорогой. Он потянулся рукой к еде, отломил кусок холодного теста, но не смог проглотить. В горле стоял ком. Это был вкус его новой, настоящей жизни — без прикрас, без денег и без иллюзий. Только холод, темнота и запах дешевого масла, который теперь впитался в стены навсегда…
