— Не стой на пороге, Анечка, ты перекрываешь денежный канал, — вместо приветствия произнесла Тамара Игоревна, сидя в позе лотоса прямо на ковре в центре гостиной. — И чемодан убери с прохода. Колесики грязные, они несут в дом энергию дорожной пыли и неустроенности.
Аня замерла, так и не выпустив ручку чемодана. После недельной командировки, пяти часов в душном поезде и тряски в такси, она мечтала только о горячем душе и тишине. Но вместо привычного запаха кондиционера для белья и легкого аромата кофе, квартира встретила её удушливым, плотным смрадом жженой полыни. Дым висел под потолком сизыми клочьями, щипал глаза и оседал горечью на языке.
Она сделала шаг вперед и чуть не споткнулась о массивную напольную вазу, которая всегда стояла в углу, а теперь почему-то загораживала проход в кухню.
— Что здесь происходит? — голос Ани прозвучал хрипло, сорвано. Она обвела взглядом комнату и почувствовала, как внутри начинает закипать холодная, тяжелая злость.
Квартира напоминала склад после землетрясения или декорацию к фильму о сумасшедшем доме. Тяжелый дубовый стол, за которым они обычно ужинали, был сдвинут к самому окну, перекрывая доступ к балкону. Стулья громоздились друг на друге в углу, словно баррикада. Диван, их огромный уютный диван, стоял по диагонали, разрезая пространство комнаты пополам и делая передвижение по ней практически невозможным без акробатических этюдов.
Тамара Игоревна, одетая в какой-то балахонистый халат, медленно открыла глаза и блаженно улыбнулась. На шее у неё болтались странные деревянные бусы, а в руке дымился пучок сухой травы.
— Чистка, Анечка. Глобальная чистка, — свекровь поднялась, отряхивая колени. — Я как вошла вчера, так сразу поняла: дышать нечем. Застой. Всё стоит неправильно, углы острые на кровать смотрят, зеркало в коридоре вытягивает удачу. Вот у Олега дела и не идут. Но теперь всё будет иначе. Я потоки перенаправила.
Аня молча прошла вглубь комнаты, лавируя между переставленной мебелью. Она увидела, что зеркало в прихожей завешано старой наволочкой, а на люстре висят какие-то красные тряпки, связанные узлами. Это выглядело не просто нелепо, это выглядело болезненно, как симптом тяжелого расстройства.
— Где Олег? — спросила Аня, чувствуя, как пульсирует висок.
— Олег на балконе, курит. Ему тоже нужно очиститься, он слишком много негатива впитал от твоих… вещей, — Тамара Игоревна сделала неопределенный жест рукой, словно отгоняя муху. — Кстати, о вещах. Ты заметила, как сразу стало свободнее дышать? Светлее стало, просторнее.
Аня повернула голову к окну, туда, где раньше стояла её гордость — многоярусная кованая подставка с коллекцией редких суккулентов и огромный, до потолка, фикус Бенджамина, который она выхаживала пять лет.
Подставка исчезла. На подоконнике было пусто. Грязно-серый пластик окна сиротливо белел, лишенный привычной зелени. Исчезли и горшки с замиокулькасом, которые стояли на полу. Исчезла монстера.
В комнате не осталось ни одного растения.
— Где цветы? — тихо спросила Аня. Сердце пропустило удар, а потом забилось быстро и больно.
Тамара Игоревна снисходительно вздохнула, словно объясняла неразумному ребенку, почему нельзя есть песок.
— Выбросила. Это были вампиры, Аня. Самые настоящие энергетические упыри. Особенно тот, с мясистыми листьями. Он же высасывал из Олега мужскую силу! Я маятником проверила — там такой фон шел, что счетчик Гейгера бы затрещал. Растения в спальной зоне — это табу. Они ночью дышат углекислым газом, а ментально — пьют жизненные соки хозяев.
Аня почувствовала, как пол уходит из-под ног. Пять лет. Пять лет она собирала эти виды, заказывала черенки из других городов, лечила их от клеща, подбирала грунт. Это были не просто цветы, это была её медитация, её способ борьбы со стрессом.
— Выбросила? — переспросила она, не веря своим ушам. — Куда?
— На помойку, конечно. В контейнер. Вместе с горшками, чтобы зараза обратно не вползла, — свекровь подошла к перевернутому дивану и похлопала по подушке. — Не делай такое лицо. Ты должна спасибо сказать. Я, можно сказать, жизнь твоему мужу спасла. А то ходит бледный, вялый. Всё из-за твоих джунглей.
Аня резко развернулась и бросилась на балкон. Она рванула ручку двери, но та уперлась в сдвинутый стол. Столешница глухо ударилась о пластик. Аня зарычала, навалилась плечом, сдвигая тяжелую мебель, царапая паркет ножками стола.
— Аня, что ты делаешь?! Ты нарушаешь гармонию Юго-Востока! — взвизгнула сзади Тамара Игоревна.
Аня вырвалась на балкон. Олег стоял там, прижавшись спиной к перилам, и испуганно смотрел на жену. Внизу, возле мусорных баков, в грязном снегу валялись разбитые керамические горшки. Зеленые сочные листья монстеры были переломаны, корни вырваны с комьями земли и разбросаны по асфальту, словно внутренности убитого животного. Фикус лежал поперек бака, его ветки торчали, как сломанные руки.
Это было похоже на место казни.
Аня смотрела вниз, и ей казалось, что она физически чувствует боль каждого сломанного стебля. Внутри неё что-то оборвалось. Щелкнуло громко и отчетливо, как ломается сухая ветка под ногой.
Она медленно перевела взгляд на мужа. Олег отвел глаза и затянулся сигаретой, стараясь казаться невозмутимым, но пальцы его мелко дрожали.
— Ты позволил ей это сделать, — не спросила, а утвердила Аня.
— Мама просто хотела помочь, — буркнул Олег, глядя куда-то в сторону соседнего дома. — Она разбирается в этих потоках. Реально, Ань, дышать легче стало. Чё ты начинаешь сразу? Купишь новые, если так приперло. Герань какую-нибудь.
Аня вернулась в комнату. Тамара Игоревна стояла, скрестив руки на груди, всем своим видом выражая готовность держать оборону против неблагодарности.
— Герань, — повторила Аня, глядя на свекровь пустыми глазами. — Значит, вампиры?
— Именно, — кивнула Тамара Игоревна. — И не только они. Я еще в шкафу посмотрела… Там у тебя вещи есть черного цвета. Это цвет траура, смерти. Их нельзя носить замужней женщине.
Аня увидела в углу, рядом с мусорным ведром, свои любимые черные джинсы и кашемировый свитер, скомканные и засунутые в пакет для мусора. Сверху на них лежала разбитая статуэтка кошки, которую Аня привезла из Египта.
— Вы рылись в моих вещах? — голос Ани стал тихим, пугающе ровным.
— Я проводила диагностику пространства! — возмутилась свекровь. — У тебя в шкафу застой энергии Ци! Вещи лежали хаотично, цвета не по спектру. Я просто отсортировала то, что несет смерть.
Аня медленно сняла пальто и бросила его прямо на пол, потому что вешалка была завалена какими-то тряпками. Она посмотрела на свои руки. Ей хотелось ударить. Впервые в жизни ей захотелось взять тяжелый предмет и ударить человека. Но вместо этого она шагнула к Тамаре Игоревне так близко, что та невольно попятилась.
Аня смотрела на мать своего мужа, и ей казалось, что она попала в какую-то сюрреалистичную пьесу, где логика и здравый смысл были отменены указом режиссера-самодура. В пакете для мусора, небрежно завязанном узлом, она видела рукав своего черного кашемирового свитера — вещи, на которую она откладывала деньги два месяца. Рядом торчал каблук замшевых сапог.
— Выбросила? — тихо повторила Аня, чувствуя, как холодная ярость поднимается от желудка к горлу, вытесняя усталость. — Вы выбросили мои вещи, потому что они вам не понравились по цвету?
— Не по цвету, а по вибрациям! — Тамара Игоревна всплеснула руками, отчего её многочисленные деревянные браслеты глухо стукнули друг о друга. — Ты посмотри на этот угол! Это же сектор богатства! А у тебя тут стоял черный шкаф с черными вещами. Ты буквально хоронила деньги своего мужа в этом шкафу! Я когда маятник поднесла, он чуть с нитки не сорвался, так его крутило против часовой стрелки. Это мертвая зона, Аня. Некроз пространства.
Олег вышел с балкона, плотно прикрыв за собой дверь. От него разило табаком и дешевым мужским дезодорантом. Он не смотрел на жену, его взгляд бегал по комнате, цепляясь то за перевернутый диван, то за красные тряпки на люстре. В его глазах читалась какая-то лихорадочная, фанатичная уверенность, смешанная с детским страхом.
— Ань, ну чего ты завелась? — начал он, засовывая руки в карманы растянутых домашних штанов. — Мама реально дело говорит. Ты же знаешь, я третий год на одной должности сижу. Начальник меня не видит, премии мимо проходят. А почему? Потому что дома энергия застойная. Мама схему начертила, всё по Багуа разложила. У нас, оказывается, унитаз стоял в зоне славы, а твои колючки — в зоне брака. Вот мы и ссоримся постоянно, и денег нет.
Аня перевела взгляд на мужа. Она смотрела на него так, словно видела впервые. Перед ней стоял взрослый, тридцатилетний мужчина, который всерьез оправдывал свою профессиональную несостоятельность расположением унитаза и горшков с цветами.
— Ты серьезно, Олег? — спросила она, и голос её дрогнул от презрения. — Ты сейчас говоришь мне, что твой начальник не повышает тебя не потому, что ты опаздываешь и срываешь дедлайны, а потому что у меня фикус на подоконнике стоял? Ты позволил своей матери рыться в моем белье, выкидывать мои вещи, которые я купила на свои заработанные деньги, ради… ради чего? Ради того, чтобы «деньги водились»?
Она резко наклонилась, схватила мусорный пакет и рванула узел. Пластик с треском лопнул. Аня начала вытряхивать содержимое прямо на пол, надеясь спасти хоть что-то. Свитер, джинсы, черное кружевное белье, её любимая кожаная юбка — всё это было перемешано с окурками, обертками от конфет и какой-то жирной бумагой.
— Не трогай! — взвизгнула Тамара Игоревна, отпрыгивая назад, словно Аня достала из пакета ядовитую змею. — Это заражено! Я уже отсекла эти привязки! Вернешь обратно — проклянешь весь род!
— Вы больная, — отчетливо произнесла Аня, поднимаясь. Она держала в руках испорченный свитер, на котором расплывалось жирное пятно. — Вы просто сумасшедшая старая женщина, которой нечем заняться.
В комнате повисла тишина. Тамара Игоревна схватилась за сердце, картинно закатывая глаза. Она пошатнулась, ища опору, но так как диван стоял далеко и неудобно, ей пришлось опереться о стену.
— Сынок… — прохрипела она. — Ты слышишь? Она меня… в моем же доме… Я для вас стараюсь, я последние силы отдала, чтобы гармонизировать вам потоки, а она…
Лицо Олега начало наливаться дурной кровью. Он шагнул к Ане, сжимая кулаки. В этот момент он был копией своей матери — та же истеричная нотка в позе, то же искаженное обидой лицо.
— Не смей так разговаривать с мамой! — рявкнул он. — Она добра желает! Ты вечно всем недовольна! Приехала, королева, и сразу нос воротит. Тебе плевать на нашу семью, тебе лишь бы твои тряпки и веники были целы!
— Это мой дом, Олег! — крикнула Аня, теряя самообладание. — Я плачу за эту квартиру, я покупала эту мебель, я создавала здесь уют! А вы превратили его в помойку и сектантский притон! Пусть она убирается отсюда немедленно! Вместе со своими красными тряпками и маятниками!
Тамара Игоревна вдруг выпрямилась, лицо её мгновенно стало каменным, исчезла наигранная слабость.
— Ноги моей здесь не будет, — ледяным тоном заявила она. — Живите в грязи, раз вам так нравится. Гнить вам в нищете. Я ухожу.
Она демонстративно, высоко задрав подбородок, направилась в прихожую, перешагивая через разбросанные вещи Ани, словно через нечистоты. Хлопнула входная дверь.
Аня стояла посреди разгромленной гостиной, тяжело дыша. Её руки тряслись. Она ожидала, что Олег сейчас остынет, поймет, что произошло, извинится. Но он смотрел на неё с ненавистью. Он подскочил к ней вплотную, брызгая слюной.
— Ты что наделала, дура?! — заорал он так, что у Ани заложило уши. — Ты хоть понимаешь, что ты натворила?
— И что же?!
— Мама просто хотела переставить мебель по фэн-шую, чтобы у нас деньги водились! А ты устроила скандал на ровном месте! Ну и что, что она выкинула твои цветы?! Они энергию забирали! Ты должна быть благодарна, что моя мать заботится о нашей ауре, а не выставлять её за дверь как воровку! Беги сейчас же за ней и умоляй вернуться, иначе я тебя знать не хочу!
Он толкнул Аню в плечо, заставляя её пошатнуться.
— Ты слышишь меня?! Беги и возвращай! Встань на колени, если надо! Она мать! Она жизнь прожила, она лучше знает, как надо! А ты… Ты со своими принципами останешься одна и сдохнешь под забором, потому что у тебя энергетика гнилая!
Аня смотрела на мужа и вдруг увидела всё предельно ясно. Не было никакого «мы». Не было семьи. Был только этот инфантильный, злобный мальчик, который готов растоптать её, унизить, уничтожить всё, что ей дорого, лишь бы мамочка погладила его по головке и сказала, что он хороший. Он не защищал «фэн-шуй», он защищал свое право быть безответственным неудачником, перекладывающим вину на «неправильные углы».
Она молча отступила назад, к стене, где раньше висело зеркало, а теперь болталась грязная наволочка.
— Я никуда не побегу, Олег, — тихо сказала она. — И умолять никого не буду.
— Тогда вали сама! — взвизгнул он, пнув ногой валяющийся на полу свитер. — Вали отсюда! Чтобы духу твоего здесь не было, пока не научишься уважать старших!
— Нет, — Аня выпрямилась. Страх ушел, уступив место холодной, расчетливой решимости. — Это моя квартира. По документам она моя. И ипотеку плачу я. Так что вали отсюда ты.
Олег замер, словно наткнулся на невидимую стену. Его рот открылся, но слова застряли в горле. Он привык, что Аня всегда сглаживала углы, всегда шла на компромисс, всегда старалась «быть мудрой». Он не ожидал отпора. И это взбесило его еще больше.
Аня молча прошла мимо мужа, словно он был пустым местом, прозрачным сгустком той самой «плохой энергии», о которой так любила рассуждать его мать. Она направилась к окну, где на гардине, завязанный морским узлом, висел пучок сухой полыни, осыпающий труху на подоконник.
— Ты что делаешь? — голос Олега дрогнул, сменив тональность с агрессивной на испуганную. — Не трогай! Это защита от сглаза!
Аня рванула сухую траву так, что гардина жалобно скрипнула. Пыль и мелкие веточки полетели ей в лицо, но она даже не поморщилась. Скомкав «оберег», она швырнула его в сторону прихожей, туда, где всё еще стоял пакет с её испорченными вещами.
— Защита от сглаза, говоришь? — тихо, почти шепотом произнесла она, поворачиваясь к мужу. — А от идиотизма у твоей мамы защиты не нашлось?
Она двинулась к книжному шкафу. Там, между томами классики, которые она собирала еще со студенчества, были рассованы странные мешочки с солью и какие-то ржавые монеты, перевязанные красной ниткой. Аня методично, с холодной яростью хирурга, вырезающего опухоль, начала выгребать этот мусор. Мешочки летели на пол, соль просыпалась на паркет, скрипя под ногами, монеты звонко ударялись о ламинат.
— Прекрати! — заорал Олег, бросаясь к ней. — Ты разрушаешь денежный поток! Ты понимаешь, что мы теперь нищими останемся?! Мама заговаривала эти монеты на растущую луну!
Он схватил её за запястье. Пальцы больно впились в тонкую кожу, оставляя красные следы. Аня замерла. Она медленно перевела взгляд с рассыпанной соли на руку мужа, сжимающую её запястье. В её глазах не было страха, только бездонное, ледяное отвращение.
— Убери руки, — произнесла она. Голос был сухим и шершавым, как наждачная бумага. — Если ты сейчас же меня не отпустишь, я за себя не ручаюсь.
Олег, словно ошпаренный, отдернул руку, но тут же попытался вернуть себе доминирующее положение, нависая над ней.
— Ты истеричка! Ты не уважаешь чужой труд! Мать старалась, ползала тут на коленях, углы солью просыпала, чтобы нам жилось лучше! А ты ведешь себя как варвар!
В этот момент входная дверь, которую Тамара Игоревна, оказывается, не закрыла до конца, распахнулась. Свекровь стояла на пороге, держась за сердце, её лицо было покрыто красными пятнами праведного гнева. Она не ушла. Она стояла на лестничной клетке и подслушивала, ожидая, когда невестка сломается.
— Я всё слышу! — визгливо закричала она, врываясь обратно в прихожую. — Ты смеешь выбрасывать заговоренную соль?! Ты хоть знаешь, что теперь будет? Порча вернется сторицей! У тебя матка отсохнет, ты родить не сможешь!
Аня почувствовала, как внутри лопнула последняя струна, удерживающая её в рамках цивилизованного поведения. Она схватила со столика тяжелую керамическую жабу с монетой во рту — еще один «подарок» свекрови, который та притащила неделю назад.
— Вон, — сказала Аня.
— Что? — Тамара Игоревна осеклась, увидев лицо невестки.
— Вон отсюда! Оба! — рявкнула Аня так, что в серванте звякнула посуда. — Забирайте свои жабы, свои монеты, свою соль и валите «гармонизировать» подъезд!
Она швырнула керамическую жабу в коридор. Статуэтка с грохотом ударилась о стену рядом с головой свекрови и разлетелась на осколки. Тамара Игоревна взвизгнула и прижалась к вешалке.
— Ты сумасшедшая! — заверещал Олег, пытаясь загородить мать спиной. — Ты на человека кидаешься!
— Это не человек, это паразит! — Аня схватила с пола пакет с мусором, в котором лежали её испорченные вещи, и с силой вытолкнула его в подъезд. Затем она схватила шубу свекрови, висевшую на крючке, и швырнула её следом, прямо на грязный бетонный пол лестничной клетки.
— Моя шуба! — взвыла Тамара Игоревна, кидаясь спасать своё имущество.
Этого момента Ане и было нужно. Как только свекровь выскочила за порог, Аня попыталась захлопнуть дверь. Но Олег, опомнившись, подставил ногу.
— Ты не запрешься здесь! — рычал он, наваливаясь на дверь плечом. — Это и моя квартира тоже! Я здесь прописан! Мама останется, потому что ей нужно восстановить защиту после твоего погрома!
Аня уперлась обеими руками в железное полотно. Её кроссовки скользили по рассыпанной соли. Это была не просто борьба за дверь — это была борьба за остатки её рассудка, за её право дышать воздухом, а не благовониями, за право жить своей жизнью, а не по лунному календарю сумасшедшей старухи.
— Уходи к ней, Олег, — выдохнула она, чувствуя, как мышцы рук сводит от напряжения. — Иди и живи с мамой. Там тебе и место. В зоне инфантилизма и вечного подгузника.
— Ах ты тварь! — Олег рванул дверь на себя, пытаясь ворваться внутрь и силой подавить бунт.
Но Аня резко отпустила дверь. Олег, не ожидавший этого, по инерции влетел в коридор, споткнулся о порог и растянулся на полу, проехавшись лицом по той самой «денежной» соли.
Аня не стала ждать, пока он поднимется. Она переступила через мужа, схватила его куртку, висевшую на вешалке, и ботинки.
— Вещи потом заберешь, — сказала она холодно, открывая дверь настежь. — А сейчас — вон.
Тамара Игоревна стояла на лестнице, прижимая к груди шубу, и смотрела на сына, лежащего в позе побежденного таракана.
— Вставай, сынок! — скомандовала она голосом полководца. — Не унижайся перед этой одержимой. На ней бес сидит, я вижу! У неё аура черная, пробитая!
Олег поднялся, отплевываясь от соли. Его лицо перекосило от унижения и бессильной злобы. Он посмотрел на жену, и в этом взгляде не было ничего человеческого — только звериное желание сделать больно.
— Ты пожалеешь, — прошипел он, вырывая куртку из рук Ани. — Ты приползешь. Ты с голоду сдохнешь без меня. Кому ты нужна, старая вешалка с твоими цветами?
Он вышел на площадку, демонстративно громко топая. Аня смотрела им вслед. Две фигуры — одна в шубе, другая в расстегнутой куртке — стояли среди мусора и осколков керамики, олицетворяя собой всё то безумие, в котором она жила последние годы.
Она захлопнула дверь. Щелчок замка прозвучал как выстрел. Но тишины не наступило. С той стороны начали колотить кулаками в металл.
— Открой! — орал Олег. — Я ноутбук забыл! Открой, сука!
Аня сползла спиной по двери на пол, прямо в рассыпанную соль. Её трясло, но слез не было. Она посмотрела на свои руки — грязные, в пыли и царапинах. В квартире царил хаос, перевернутая мебель отбрасывала причудливые тени, но воздух… воздух наконец-то начал очищаться.
Стук в дверь не прекращался, перерастая в бешеный, ритмичный грохот. Казалось, Олег пытается выбить металл собственным лбом. Аня стояла в коридоре, глядя на дрожащую ручку замка. Внутри неё, вместо ожидаемого страха, разливалась ледяная, кристальная ясность. Она вдруг поняла, что если сейчас не откроет, то этот цирк будет продолжаться вечно. Он не уйдет. Он будет выть под дверью, призывая соседей в свидетели её «бесноватости», пока не добьется своего.
Она резко повернула защелку и рывком распахнула дверь. Олег, навалившийся на полотно всем весом, буквально ввалился в квартиру, едва удержав равновесие. За его спиной, в полумраке лестничной клетки, маячила фигура Тамары Игоревны, которая тут же вытянула шею, сканируя пространство своими маленькими, колючими глазками.
— А-а-а, испугалась! — торжествующе выдохнул Олег, выпрямляясь. Его лицо было красным, потным, глаза лихорадочно блестели. — Поняла, что без мужика ты никто? Где мой ноутбук?
Аня молча указала на сумку, стоящую на тумбочке. Но Олег не спешил её брать. Он почувствовал, что проник внутрь, что территория снова отчасти захвачена, и в нём проснулось желание доломать то, что не успела его мать.
— Ты думаешь, выставила маму, и всё закончилось? — зашипел он, проходя в гостиную прямо в грязных ботинках, оставляя на полу черные, жирные следы. — Нет, дорогая. Теперь мы будем жить по правилам. Ты вычистишь эту квартиру до блеска. Ты извинишься. Ты вернешь все талисманы на место.
Он подошел к стене, где висела репродукция Климта — подарок Аниных родителей.
— Вот это! — Олег ткнул пальцем в картину. — Мама сказала, что золото на темном фоне блокирует энергию огня. Это из-за этой мазни меня премии лишили!
Он рванул раму на себя. Холст с треском лопнул, дерево хрустнуло. Олег с остервенением швырнул картину на пол и с силой наступил на неё ботинком, вминая золотистые узоры в паркет.
— Это тебе за мамину соль! — заорал он, брызгая слюной. — Будешь знать, как рот открывать!
Аня смотрела на это молча. Она не кричала, не пыталась его остановить. Она видела перед собой не мужа, с которым прожила пять лет, а чужого, глубоко больного человека, одержимого идеей собственной никчемности, которую он так удобно упаковал в обертку мистических оправданий.
Олег, видя, что жена не реагирует, распалялся еще больше. Ему нужна была истерика, нужны были слезы, мольбы — то топливо, на котором работало его ущемленное эго.
— Что, молчишь? — он подскочил к перевернутому дивану и пнул его ногой. — Нравится жить в свинарнике? Это твоя аура! Это ты всё испортила! Я мог бы стать начальником отдела, если бы ты не тащила в дом свои проклятые цветы! Ты — пробка в моем денежном канале!
— Я не пробка, Олег, — тихо, но отчетливо произнесла Аня. — Я фундамент, на котором ты все эти годы паразитировал. Но стройка закрыта.
Она развернулась и быстро прошла в спальню. Олег двинулся за ней, продолжая орать про чакры, родовые проклятия и неуважение к старшим. Тамара Игоревна уже просочилась в прихожую и теперь поддакивала сыну из коридора:
— Скажи ей, сынок! Скажи! Пусть знает свое место! У неё матка пустая, потому что душа черная!
Аня выдвинула ящик комода. Она достала папку с документами Олега: паспорт, диплом, водительские права, страховку. Всё то, что она бережно хранила, раскладывала по файликам, следила за сроками действия. Одним движением она сгребла всё это в охапку. Схватила с полки его ключи от машины.
— Что ты делаешь? — Олег замер в дверях спальни, увидев свои документы в её руках.
— Освобождаю твой денежный канал, — ответила Аня.
Она прошла мимо него, вернулась в прихожую. Олег, поняв её намерение, бросился следом, но запутался в брошенной на пол шубе матери.
Аня вышла на лестничную площадку. Тамара Игоревна шарахнулась от неё к стене, прижимая руки к груди. Аня размахнулась и швырнула папку с документами вниз, в пролет между лестничными маршами. Листы бумаги, паспорта и пластиковые карты веером разлетелись по воздуху, медленно кружась и оседая на грязных ступенях этажом ниже.
— Мои права! — взвыл Олег, выбегая из квартиры. — Ты что, больная?!
Он, не помня себя, кинулся вниз по лестнице, спотыкаясь и падая, пытаясь поймать улетающие бумажки. Тамара Игоревна, охнув, засеменила за ним, причитая на ходу:
— Олежек, паспорт! Паспорт хватай, там прописка!
Аня осталась стоять у открытой двери. Она смотрела вниз, в лестничный пролет, где два человека, которые последние пять лет составляли её «семью», ползали на коленях, собирая бумажки среди окурков и плевков.
— Не возвращайтесь, — громко сказала она в пустоту гулкого подъезда. — Здесь для вас энергии нет. Здесь теперь зона здравого смысла.
Она вернулась в квартиру и с силой захлопнула дверь. Лязг металла прозвучал как финальный аккорд. Но этого было мало. Аня знала, что у Олега есть ключи.
Она подошла к тумбочке, где лежал набор инструментов — единственное, что в этом доме умела использовать только она. Взяла отвертку. Затем подошла к замку. Она не стала ничего менять или чинить. Она с холодной решимостью загнала жало отвертки в замочную скважину и с силой, налегая всем весом, провернула её, ломая секретный механизм. Металл хрустнул, скрежетнул и заклинил.
Теперь этот замок не открыть ни одним ключом мира. Только высверливать. Только ломать дверь.
Снизу донеслись вопли. Олег бежал обратно. Он колотил в дверь, пинал её ногами, орал что-то про суд, про расправу, про то, что она украла его жизнь. Тамара Игоревна вторила ему визгливым фальцетом, проклиная невестку до седьмого колена.
— Ты сдохнешь одна! — орал Олег. — Ты никому не нужна! Открой, тварь! Я тебя уничтожу!
Аня прислонилась спиной к испорченной двери. Она сползла на пол, прямо на рассыпанную соль, перемешанную с грязью от ботинок мужа. Вокруг неё был хаос: перевернутая мебель, разбитая посуда, разорванная картина. Квартира напоминала поле битвы.
Но впервые за долгие годы Аня чувствовала, что дышит. Воздух был тяжелым от запаха полыни и мужского пота, но он был её.
Она достала телефон. Руки дрожали, но пальцы уверенно нашли контакт в записной книжке. «Служба вскрытия замков. Круглосуточно».
— Алло, — сказала она, когда на том конце ответили. Голос её был хриплым, но спокойным. — Мне нужно сменить замки. Срочно. Да, я собственник. Да, документы на руках. Нет, ломать не надо, я уже сама сломала. Приезжайте.
Она нажала отбой и отшвырнула телефон в сторону. Грохот за дверью продолжался, но теперь он звучал как шум дождя или гул ветра за окном — что-то внешнее, природное, не имеющее к ней никакого отношения.
Аня посмотрела на пустой подоконник, где раньше стоял фикус.
— Ничего, — прошептала она, закрывая глаза. — Купим новые. И фикус купим. И замки. И жизнь.
За дверью Олег в последний раз ударил кулаком в металл и затих, видимо, осознав, что «энергетический канал» в эту квартиру для него закрыт навсегда. На лестничной клетке остались только два злобных, обиженных на весь мир человека и их бесконечный, бессмысленный фэн-шуй раздора…
