Тамара Ивановна поставила чайник и прислонилась спиной к холодильнику. В окно кухни заглядывал поздний октябрьский вечер, темный и сырой, с редкими фонарями на улице Садовой. Она смотрела на мужа, который сидел за столом и глядел в одну точку, ложка лежала рядом с тарелкой нетронутого супа, и в груди у Тамары ныло, заскребло что–то тревожное и непонятное.
– Коль, что случилось? – сказала она негромко. – Ты сам не свой уже третью неделю. Я же чувствую.
Николай Петрович поднял голову, посмотрел на жену, будто только что заметил её.
– Ничего не случилось. Устал просто. На работе навалилось.
– На работе, – повторила Тамара и отвернулась к окну. – Ты на пенсии, Коля. Какая работа.
– Ну, по мастерской. Заказ один сложный попался, вот и кручусь.
Он потянулся к ложке, помешал суп, но есть не стал. Тамара молча достала чашки, насыпала заварки, и внутри у неё было тихо и нехорошо, как бывает перед грозой, когда воздух вдруг перестает двигаться.
– Коль.
– Что, Том?
– Ты ел хоть что–нибудь днем?
– Ел, ел. Не волнуйся.
Она поставила перед ним чашку с чаем, он сказал «спасибо», и это «спасибо» было такое сухое и чужое, что у Тамары руки сами собой сжались в кулаки на мгновение, а потом она разжала их и пошла мыть посуду. Она мыла тарелки и смотрела в темное стекло над раковиной, на своё отражение, и думала, что прожили они вместе тридцать один год, а она всё равно иногда не понимает этого человека. Или, может, стала не понимать совсем недавно. Три недели назад. Вот именно три недели, она это точно помнила, потому что как раз в тот воскресный вечер позвонила Лариса, подруга из Твери, и они с Тамарой проговорили почти час, а потом Тамара пошла на кухню и увидела, что Николай стоит в коридоре с телефоном, и голос у него был какой–то тихий и напряженный. Когда она вошла, он сразу убрал телефон в карман и сказал: «Это Сашка звонил, спрашивал про дрель». Тамара тогда не придала значения. Подумала: ну, Сашка так Сашка, сосед их Сашка, дрель, нормально. Но что–то осталось, зацепилось где–то под ребром, и потом только накапливалось, как вода в банке: капля, ещё капля, ещё.
Той ночью она долго не могла уснуть. Лежала, слушала, как дышит Николай рядом, ровно и спокойно, и думала: может, здоров ли он? Сердце? Они оба уже не молодые, ей шестьдесят два, ему шестьдесят четыре, всякое бывает. Но нет, видно ведь, когда человеку плохо физически, а тут другое. Тут что–то в голове или на душе. Что–то, о чём он ей не говорит.
Это было самое обидное. Не то, что молчит, а то, что не говорит ей.
Назавтра было обычное тверское утро, серое и тихое. Тамара встала раньше мужа, как всегда, поставила кашу, порезала хлеб, полила цветы на подоконнике. Три горшка с геранью, один с фикусом, который они привезли с дачи ещё в прошлом году, потому что стало жалко оставлять на зиму. Дачу они купили в 2015–м, в Дмитровском районе, небольшой участок с домиком, и до сих пор Тамара любила туда ездить, особенно по осени, когда яблони отдавали последнее и пахло дымом и прелой листвой. Николай сделал там веранду своими руками, навозился, конечно, но вышло хорошо, добротно.
Он вышел на кухню в семь двадцать, в клетчатой рубашке, причесанный, но какой–то помятый изнутри. Сел, посмотрел на кашу.
– Спасибо, Том.
– Кушай.
Ели молча. Раньше они по утрам всегда разговаривали: о соседях, о погоде, о том, что показали по телевизору вчера вечером, о детях, о внуках. У них была дочь Катя, тридцать четыре года, жила в Москве с мужем и двумя детьми, и сын Дима, тридцать два года, жил здесь же в Твери, на другом конце города. Разговоров всегда хватало. А теперь Николай ел кашу и смотрел в тарелку, и Тамара тоже молчала, потому что не знала, с какой стороны подступиться.
После завтрака он сказал, что пойдет в мастерскую. У Николая была маленькая мастерская в гараже, он делал там деревянные вещи, полочки, рамки, иногда стулья чинил, и соседи часто обращались. Это было его отдохновение после выхода на пенсию. Тамара сказала «хорошо», он оделся и ушел, и она долго стояла у окна, смотрела, как он идет по двору, немного ссутулившись, руки в карманах, и думала, что вот так, глядя в спину, и не поймешь человека. Совсем.
Она позвонила Ларисе.
– Ларис, я не знаю, что думать. Коля какой–то не такой.
– Не такой это как?
– Ну, замкнулся. Молчит, в телефон смотрит, прячет его. Ест плохо. Ночью иногда встает, я слышу, как он на кухне сидит.
– Том, – сказала Лариса осторожно, – ты не думала, что, может быть… ну, другая какая история?
– Лариса. – Тамара помолчала. – Мы тридцать один год вместе. Нам по шестьдесят с лишним. Какая другая история.
– Ну и бывает же всякое, ты же знаешь.
– Коля не такой. Это я знаю точно.
Лариса вздохнула.
– Тогда спроси напрямую. Ты же у нас прямая.
– Спросила. Говорит, устал, заказ сложный. А сам на пенсии уже три года.
– Ну, Том, может, и правда заказ. Мужики иногда просто устают и молчат, они не умеют рассказывать.
Тамара согласилась и повесила трубку, но легче не стало. Она пошла в комнату, взяла телефон, стала листать что–то, чтобы отвлечься. Наткнулась на странице в интернете на рассказы для женщин, разные истории из жизни, про семью, про отношения в семье, про то, как люди находят друг друга снова после долгих лет вместе. Она почитала одну историю, другую, и неожиданно для себя заплакала, тихо, без слез почти, просто что–то сжалось в горле и не отпускало. Потому что в этих простых, житейских историях была какая–то правда, которую она сейчас ощущала своей кожей: что близкие люди иногда вдруг становятся далекими, и не знаешь, что с этим делать.
Николай вернулся из мастерской в час дня. Тамара разогрела обед, они сели, и снова было молчание. Она смотрела на него и видела, что он ест механически, думает о чем–то своём, глаза немного прищурены, как бывает, когда человек внутри себя что–то решает или переживает.
– Коль, – не выдержала она, – у тебя что–то с Катей? Или с Димой?
Он посмотрел на неё.
– Почему с ними?
– Ну, может, ты знаешь что–то, не говоришь мне.
– Нет, с детьми всё нормально. Дима звонил позавчера, говорит, Маринка беременна опять.
– Что? – Тамара на секунду отвлеклась. – Третий будет?
– Третий.
– Господи. Ну и хорошо. Это хорошо, Коль.
Он кивнул, но даже это хорошее известие не прибавило ему свежести в лице. Он допил чай, встал, сказал «пойду прилягу немного» и ушел в спальню.
Тамара сидела за столом, и чай у неё остыл прямо в чашке, пока она смотрела на закрытую дверь спальни.
Так прошла ещё одна неделя.
Несколько раз она замечала, что Николай берет телефон и уходит с ним в маленькую комнату, бывший детский угол, где теперь стоял шкаф с инструментами и старое кресло. Он прикрывал дверь, говорил тихо, и когда она случайно проходила мимо, слышала только отдельные слова: «да», «понял», «хорошо». Один раз, кажется, услышала что–то похожее на «завтра позвоню врачу», но не была уверена, может, послышалось. Врачу? Чьему врачу? Своему? Его? Она стояла в коридоре и не знала, зайти ли, постучать ли, и решила не заходить. Взрослые люди, что она, маленькая. Захочет, расскажет.
Но он не рассказывал.
Однажды вечером они смотрели телевизор. Шел какой–то старый советский фильм, хороший, они оба такие любили. Николай сидел в кресле, она на диване, и поначалу всё было почти как раньше: он иногда хмыкал на какую–то реплику, она подкладывала ноги под себя и завернулась в плед. Но потом в кармане у него тихонько завибрировал телефон, и он покосился на экран, и Тамара краем глаза видела, как что–то прошло по его лицу. Он встал.
– Я сейчас, Том.
– Куда ты?
– Водички возьму.
Он вышел, она слышала, как он негромко говорит на кухне. Фильм шел, но она его больше не видела. Смотрела в экран и думала: ну сколько можно. Ну сколько можно молчать и прятать телефон и уходить в другую комнату, и она сидит тут как дура и делает вид, что всё нормально.
Он вернулся минут через десять. Сел в кресло.
– Кто звонил? – спросила Тамара. Просто. Без тона.
– Это… Игорь, с работы бывшей. По делу.
Игорь с бывшей работы. Николай проработал всю жизнь в строительной организации, прорабом, вышел на пенсию три года назад. Игорь, конечно, мог позвонить. Но почему нужно было уходить на кухню?
Она ничего не сказала. Фильм кончился, они пошли спать, и ночью она лежала и думала, что, кажется, что–то с их семьей происходит, что–то важное, и она снаружи этого важного, и её туда не пускают.
Это было больнее всего. Не злость, не подозрения. Просто боль от того, что она снаружи.
Утром она позвонила дочери.
– Кать, ты с папой разговаривала в последнее время?
– Ну, недели две назад звонил. А что?
– Ничего. Просто он какой–то… не знаю. Молчаливый.
– Мам, папа всегда молчаливый.
– Нет, Катя, не всегда. Вот ты помнишь, как мы на даче летом были? Он же разговаривал, смеялся, с Серёжкой в футбол гонял. А сейчас вот уже четыре недели как в воду опущен.
Катя помолчала.
– Может, здоровье? Вы давно обследовались?
– Говорит, что ничего. Устал, заказ сложный.
– Мам, ну ты позвони Диме, может, он знает.
Тамара позвонила Диме. Дима сказал: «Мам, я к нему недавно заезжал, пап выглядел нормально, может, давление? Возраст же». Тамара поблагодарила и повесила трубку, и чувствовала себя немного глупо, потому что все вокруг объясняли ей понятное, а она стояла и говорила: нет, вы не понимаете, это другое. Другое. Я чувствую.
Тридцать один год рядом с человеком, это не просто цифра. Это, когда знаешь по звуку его шагов, в каком он настроении. Когда видишь по тому, как он держит кружку, что у него болит голова. Когда понимаешь по одному взгляду через весь стол, смешно ли ему или скучно. Тридцать один год, это много таких вот мелких знаний, которые складываются в большое понимание. И вот это понимание сейчас говорило ей: что–то не так. Что–то, о чём он не говорит.
Однажды, это было уже в конце октября, Тамара пришла домой из магазина и застала Николая стоящим у окна. Просто стоял и смотрел на улицу, не двигался, пальто не снял ещё, значит, недавно пришел сам. Она поставила пакеты на пол.
– Коль?
Он обернулся. И вот тут она увидела его глаза. Они были такие… не пустые, нет. Наоборот, полные. Полные чего–то, что он держит внутри и не выпускает.
– Всё хорошо, Том. Просто задумался.
– Ладно, – сказала она тихо.
Она разобрала пакеты, поставила варить картошку, и руки у неё дрожали немного. Не от злости. От страха. Потому что человеку, которого любишь, больно, а ты не знаешь, чем помочь, потому что тебя не пускают. И это страшнее всего.
Они поужинали. Николай съел немного больше обычного, сказал, что картошка хорошая. Тамара сказала «спасибо». Убирала со стола и думала, что надо поговорить. Нормально поговорить, по–настоящему. Не намеками, не вокруг да около.
Но он встал, сказал, что устал, и ушел спать в девять вечера. В девять вечера. Они никогда не ложились раньше одиннадцати.
Она сидела на кухне одна, пила чай и смотрела в окно. Фонарь на улице качался от ветра, и тень от него ходила туда–сюда по стене дома напротив. Тамара взяла телефон, открыла браузер, и снова наткнулась на какие–то истории из жизни, рассказы о любви, про женщин таких же, как она, которые любят своих мужей и иногда не понимают их, и всё равно любят. Она читала и думала: вот и я такая же. Обычная история. Психология отношений в одном предложении: он молчит, она догадывается, и оба мучаются.
Потом она закрыла телефон и пошла спать. Легла рядом с Николаем, который уже спал, или делал вид, что спит, и долго смотрела в потолок. Фонарь светил в щель между шторами, и на потолке была узкая полоска света. Тамара смотрела на неё и думала, что надо набраться духу.
Назавтра всё снова пошло своим чередом. Завтрак, он ушел в мастерскую, она убралась, постирала, позвонила матери, которой было уже восемьдесят семь и которая жила одна, и это было то ещё беспокойство, отдельное и постоянное. Мать её жила в Твери же, на другом конце города, и Тамара навещала её дважды в неделю. Мать была крепкая старуха, характера твердого, сама всё делала, но возраст есть возраст.
Николаева мать, Зинаида Матвеевна, жила в Ржеве. Ей было восемьдесят два. Тамара её любила, по–настоящему, без притворства. Зинаида Матвеевна была женщина душевная, умная, умела слушать и умела говорить. Они с Тамарой за эти тридцать один год сдружились по–настоящему, перезванивались, и когда Тамара с Николаем ездили в Ржев, Зинаида Матвеевна накрывала стол и они сидели часами. Последний раз ездили летом, в июле, свекровь была бодрая, сад копала, смеялась. Правда, Тамара заметила, что похудела немного, но Зинаида Матвеевна сказала: «Это я так специально, Томочка, чтоб на тебя быть похожей», и засмеялась, и Тамара тоже засмеялась и забыла.
Ноябрь начался с дождей. Тамара не любила ноябрь, тёмный и сырой, окна запотевают, на улице неприятно, домой тянет. Но дома тоже было неприятно, потому что молчание Николая стало уже не просто молчанием, а чем–то плотным, вещественным, что занимало место в каждой комнате.
Однажды вечером она зашла в маленькую комнату за чем–то, и увидела, что на столе лежит бумага. Не специально смотрела, просто увидела краем глаза: написано что–то, название больницы, и слова «направление на обследование». Она не успела прочесть, кто, чьё направление, потому что Николай вошел следом и она отвернулась. Но сердце у неё ёкнуло.
Больница. Направление. Чьё?
– Коль, – сказала она, и голос вышел у неё немного не своим.
– А?
– Ты в порядке?
Он посмотрел на стол, на бумагу, быстро убрал её.
– В порядке. Это не моё.
– Чьё?
– Том, ну всё нормально, я же говорю. – Голос у него был резкий, короткий, будто оборвал что–то. – Не надо лезть, хорошо?
Это «не надо лезть» попало ей куда–то в самое больное место. Она вышла из комнаты, прошла на кухню, взялась за мойку руками, чтобы они не дрожали, и стояла так минуты три. Не надо лезть. Значит, она лезет. Значит, тридцать один год рядом, это лезть. Спрашивать, потому что беспокоишься, это лезть.
В груди было горячо и нехорошо.
Она не плакала. Она была не из тех, кто плачет от злости. Но было трудно дышать немного, вот тут, под грудиной, там где обычно сидит обида.
Ужинали снова молча. Он попробовал было заговорить о погоде, о том, что надо бы зимнюю резину поставить на машину. Она отвечала «да», «надо», «поставь». Смотрела в тарелку.
– Том, ты обиделась?
– Нет.
– Том.
– Коля, я не обиделась. Просто устала.
Он замолчал. И она замолчала. И было непонятно, кому из них хуже.
Той ночью она долго лежала без сна. Думала о словах «не надо лезть» и о бумажке с названием больницы. Думала, что, может, он болен. Что–то с сердцем, что–то серьёзное, и скрывает от неё, чтобы не беспокоить. Или что–то с Зинаидой Матвеевной. Или что–то ещё. Она перебирала варианты, и все они были нехорошие, и под утро она всё–таки заплакала немного, тихо, в подушку, не потому что боялась, а потому что было одиноко. Очень одиноко рядом с человеком, который молчит.
Она не знала тогда, что Николай тоже не спит.
Он лежал и слышал, как она плачет, и думал, что надо бы что–то сказать, но не мог. Он сам не понимал, почему не может. Просто что–то сидело внутри, тяжелое и острое, и он боялся, что если скажет, то это тяжелое и острое выйдет наружу, и тогда ей тоже будет больно. А он не хотел, чтобы ей было больно. Он думал, что бережет её.
Он не понимал, что уже сделал больно.
Ноябрь тёк серо и долго. Тамара ходила к своей матери, варила обеды, убиралась, поливала герань. Несколько раз ездила с соседкой Валентиной на рынок. Валентина была женщина разговорчивая, незамужняя, любила рассуждать о жизни, и Тамара обычно её с удовольствием слушала. Но сейчас Валентинины истории проходили мимо, Тамара отвечала невпопад, и Валентина в конце концов спросила:
– Томочка, у тебя всё нормально?
– Нормально, Валь. Голова болит немного.
– Ну, смотри. А то ходишь как неживая.
Как неживая. Хорошее слово.
Однажды вечером Николай уехал куда–то. Сказал, что едет к Диме, помочь с полкой. Вернулся поздно, около десяти, Тамара сидела с книгой, хотя книгу не читала, просто держала в руках. Он вошел, разулся, повесил куртку, и когда повернулся к ней в коридоре, она увидела, что у него красные глаза.
У неё внутри что–то сразу сжалось.
– Коль, ты плакал?
– Нет, ветер там, продуло глаза. – Он отвел взгляд. – Ты чай пила?
– Пила.
– Я сам налью.
Он прошел на кухню, она слышала, как он греет чайник, звенит ложкой. Она сидела в кресле и смотрела на дверной проём, и думала: он плакал. Николай Петрович Воронов, прораб в прошлом, мужик крепкий и сдержанный, который за тридцать один год заплакал при ней только дважды, когда хоронили отца и когда родился Дима, этот Николай плакал. Ветер продул. Конечно.
Что–то происходит. Что–то плохое.
Она встала и пошла на кухню.
Он стоял спиной к ней, смотрел, как закипает чайник. Плечи немного опущены, шея напряженная.
– Коля, – сказала она. – Повернись ко мне.
Он повернулся. Глаза и правда были красные. Не от ветра.
– Коля, – сказала она, и голос у неё вышел ровный, хотя внутри всё дрожало, – я прошу тебя. Скажи мне, что происходит. Я не лезу. Я прошу. Есть разница.
Он смотрел на неё. Молчал. Потом открыл рот, закрыл, снова открыл.
– Том…
– Да?
Он взял чайник, налил воды в кружку, поставил. И не сказал ничего. Просто взял кружку и пошел из кухни.
Тамара осталась стоять у стола. Чайник ещё парил. В груди у неё было пусто и тихо, как бывает, когда уже всё отболело и осталось просто усталость.
Она решила, что завтра поговорит с ним. По–настоящему. Не будет ждать, пока он сам надумает. Поговорит.
Утром она встала раньше обычного. Пока он ещё спал, сварила кофе, он любил кофе по утрам, хотя врачи не советовали, и подождала его за столом. Он вышел в половине восьмого, увидел её, увидел кофе.
– Утро, Том.
– Садись, Коль. Нам надо поговорить.
Он замер на секунду. Потом сел.
– Том, ну что ты…
– Коля. – Она положила руки на стол. – Я не прошу тебя ни о чём таком. Я прошу тебя просто сказать мне, что происходит. Пять недель уже. Пять недель ты молчишь, прячешь телефон, уходишь в другую комнату. Я видела бумагу про больницу. У тебя что–то со здоровьем?
– Нет. У меня ничего.
– Тогда что?
Он взял кружку, сделал глоток. Поставил.
– Том, это не важно. Я справлюсь.
– Что ты справишься? С чем? – Голос у неё поднялся немного, она взяла себя в руки. – Коля, я твоя жена. Тридцать один год. Или я тебе уже не жена?
– Ну что ты говоришь.
– А что мне говорить? Ты пять недель живёшь рядом и где–то не со мной. Я чувствую. Я ночами не сплю. Я думаю, что, может, я что–то сделала, может, между нами что–то, может…
– Между нами всё хорошо, – сказал он быстро. – Ты ни при чём.
– Тогда скажи.
Он молчал. Смотрел в кружку.
– Коля, – сказала она тише, – я за тебя боюсь. Ты плакал вчера. Думаешь, я не видела? Видела. Ты худеешь. Ешь плохо. Что происходит с тобой?
И вот тут что–то в нём сдвинулось. Она это увидела. Плечи его опустились, лицо изменилось, и он поднял на неё глаза, и в этих глазах была такая усталость и такая боль, что у Тамары сердце сжалось.
– Мама, – сказал он. – Мама серьезно больна, Том.
Тамара замерла.
– Зинаида Матвеевна?
– Да. – Он поставил кружку. – Месяц назад позвонила соседка её, Люда. Говорит, мама упала, отвезли в больницу. Я поехал. Там обследовали. Онколог сказал, что у неё в поджелудочной… – Он остановился, голос у него чуть дрогнул. – Серьезное это, Том. Серьезное.
Тамара не двигалась. Внутри у неё всё стояло.
– И ты… пять недель?
– Я не хотел тебя… – Он запнулся, потёр лицо рукой. – Ты сама волнуешься за свою маму. Я думал, разберусь, поговорю с врачами, найду, что можно сделать, и тогда скажу. Когда буду знать, что ситуация понятна.
– Коль…
– Я не хотел тебя грузить, Том. Ты всегда так всё принимаешь близко. Я думал, сам разберусь.
Тамара смотрела на него, на его красные глаза, на руки, которые чуть дрожат на столе, на то, как он держится из последних сил, и что–то в ней поднялось, горячее и живое.
– Разберёшься, – повторила она. – Сам. Коля.
– Том…
– Нет, подожди. – Голос у неё сорвался чуть, но она не дала себе заплакать сразу, сначала скажет. – Ты думаешь, я не вынесу? Что я такая… хрупкая? Что меня нельзя? Я твоя жена, Коля. Зинаида Матвеевна, она мне кто?
– Ты её любишь, я знаю.
– Она мне мама! Вот уже тридцать один год она мне мама! Я её люблю, может, не меньше, чем ты! И ты пять недель носишь это один! Ты ночами не спишь один! Ты плачешь один! И думаешь, что бережёшь меня? – Она встала, руки у неё дрожали, она опёрлась на стол. – Ты думаешь, мне от этого лучше? Что ты прячешь от меня? Мне было хуже, Коля! Хуже, потому что я не понимала, что происходит, и думала, что проблема в нас! Что я что–то сделала! Что ты разлюбил меня! Вот что я думала!
– Том. – Он встал тоже, шагнул к ней. – Господи, я же не…
– Я тебе кто? – Она уже плакала, и не пыталась сдержать. – Чужая? Мы же одна семья, Коля! Твоя мама, она теперь и моя забота, и всегда была! Ты понимаешь? Всегда!
– Прости, – сказал он. Голос у него был тихий, надломленный. – Прости меня, Том. Я думал, что правильно делаю.
– Правильно, это вместе. – Она взяла его за руки. Руки у него были холодные. – Понимаешь? Правильно, это вместе. Не ты несешь, и я не знаю. Вместе.
Он не ответил. Просто стоял, и она видела, как у него дрожат губы, и как он держится, и потом всё–таки не удержался, и она увидела у него на глазах слезы, настоящие, мужские, неловкие, которые он не умел плакать. Она обняла его, и он стоял несколько секунд, а потом обнял её тоже, и так они стояли на кухне, и кофе остывал на столе, и ноябрьское окно было серым и мокрым снаружи.
Потом они сели. Она достала бумажные салфетки, он взял одну, потёр лицо.
– Расскажи мне всё, – сказала Тамара. – Сначала.
И он рассказал.
Соседка Люда позвонила в середине октября, это было то самое воскресенье, когда Тамара говорила с Ларисой. Мама упала в саду, не могла встать, Люда вызвала скорую. Николай поехал на следующий день, нашел маму в больнице, бледную и похудевшую ещё больше, чем летом. Врачи уже делали анализы. Потом пришли результаты, направили к онкологу, онколог сказал: опухоль в поджелудочной железе, нужно дополнительное обследование, возможно, лечение. Николай ездил ещё раз, разговаривал с врачом, потом нашел через знакомых хорошего специалиста в Твери, договорился о консультации. Вот почему звонки, вот почему уходил в другую комнату, вот почему красные глаза.
– Когда консультация? – спросила Тамара.
– Послезавтра. В понедельник. Я хотел съездить один, потом тебе рассказать.
– Мы поедем вместе.
– Том…
– Коля, – сказала она просто и твёрдо. – Вместе.
Он помолчал. Потом кивнул.
– Вместе.
Тамара встала, подогрела ему кофе, подогрела свой, поставила перед ним. Он взял кружку, и видно было, что ему немного легче, что что–то отпустило.
– Она знает, что мы оба едем? – спросила Тамара.
– Нет ещё.
– Позвони ей сегодня. Скажи, что Тома тоже едет. Она обрадуется.
Он посмотрел на неё. Долго посмотрел.
– Ты не обиделась? По–настоящему?
– Обиделась, – сказала Тамара. – Но это мы с тобой потом обсудим. Сейчас другое важнее.
– Потом обсудим, – повторил он и чуть улыбнулся, первый раз за пять недель. Слабо, едва, но улыбнулся.
В понедельник они поехали вместе. Тамара с вечера собрала сумку, положила туда всё, что нужно: выписку, направления, анализы, которые Николай привёз из Ржева. Сам он бы, наверное, половину забыл. Ехали в машине, он за рулём, она рядом, и впервые за эти пять недель молчание между ними было не тяжелым, а просто молчанием, каким оно и должно быть между близкими людьми.
– Коль, – сказала она, когда они стояли на светофоре.
– А?
– Как она себя чувствовала, когда ты последний раз ездил?
– Слабовата. Но сидит сама, ходит. Говорит, что в больнице скучно и кормят невкусно.
Тамара усмехнулась.
– Это она. Это точно она.
– Я ей гречки варёной привёз, она сказала: «Наконец–то нормальная еда».
– Молодец.
Консультация оказалась долгой. Специалист, женщина средних лет, спокойная и внимательная, объяснила им всё подробно. Опухоль есть, да, но, судя по картине, дело не самое запущенное, операция возможна, нужно дополнительно МРТ и ещё ряд анализов. Не всё страшно. Не всё потеряно. Будем бороться.
Тамара держала Николая за руку во время разговора. Он не убирал руку.
Когда они вышли на улицу, было холодно и солнечно, что для ноября редкость. Они остановились у машины, и Николай достал ключи, и Тамара вдруг поняла, что у неё нет сил сразу садиться. Просто постоять бы.
– Коль, давай минутку.
– Да, стоим.
Они стояли рядом, и солнце светило им в лица, и Тамара думала, что вот это и есть жизнь: не какие–то особенные моменты, а вот это. Стоять рядом с человеком в трудную минуту. Знать, что он здесь. Знать, что ты здесь тоже.
– Ничего страшного не сказала, – произнёс Николай. Не вопрос, не утверждение, так, вслух.
– Ничего страшного, – согласилась Тамара. – Всё делаемо, Коль. Найдём врачей, договоримся. Маму не бросим.
– Она тебя любит, – сказал он. – Ты знаешь, что она говорит про тебя?
– Что?
– Говорит: Томочка у тебя, Коля, золото. Не потеряй.
Тамара посмотрела на него.
– Умная женщина.
– Очень умная.
Они сели в машину и поехали домой.
Дни пошли по–другому. Не легче, но по–другому, потому что они теперь были вместе в этом, и это меняло всё. Тамара взяла на себя часть хлопот по организации: звонила в больницы, узнавала про запись к врачам, записывала. Николай ездил к маме дважды в неделю, и Тамара ездила с ним, когда могла. Зинаида Матвеевна поначалу смущалась, говорила: «Томочка, ну что ты, зачем тебе мотаться», а Тамара говорила: «Зинаида Матвеевна, не говорите глупостей», и та смеялась и больше не смущалась.
Однажды, когда Николай пошел за машиной, а они с Зинаидой Матвеевной остались вдвоём на минутку, старуха взяла Тамару за руку.
– Ты знаешь, Томочка, – сказала она, – я ему говорила. Говорила: позвони Тамаре, скажи. А он: не хочу расстраивать. Вот он всегда так. С детства. Всё сам.
– Знаю, – сказала Тамара.
– Ты не держи на него.
– Да не держу, Зинаида Матвеевна. Нам ещё жить да жить.
Старуха крепко сжала её руку.
– Вот и хорошо. Вот и правильно.
Операцию назначили на декабрь. Не в Ржеве, в Твери, договорились, что Зинаида Матвеевна поживет пока у них. Она не особенно спорила, только сказала: «Ну ладно, поживу немного, только не смотрите на меня как на больную, я этого не люблю». Тамара пообещала.
Они освободили комнату, ту самую маленькую, положили туда новый матрас, поставили цветок на подоконник.
– Ты думаешь, ей понравится? – спросил Николай, оглядывая комнату.
– Куда она денется, – сказала Тамара. – Ей понравится, потому что это лучше, чем одной в Ржеве.
– Том, спасибо тебе.
– Ты уже говорил спасибо.
– Мало говорил.
Она посмотрела на него.
– Коль, ты не должен мне говорить спасибо за это. За то, что мы вместе, говорить спасибо не надо. Это само собой.
Он кивнул. Помолчал.
– Всё равно.
Операция прошла хорошо. Хирург сказал, что чисто, всё взяли, будет реабилитация, наблюдение, но прогноз хороший. Они узнали об этом в коридоре больницы, Николай стоял и слушал врача, и Тамара видела, как у него с лица начала сходить та напряжённость, которая жила там уже несколько месяцев. Он выдохнул, долгий, тихий выдох, и взял её за руку.
– Слышала?
– Слышала.
Они постояли ещё немного в коридоре, потом она сказала: «Пойдем, купим ей что–нибудь вкусное, как очнется», и он сказал: «Пойдем», и они пошли.
Зинаиду Матвеевну выписали в середине декабря. Привезли её к ним, уложили, она сразу стала говорить, что хочет чаю и что не будет лежать, раз уже дома. Тамара принесла ей чай, сказала: «Лежите пока, Зинаида Матвеевна, никуда не денетесь». Та посмотрела на неё и сказала: «Ох, Томочка, характер у тебя». Тамара сказала: «От кого взяла?», и Зинаида Матвеевна снова засмеялась.
Николай смотрел на них из дверей и молчал. Просто смотрел. И у него было такое лицо, что Тамара, когда повернулась к нему, поняла всё без слов.
Потом, вечером, мама уснула. В доме стало тихо. Тамара и Николай сидели на кухне, пили чай. За окном шёл снег, первый настоящий снег в этом году, мягкий и густой. Фонарь на улице освещал белые хлопья.
– Хорошо, – сказал Николай, глядя в окно.
– Хорошо, – согласилась Тамара.
Он повернулся к ней. Помолчал немного. Потом сказал:
– Прости меня, Том. Дурак старый.
Она посмотрела на его руку на столе. Положила свою сверху.
– Бывает. Главное, что теперь вместе. И мама жива. А всё остальное, переживем.
Снег шел за окном. Чай был горячий. В маленькой комнате спала Зинаида Матвеевна.
