– Мам, ты же понимаешь, это кризис! Ты всегда выручала!
Валентина Николаевна прижала трубку к уху так сильно, что пальцы побелели. В другой руке она держала бумажку с реквизитами счета, которую только что дала ей девушка в окошке. Банковское отделение гудело, как улей. Пахло пластиком и чужими духами. У соседнего окна кто-то ругался из-за процентов, а она стояла и слушала голос дочери, такой знакомый, такой настойчивый.
– Марина, я понимаю, но у меня самой…
– Мама, ну пожалуйста! Это же для Сашеньки! Ты знаешь, какие сейчас анализы дорогие? Мы с Димой все рассчитали, но именно сейчас у нас временные трудности. Просто временные, ты же видишь, как мы живем!
Видела. В соцсетях, на фотографиях, где Марина в белых брюках стоит у моря, а муж обнимает ее за талию. Видела новый ремонт в их квартире, когда в прошлый раз приезжала. Серые стены, белый диван, огромный телевизор. Все стильно, все дорого.
– Сколько тебе нужно? – спросила Валентина тихо.
– Ну, тысяч сорок. Можешь? Я знаю, что у тебя есть, ты же откладывала!
Откладывала. Три года. По тысяче, по две, когда получалось. На депозите лежало пятьдесят две тысячи рублей. Это были все ее сбережения, кроме пенсии. Она планировала вылечить зубы, их там два проблемных, один болит уже месяц. Стоматолог сказал, нужно удалять и ставить имплант, иначе воспаление пойдет. Тридцать пять тысяч за один зуб. Она уже записалась, через две недели прием.
– Марин, просто у меня зубы…
– Мам! Зубы подождут! Это же ребенок! Это же твой внук! Ему нужны обследования, у него подозрение на аллергию, ты понимаешь? Мы не можем ждать!
В животе что-то сжалось. Внук. Сашенька, восемь лет, курносый, смешной. Она его любила, конечно любила. Только видела раз в год, когда они приезжали в гости на неделю, и тогда весь дом переворачивался с ног на голову. Марина требовала особенное питание, Дима курил на балконе, а Сашенька канючил то игрушку, то планшет. Но это же ребенок. И если ему плохо…
– Хорошо, – сказала Валентина. – Я сейчас переведу.
– Спасибо, мамочка! Я знала, что ты не подведешь! Я тебе реквизиты скину. Люблю тебя!
Гудки. Марина уже повесила трубку. Валентина посмотрела на девушку за стеклом, которая терпеливо ждала, и протянула бумажку обратно.
– Можно снять сорок тысяч и перевести на этот счет? Я продиктую.
Девушка кивнула, застучала по клавиатуре. Валентина достала телефон, нашла сообщение от Марины. Длинный номер счета, название банка. Она медленно продиктовала его вслух, проверила еще раз. Девушка распечатала квитанцию, протянула ее через окошко.
– Распишитесь здесь. Деньги поступят в течение часа.
Валентина расписалась. Рука дрожала. На квитанции черными буквами: сорок тысяч рублей. Получатель: Маринина фамилия по мужу, длинная, иностранная. Назначение платежа: помощь. Она сложила бумажку вчетверо, сунула в сумку. В той же сумке, в боковом кармашке, лежала упаковка обезболивающего. Зуб ныл уже второй день, тупо, настойчиво. Она выпила таблетку утром, еще одну в обед. Стоматолог предупреждал, что таблетками не вылечишь, надо удалять корень.
Выйдя из банка, она остановилась на крыльце и глубоко вдохнула. Февраль, холодно, ветер задувает под старый плащ. Этот плащ ей уже лет десять, может, больше. Серый, с потертостями на локтях. Она купила его на рынке, когда еще работала. Тогда казалось, что это практично. Немаркий, теплый, под него надевать можно что угодно. Теперь она смотрела на прохожих женщин в пуховиках, в шубах, в дубленках с мехом, и думала, что она какая-то не такая. Старая.
На остановке пришлось ждать автобус долго. Ноги мерзли в ботинках с тонкой подошвой. Она попыталась не думать про деньги, про зубы, про то, что теперь снова откладывать с нуля. Марина сказала «временные трудности», значит, вернет. Когда-нибудь. Может быть. Валентина вспомнила, что год назад давала ей двадцать тысяч на шторы в детскую. Марина обещала вернуть через месяц. Не вернула. Потом было день рождение Димы, потом у них отпуск, потом ремонт. Она не напоминала. Как-то неловко.
Автобус приехал набитый. Она втиснулась у двери, уцепилась за поручень. Кто-то толкнул ее сумкой, она пошатнулась. Зуб стрельнул болью так, что перед глазами потемнело. Она зажмурилась, досчитала до десяти. Боль отпустила. Еще три остановки до дома.
Дома она разделась, повесила плащ на крючок в прихожей. Маленькая однокомнатная квартира в панельной хрущевке на четвертом этаже. Обои желтые, еще с советских времен, кое-где отклеились. На кухне кран капает, она подставляет мисочку, чтобы не заливало соседей снизу. Сантехника старая, менять дорого. Она звала мастера, он посмотрел и сказал, что нужно менять смеситель целиком, тысяч пять работа плюс материалы. Она отложила это на потом.
Села за стол на кухне, налила себе чай из термоса. Крепкий, с сахаром. Смотрела в окно на серый двор, на детскую площадку, где никого не было, слишком холодно. Снег лежал грязными кучами вдоль дорожек. Она вспомнила, как в детстве снег был белым, пушистым, как они с подружками лепили снеговиков. Теперь снег серый, потому что машин много.
Телефон завибрировал. Сообщение от Марины: «Мамуль, дошло! Ты лучшая! Целую». И смайлик с сердечком. Валентина посмотрела на экран, потом положила телефон на стол экраном вниз. Лучшая. Она не чувствовала себя лучшей. Она чувствовала себя усталой.
Вечером позвонил Алексей, сын.
– Мам, привет. Как дела?
– Нормально, Леша. Ты как?
– Да нормально. Слушай, у меня к тебе просьба. Мы с Катькой хотим в эти выходные съездить отдохнуть, а детей не с кем оставить. Можешь посидеть?
Валентина посмотрела на календарь. Суббота, воскресенье. У нее была записана поликлиника на субботу, к терапевту, она давно откладывала, но теперь решила сходить, давление скачет.
– Леша, у меня в субботу поликлиника…
– Ну мам, перенеси! Нам путевку дали на два дня в санаторий, почти бесплатно, от Катькиной работы. Если не используем, сгорит. Ты же понимаешь, мы так устали, нам надо отдохнуть.
– А няня?
– Какая няня, мам? Ты знаешь, сколько няня стоит? Да и дети тебя любят, с тобой им хорошо.
Она молчала. Алексей вздохнул в трубку.
– Ну чего ты молчишь? Не можешь, что ли?
– Могу, – сказала она. – Привозите.
– Спасибо, мам! Я знал, что ты выручишь. В пятницу вечером подвезу, заберу в воскресенье вечером. Ты там каши свари, они каши любят. И мультики можно, но не больше часа в день.
Он попрощался и повесил трубку. Валентина смотрела на телефон. Дети, внуки. Миша девять лет, Настя семь. Шумные, активные. Миша любит играть в войнушку, Настя рисует и требует внимания каждую минуту. За выходные она выматывается так, что потом отлеживается весь понедельник. Но они внуки. Как отказать?
Она перенесла запись в поликлинике на следующую неделю. Администратор вздохнула в трубку и сказала, что теперь только через две недели есть окно. Валентина согласилась. Две недели она еще протянет.
В пятницу вечером Алексей привез детей. Заскочил на минуту, поставил два пакета с вещами в прихожую, чмокнул мать в щеку.
– Мам, ты супер. Мы тебе очень благодарны. Вот тут одежда, тут еда. Каши, творожки. Настя не ест мясо, помни. Ну все, нам пора, а то пробки.
Дети ввалились в квартиру, скинули куртки на пол. Миша сразу включил телевизор, Настя побежала на кухню и закричала, что хочет пить. Алексей уже исчез за дверью. Валентина подняла куртки, повесила на крючки. Сходила на кухню, налила Насте сок из пакета. Миша прибежал и потребовал печенье.
– Бабушка, а у тебя есть вайфай? А какой пароль? А можно мне планшет?
Она дала пароль, нашла печенье. Села на диван и вдруг почувствовала такую усталость, что захотелось лечь и не вставать. Но дети были голодные, надо было греть ужин. Она встала и пошла на кухню.
Суббота прошла в беготне. Миша разлил сок на диван, пришлось застирывать. Настя разрисовала обои в коридоре фломастерами, и Валентина полчаса пыталась оттереть это мылом, но не очень получилось. Потом они пошли гулять, дети бегали по двору, она сидела на скамейке и кутались в плащ, мерзла. В воскресенье утром Миша заявил, что дома скучно, и захотел в детский центр, где батуты. Валентина посмотрела цены в интернете, ужаснулась, но повела. Два часа они провели там, дети прыгали, она сидела на пластиковом стуле и пила остывший кофе из автомата. Когда выходили, Настя увидела игрушку в автомате с когтями и закатила истерику. Валентина потратила триста рублей, пока не выловила эту игрушку, дешевую китайскую куклу.
Вечером в воскресенье Алексей приехал забирать детей. Зашел, оглядел квартиру.
– Мам, ты чего такая бледная? Заболела?
– Нет, просто устала.
– Ну отдохнешь. Спасибо тебе большое, мы классно съездили! Вот, держи, я тебе гостинец привез.
Он протянул маленькую коробочку с пирожными. Два эклера. Валентина взяла, поблагодарила. Дети оделись, убежали. Алексей помахал рукой и закрыл дверь. В квартире стало тихо. Она прошла на кухню, поставила чайник. Села за стол и вдруг заплакала. Тихо, без всхлипов, просто слезы текли по щекам. Она не понимала, почему плачет. Вроде ничего страшного не случилось. Просто устала.
Наутро она проснулась с тяжелой головой. Зуб болел сильнее, она выпила две таблетки сразу. Позвонила в стоматологию, объяснила ситуацию. Девушка на том конце провела по базе и сказала, что могут принять послезавтра, но это только осмотр, а лечение будет через неделю, и что надо принести тридцать пять тысяч предоплатой. Валентина посмотрела на выписку из банка, которую распечатала недавно. На депозите осталось двенадцать тысяч рублей.
– Я перезвоню, – сказала она и положила трубку.
Следующие дни она пила обезболивающее и думала. Думала о том, откуда взять деньги. Попросить у Марины вернуть? Неудобно, она же на ребенка взяла. У Алексея попросить в долг? Он скажет, что ипотека, кредит на машину, дети. Она знала его ответ заранее. Можно было попробовать занять у подруги Людмилы, но та сама еле сводила концы с концами, муж у нее пил, пенсия маленькая.
Она решила подождать еще месяц, отложить из пенсии. Пенсия у нее была восемнадцать тысяч рублей. Из них четыре тысячи коммуналка, три тысячи лекарства для давления, еда, проезд. Оставалось в лучшем случае тысячи три. За месяц не накопит. За два, может быть, если совсем экономить.
В среду вечером ей написала внучка Настя, дочь Алексея. Точнее, не написала, а прислала ссылку на видео в соцсетях.
– Бабуль, смотри, папа с мамой в ресторане были! Классно да?
Валентина перешла по ссылке. Видео из какого-то модного заведения, судя по интерьеру. Алексей с Катей сидят за столом, перед ними бокалы с вином, красиво оформленные блюда. Катя смеется, Алексей обнимает ее за плечи. В углу видео цена заведения: средний чек три тысячи на персону. Валентина посмотрела, потом закрыла приложение. Три тысячи на человека. Это она откладывает на зуб целый месяц.
Она встала, подошла к окну. За окном темнота, фонари, снег. В груди что-то сжималось, как кулак. Она не хотела думать плохо о сыне. Он работает, он устает, он имеет право отдохнуть. Но почему-то было обидно. Не из-за ресторана. Из-за того, что он не спросил, как у нее дела. Не спросил, вылечила ли она зуб. Не спросил вообще ничего. Просто привез детей, забрал и исчез. И Марина так же. Спасибо сказала, и все. Словно она автомат, который выдает деньги и помощь по требованию.
Валентина села обратно за стол и открыла блокнот, старый, в клетку. Она вела там учет расходов. Записывала каждую трату, чтобы знать, куда уходят деньги. Пролистала страницы за последний год. Марине на шторы, двадцать тысяч. Алексею на день рождения Насти, пять тысяч. Марине на путевку для Саши в лагерь, пятнадцать тысяч. Алексею на ремонт машины, десять тысяч. Марине на взнос за школу для Саши, восемь тысяч. И еще, и еще. Она сложила суммы в уме и ужаснулась. За год она отдала детям больше ста тысяч рублей. Это больше половины ее годового дохода.
Она захлопнула блокнот. В горле встал комок. Она не жалела. Она никогда не жалела для детей. Но почему-то сейчас ей стало так горько, что хотелось выть. Она встала, пошла в ванную, умылась холодной водой. Посмотрела на себя в зеркало. Седые волосы, стянутые резинкой. Морщины вокруг глаз, вокруг рта. Усталое лицо. Когда она стала такой старой?
Она вспомнила себя в тридцать. Муж еще не ушел, дети маленькие. Она работала в бухгалтерии, приходила домой, готовила ужин, стирала, убирала. Муж сидел у телевизора с пивом и говорил, что у него тяжелая работа, ему надо отдыхать. Она не спорила. Потом он нашел другую, моложе, и ушел. Сказал, что устал от быта, что хочет жить для себя. Она осталась одна с двумя детьми на руках, со съемной квартирой и зарплатой, которой едва хватало на еду. Она не спала ночами, подрабатывала, брала дополнительные смены. Дети росли, требовали все больше. Школа, кружки, одежда, еда. Алексей занимался боксом, форма стоила дорого. Марина танцевала, костюмы для выступлений шили на заказ. Она давала им все, что могла. Экономила на себе, ходила в одном и том же пальто пять лет, не покупала косметику, не ходила в парикмахерскую. Она думала, что когда дети вырастут, станет легче. Они вырастут, устроятся на работу, заживут своей жизнью, а у нее наконец появится время для себя.
Но легче не стало. Дети выросли, но просьбы не закончились. Просто изменились. Раньше просили на игрушки и одежду, теперь просили на ремонт, на отпуск, на образование внуков. И она давала. Потому что они дети, потому что они ее кровь, потому что она их любит. И потому что отказать было страшно. Страшно услышать, что она плохая мать, что она эгоистка, что она не думает о семье.
Следующие дни она жила как в тумане. Ходила в магазин, готовила еду, пила таблетки. Зуб болел все сильнее, таблетки уже не помогали. Она записалась на прием в бесплатную поликлинику, в стоматологическое отделение. Там была огромная очередь, старое оборудование, и врач, уставший и равнодушный. Он посмотрел на зуб, покачал головой.
– Удалять надо. Но имплант мы не ставим, это платно. Можем удалить и все.
– А сколько стоит удаление?
– У нас бесплатно, по полису. Но имплант вам придется ставить в частной клинике. Или можно протез, но это тоже платно.
Она согласилась на удаление. Ей сделали укол, подождали, пока подействует анестезия, и вырвали зуб. Быстро, грубо, больно, несмотря на заморозку. Когда она вышла из кабинета, во рту было полно крови, щека онемела. Ей дали ватку, велели держать. Она села на лавочку в коридоре, подождала, пока кровь перестанет течь. Потом пошла домой.
Дома она посмотрела на себя в зеркало. Дырка на месте зуба, щека опухла. Она выглядела страшно. Села на кровать и снова заплакала. Плакала долго, пока не закончились слезы. Потом умылась, легла спать.
На следующий день позвонила Марина.
– Мам, привет! Как дела?
– Нормально.
– Слушай, я хотела тебе сказать. Мне тут подруга посоветовала классный крем, французский. Я хотела заказать, но доставка дорогая, а у вас в городе его продают в аптеке на Центральной. Можешь купить и прислать мне?
Валентина молчала. Марина продолжала.
– Он там тысячи три стоит, но это того стоит! Я тебе деньги переведу, только попозже, ладно? У нас сейчас ремонт в ванной, все деньги туда ушли.
– Марина, я не могу сейчас.
– Почему?
– Потому что у меня нет денег.
– Мам, ну я же сказала, что переведу! Просто купи, а я потом верну.
– Нет.
Пауза. Марина удивленно вздохнула.
– Мам, ты серьезно? Ну это же три тысячи! Ты что, три тысячи не можешь мне дать?
– Не могу. У меня зуб вырвали, мне самой нужны деньги.
– Зуб? А ты говорила, что лечить будешь!
– Не смогла. Не хватило денег.
– Мам, ну ты могла бы сказать раньше! Я бы…
– Что бы ты? Не просила сорок тысяч на анализы?
Снова пауза. Голос Марины стал холодным.
– То есть ты теперь мне это припоминаешь? Мама, это был ребенок! Твой внук! Ты реально сейчас сравниваешь его здоровье со своим зубом?
– Я не сравниваю. Я просто говорю, что у меня нет денег.
– Понятно. Ну ладно, не надо. Я как-нибудь сама. Пока.
Марина бросила трубку. Валентина смотрела на телефон. Рука дрожала. Она положила телефон на стол, налила себе воды, выпила залпом. В груди колотилось сердце. Она только что отказала дочери. Первый раз в жизни сказала нет. И чувствовала себя ужасно. Виноватой. Плохой матерью. Эгоисткой.
Она попыталась отвлечься, включила телевизор. Шла какая-то передача про здоровье. Говорили про витамины, про спорт, про то, как важно заботиться о себе после пятидесяти. Она смотрела и думала, что она никогда не заботилась о себе. Когда ей было двадцать, она заботилась о муже. Когда тридцать, о детях. Когда сорок, пятьдесят, все так же о детях, хоть они уже выросли. А о себе когда?
Прошла неделя. Марина больше не звонила. Алексей позвонил один раз, коротко, спросил, как дела, и попрощался. Валентина жила своей обычной жизнью. Ходила в магазин, готовила, убиралась. Встречалась с подругой Людмилой, они пили чай на кухне и разговаривали.
– Люда, а ты своим детям помогаешь? – спросила Валентина.
Людмила усмехнулась.
– Помогаю. А куда деваться? Сын звонит, говорит, мам, денег дай на бензин. Дочка просит на шубу. Я даю, что я могу сделать? Они же мои дети.
– А тебе не обидно?
– Обидно, – Людмила помолчала, допила чай. – Очень обидно. Я всю жизнь на них горбатилась, а они даже спасибо нормально не говорят. Приезжают раз в год на праздник, посидят час и уедут. Звонят, только когда что-то надо. Но я молчу. Потому что если не буду помогать, они вообще перестанут звонить.
– Это же неправильно, – тихо сказала Валентина.
– Правильно, неправильно, – Людмила пожала плечами. – Такая жизнь. Мы для них как банк, из которого можно брать, но ничего не класть. И ничего не изменишь.
Валентина смотрела в окно. На улице шел снег, крупными хлопьями, красиво. Дети во дворе лепили снеговика, смеялись. Она подумала, что когда-то ее дети тоже так смеялись, когда были маленькими. Они были счастливыми, открытыми, любящими. Что случилось потом? Когда они стали такими потребителями?
Или она сама их такими сделала? Всегда давала, не требуя ничего взамен. Всегда жертвовала собой, показывая, что ее нужды не важны. Всегда молчала, проглатывая обиду. Может, они просто привыкли, что мама всегда выручит, всегда поймет, всегда простит?
В пятницу вечером Валентина возвращалась из магазина. Шла по улице, несла тяжелые пакеты. Остановилась перед светофором, и тут ее взгляд упал на витрину магазина. Меховой салон, называется «Северный бриз». Она знала это место, проходила мимо много раз, но никогда не заходила. Дорого, не для нее.
В витрине стоял манекен в роскошной дубленке. Темно-коричневая, мягкая, с меховым воротником. Красивая, элегантная. Цена на ценнике: сорок восемь тысяч рублей. Валентина смотрела на эту дубленку и вдруг представила себя в ней. Как она идет по улице, и дубленка греет, и она не мерзнет, и выглядит достойно. Не как нищенка в облезлом плаще.
В этот момент дверь салона открылась, и оттуда вышла женщина. Примерно ее возраста, лет шестьдесят, может, чуть меньше. На ней была та самая дубленка из витрины. Женщина выглядела довольной, улыбалась, говорила что-то продавщице. Потом села в машину и уехала.
Валентина посмотрела на свое отражение в витрине. Сгорбленная фигура в сером плаще. Тяжелые пакеты в руках. Усталое лицо. Старуха. Она выглядела как старуха.
Она стояла так долго, что чуть не пропустила автобус. Вскочила в последний момент, доехала до дома. Поднялась на четвертый этаж, тяжело дыша, колени болели. Зашла в квартиру, поставила пакеты на пол. Села на стул и закрыла глаза.
Сорок восемь тысяч рублей. У нее на депозите двенадцать. Пенсия через неделю, восемнадцать. Вычесть коммуналку, еду, лекарства, остается тысячи три. Значит, надо копить больше года, чтобы купить эту дубленку. Год экономить, отказывать себе во всем, чтобы потом накопить, купить и ходить в этой дубленке гордо. Но за этот год дети попросят денег еще раз десять, и накопленное уйдет.
Она открыла глаза, достала блокнот, открыла страницу с расходами. Посмотрела на цифры. Посчитала еще раз. Если бы она не отдавала детям, если бы откладывала для себя, у нее было бы сейчас больше двухсот тысяч рублей. На эти деньги можно купить четыре таких дубленки. Или сделать ремонт в квартире. Или съездить на море. Или просто отложить на старость, на лекарства, на врачей.
Но она отдавала. Потому что так правильно. Потому что мать должна помогать детям. Потому что она их любит.
А они? Любят ли они ее? Или для них она просто кошелек в юбке, который можно трясти, когда нужны деньги?
Валентина закрыла блокнот. Встала, пошла на кухню, начала готовить ужин. Резала картошку и думала. Думала так сильно, что едва не порезала палец. Отложила нож, выключила плиту. Села за стол и просто сидела в тишине.
Ей было шестьдесят два года. Сколько ей осталось? Десять лет? Двадцать? Как она проживет эти годы? Так же, как последние двадцать? В постоянной экономии, в отказе себе во всем, в помощи детям, которые даже спасибо толком не говорят?
Или она имеет право жить для себя?
Эта мысль пришла внезапно и ударила так сильно, что у нее перехватило дыхание. Имеет ли она право? Она родила детей, вырастила, выучила, поставила на ноги. Она выполнила свой долг. Долг матери. Теперь они взрослые, у них своя жизнь, свои семьи, свои деньги. Почему она должна до конца своих дней обслуживать их нужды?
Почему она не может купить себе дубленку?
Эта мысль крутилась в голове весь вечер. Ночью она не могла уснуть, ворочалась в кровати. Вставала, пила воду, снова ложилась. Думала про дубленку, про детей, про свою жизнь. Думала про то, что она никогда не жила для себя. Ни одного дня. Всегда для кого-то. Для мужа, для детей, для внуков.
А когда для нее?
Утром она проснулась с четким решением. Она купит дубленку. Не для детей, для себя. Она будет копить, откладывать, экономить, но эти деньги пойдут на нее. На ее радость, на ее достоинство, на ее жизнь.
Она встала, умылась, оделась. Взяла блокнот, открыла новую страницу. Написала сверху: «На дубленку». Посчитала. Надо сорок восемь тысяч. На депозите двенадцать. Нужно еще тридцать шесть. Пенсия восемнадцать, минус коммуналка четыре, минус еда и лекарства десять, остается четыре. Четыре тысячи в месяц, значит, девять месяцев. К зиме она накопит.
Но это при условии, что дети не попросят денег. А они попросят. Обязательно попросят. Значит, ей надо научиться говорить нет.
Валентина положила ручку. Руки дрожали. Сказать нет детям. Это было страшно. Но надо.
Через два дня позвонил Алексей.
– Мам, привет. Слушай, у нас тут ситуация. Мишка разбил телефон, экран вдребезги. Надо менять. Можешь помочь тысяч десять?
Валентина вспомнила блокнот, вспомнила дубленку, вспомнила свое решение.
– Леша, не могу.
– Как не можешь? Мам, у ребенка телефон разбит!
– Леша, у тебя зарплата сорок тысяч. Ты можешь сам оплатить ремонт телефона.
– Мам, у меня ипотека, кредиты! Ты же знаешь!
– Знаю. Но это твои кредиты, твоя семья, твой ребенок. Я свое отработала.
Пауза. Тяжелое дыхание в трубке.
– Ты серьезно? То есть ты отказываешь своему внуку?
– Я не отказываю внуку. Я отказываю тебе. Ты взрослый мужик, Леша. Ты можешь справиться сам.
– Ничего себе, – он засмеялся зло. – Мать года. Хорошо. Разберемся сами.
Он бросил трубку. Валентина сидела с телефоном в руках и тряслась. В горле стоял ком, хотелось плакать. Но она не плакала. Она встала, подошла к блокноту, открыла страницу «На дубленку». Написала: «Март, отложено четыре тысячи». Закрыла блокнот.
Следующие недели она жила в напряжении. Ждала, что дети позвонят, наорут, потребуют объяснений. Но Алексей молчал. Марина тоже. Валентина то радовалась тишине, то пугалась ее. Может, они обиделись насовсем? Может, она все испортила?
Но с другой стороны, что она испортила? Она просто перестала быть банкоматом. Она просто захотела жить для себя. Это же не преступление?
Она продолжала откладывать. Четыре тысячи в марте, четыре в апреле. Экономила на всем. Покупала самую дешевую еду, отказалась от такси, ходила пешком даже в плохую погоду. Не покупала новую одежду, хотя ботинки совсем разваливались. Она думала только о дубленке. Это была ее цель, ее мечта.
В мае позвонила Марина. Голос у нее был странный, натянутый.
– Мам, привет.
– Привет, Мариночка.
– Как дела?
– Нормально. У тебя как?
– Тоже нормально. Слушай, я звоню потому, что у Сашки скоро день рождения. Ему девять лет. Мы хотим подарить ему велосипед. Хороший, импортный. Стоит двадцать пять тысяч. Ты можешь скинуться?
Валентина молчала. Марина продолжала.
– Мам, ну ты же бабушка. Ты же не откажешь внуку на день рождения?
– Марина, я не могу. У меня нет таких денег.
– Как нет? Ты же на пенсии, у тебя же есть накопления!
– Марина, мои накопления это мое дело.
– То есть ты отказываешь? Опять? Мама, что с тобой происходит? Ты раньше всегда помогала!
– Раньше я была дурой, – сказала Валентина спокойно. – А теперь нет.
– Что?! Мама!
– Марина, послушай меня. Я тебе помогла в феврале, дала сорок тысяч. Ты их не вернула. Я потеряла зуб из-за того, что не смогла его вылечить. Теперь у меня дырка во рту, я жую на одну сторону. Но я не жалуюсь. Я просто говорю, что больше не буду помогать. У тебя есть муж, у него хорошая работа. Если хотите велосипед, купите сами.
– Мама, у нас ремонт! Мы все деньги туда вложили!
– Ваш ремонт, ваши проблемы. Я свое отработала.
– Ничего себе! – голос Марины задрожал. – Значит, ты теперь такая? Эгоистка? Думаешь только о себе?
– Да, – сказала Валентина. – Теперь думаю о себе. Прости.
Она положила трубку. Руки тряслись так сильно, что телефон выпал на стол. Она схватилась за край стола, чтобы не упасть. В груди колотилось сердце, перед глазами плыло. Она дышала глубоко, считала вдохи. Один, два, три. Постепенно отпустило.
Она встала, пошла на кухню, налила воды, выпила. Посмотрела на календарь. Май. Еще четыре месяца до сентября. Она копила уже восемь тысяч. Еще сорок нужно. Она дотянет. Обязательно дотянет.
Но было тяжело. Очень тяжело. Дети не звонили. Прошел месяц, второй. Валентина жила одна, в тишине. Иногда писала Алексею, спрашивала, как дела, как внуки. Он отвечал коротко, односложно. «Нормально». «Все хорошо». Она понимала, что он обижен. Марина вообще не отвечала на сообщения.
Валентина чувствовала себя виноватой. По ночам лежала и думала, правильно ли она поступила. Может, она эгоистка? Может, мать не должна отказывать детям? Может, она плохая?
Но потом она вспоминала блокнот с цифрами, вспоминала все те годы, когда она отдавала последнее. Вспоминала, как дети приезжали только когда им что-то было нужно. Вспоминала фотографии Алексея в ресторане и Марины в новой шубе. И понимала, что она не виновата. Она просто устала.
Она начала жить иначе. По утрам делала зарядку, как показывали в интернете. Начала гулять по вечерам, вокруг озера в парке. Там было красиво, тихо, утки плавали, старики кормили их хлебом. Она садилась на скамейку, смотрела на воду и думала. Иногда плакала, иногда просто сидела.
Познакомилась с женщиной, Тамарой Ивановной. Та тоже приходила гулять вечером, с маленькой собачкой. Они разговорились. Тамара была ровесница Валентины, тоже в разводе, тоже одна. У нее был сын, который жил в другом городе и звонил раз в месяц.
– Я поначалу обижалась, – рассказывала Тамара. – Думала, что я плохая мать, раз он так редко звонит. Потом поняла, что у него своя жизнь. Он вырос, у него жена, дети, работа. Я ему не нужна. Это нормально. Дети должны отделяться. А я должна жить свою жизнь.
– А не одиноко? – спросила Валентина.
– Одиноко, – Тамара пожала плечами. – Но лучше быть одинокой, чем быть дойной коровой. Я тридцать лет жила для сына, думала, что когда он вырастет, будет благодарен. А он просто уехал и забыл. Теперь я живу для себя. Хожу в бассейн, в театр иногда. На пенсию, конечно, не разгуляешься, но хоть что-то.
Валентина слушала и кивала. Она понимала Тамару. Они были похожи. Обе отдали жизнь детям, обе остались одни, обе пытались понять, как жить дальше.
– А ты не боялась отказывать сыну? – спросила Валентина.
– Боялась, – Тамара погладила собаку. – Очень боялась. Но потом поняла, что если я не откажу, то так и умру нищей и несчастной. А мне еще жить хочется. По-человечески жить. Поэтому я сказала нет. Он обиделся, не звонил полгода. Потом позвонил, как ни в чем не бывало, снова попросил денег. Я снова отказала. Теперь звонит редко, но я не парюсь. Я свое сделала, я его вырастила. Остальное его проблемы.
Валентина ушла домой задумчивая. Тамара права. Она свое сделала. Остальное не ее проблемы.
Лето прошло быстро. Валентина продолжала копить. К августу у нее было тридцать две тысячи. Еще шестнадцать нужно. Еще четыре месяца. Но она боялась, что дубленка подорожает к зиме. Поэтому решила зайти в салон и спросить.
Зашла в «Северный бриз» робко, как в храм. Внутри пахло кожей и дорогими духами. Продавщица, молодая девушка, посмотрела на нее оценивающе.
– Здравствуйте. Чем могу помочь?
– Я хотела бы примерить дубленку, – сказала Валентина. – Вот ту, что в витрине.
– Темно-коричневую?
– Да.
Девушка сняла дубленку с манекена, принесла. Валентина сняла свой плащ, надела дубленку. Подошла к зеркалу.
Она не узнала себя. В зеркале стояла другая женщина. Статная, достойная, красивая. Дубленка сидела идеально, мягко облегая фигуру. Мех на воротнике обрамлял лицо, делая его моложе. Валентина повернулась, посмотрела со всех сторон. Ей хотелось плакать от счастья.
– Вам очень идет, – сказала продавщица. – Размер ваш. Это натуральная овчина, турецкая выделка. Прослужит лет десять, не меньше.
– Сколько она стоит?
– Сейчас акция, сорок пять тысяч. До конца месяца.
Сорок пять. У нее тридцать два. Не хватает тринадцати.
– Можно оставить задаток? – спросила Валентина.
– Можно. Десять процентов, четыре с половиной тысячи. Мы отложим на две недели.
Валентина достала кошелек, отсчитала четыре с половиной тысячи. Это были почти все деньги, что у нее были на руках. Остаток пенсии. Но она отдала. Продавщица выписала квитанцию, отдала ей.
– Приходите до конца месяца. Дубленка будет вас ждать.
Валентина вышла из салона окрыленная. До конца месяца две недели. Надо еще сорок с половиной тысяч. У нее на депозите двадцать семь с половиной. Не хватает тринадцати. Она может снять все с депозита, добавить остаток пенсии, которая придет через неделю, и хватит. Как раз хватит.
Она пошла домой быстро, почти бежала. Зашла в квартиру, села за стол, открыла блокнот. Пересчитала еще раз. Да, хватит. Она купит дубленку. Она наконец купит ее.
Через неделю пришла пенсия. Валентина сняла все деньги с депозита, добавила пенсию, получилось сорок одна тысяча. Надо еще четыре с половиной. Она посмотрела по квартире. У нее была старая шуба, еще мамина. Она не носила ее лет пять, висела в шкафу. Можно продать. Выставила объявление в интернете, через два дня приехала женщина, посмотрела, дала три тысячи. Валентина согласилась. Еще надо полторы. Она собрала мелочь по карманам, по полкам, нашла тысячу рублей. Осталось пятьсот. Продала старый электрический чайник соседке за пятьсот. Собрала.
Двадцать восьмого августа она пришла в салон с полной сумкой денег. Продавщица узнала ее, улыбнулась.
– За дубленкой?
– Да.
Принесли дубленку, Валентина еще раз примерила. Все так же хорошо. Отдала деньги, продавщица пересчитала, выписала чек. Упаковала дубленку в большой пакет с логотипом салона.
– Носите с удовольствием, – сказала она.
Валентина вышла на улицу с пакетом в руках. Она купила дубленку. Она, Валентина Николаевна, купила себе дорогую, красивую дубленку. Первый раз в жизни она купила себе что-то настоящее, не на распродаже, не уценку, не ношенное. Новое, дорогое, свое.
Она шла домой и улыбалась. Прохожие смотрели на нее странно, наверное, думали, что она не в себе. Но ей было все равно. Она была счастлива.
Дома повесила дубленку в шкаф. Гладила ее рукой, вдыхала запах новой кожи. Потом сфотографировала на телефон и отправила Людмиле.
– Люд, смотри что купила!
Людмила ответила через минуту.
– Ого! Красота! Ты крутая!
Валентина улыбнулась. Крутая. Да, она крутая. Она смогла.
Первого сентября она впервые надела дубленку. Пошла в магазин. Шла медленно, наслаждаясь ощущением тепла и мягкости. Дубленка грела лучше любого плаща, сидела идеально. Она поймала свое отражение в витрине магазина и остановилась. В отражении была женщина в красивой дубленке, статная, с прямой спиной. Не старуха. Просто женщина.
В магазине продавщица за кассой посмотрела на нее с одобрением.
– Красивая дубленка, – сказала она.
– Спасибо, – ответила Валентина и почувствовала, как щеки стали горячими от удовольствия.
Она купила продукты, вышла из магазина. На остановке ждала автобус. Рядом стояла молодая женщина с ребенком. Ребенок посмотрел на Валентину и сказал громко:
– Мама, смотри, какая красивая тетя!
Мать одернула его, извинилась. Валентина улыбнулась.
– Ничего страшного. Спасибо тебе, мальчик.
В автобусе она села у окна, смотрела на проплывающие мимо дома. Думала о том, что сделала что-то очень важное. Не просто купила дубленку. Она сказала себе, что имеет право. Право жить, право радоваться, право быть счастливой. Это было маленькое право, всего лишь дубленка. Но для нее это было огромно.
Домой она пришла довольная, повесила дубленку, села пить чай. Телефон завибрировал. Сообщение от Алексея. Она открыла.
– Мам, видел фото у Людки в соцсетях. Ты дубленку купила?
Валентина задумалась. Людмила, значит, выложила фото. Наверное, гордилась за подругу. Она написала ответ.
– Да, купила.
Ответ пришел быстро.
– Мам, ты серьезно? Ты на дубленку потратилась, а внуку на день рождения дать не могла?
Валентина вздохнула. Началось.
– Леша, это мои деньги.
– Понятно. Ну ничего, мы теперь знаем, где у тебя приоритеты.
Она не ответила. Положила телефон. Через полчаса позвонила Марина. Валентина долго смотрела на экран, потом взяла трубку.
– Алло.
– Мама, это правда? Ты купила дубленку за пятьдесят тысяч?
– Сорок пять.
– Какая разница! Мама, ты понимаешь, что ты сделала? Ты отказала своим внукам, а сама на тряпку потратилась!
– Марина, это не тряпка. Это дубленка. И я ее купила на свои деньги.
– На свои? Мама, у тебя пенсия копейки! Ты откладывала! Эти деньги можно было потратить на что-то нужное!
– Я потратила на нужное. На себя.
– На себя?! Мама, ты эгоистка! Ты думаешь только о себе! Как ты могла?!
Голос Марины дрожал, она почти плакала. Валентина слушала и чувствовала, как внутри нарастает злость. Тихая, холодная злость.
– Марина, послушай меня внимательно, – сказала она спокойно. – Я всю жизнь думала о вас. Я работала на трех работах, чтобы вас прокормить. Я отказывала себе во всем, чтобы у вас было. Я не покупала себе одежду, не ходила в парикмахерскую, не ездила в отпуск. Все для вас. Вы выросли, у вас своя жизнь, свои семьи, свои деньги. Но вы продолжали брать. Вы брали и брали, и я давала. Я давала, потому что думала, что так правильно. Что мать должна. Но знаешь что? Я устала. Я устала быть вашим кошельком. Я хочу жить. Понимаешь? Жить. Мне шестьдесят два года. Сколько мне осталось? Десять лет? Пятнадцать? Я хочу прожить их по-человечески. Поэтому я купила дубленку. И знаешь что еще? Я не жалею.
Пауза. Марина молчала. Валентина слышала ее дыхание в трубке.
– Мама, ты… ты изменилась, – наконец сказала Марина тихо. – Ты стала жестокой.
– Нет, – ответила Валентина. – Я стала честной. Прости.
Она положила трубку. Рука не дрожала. Она встала, подошла к окну, посмотрела на двор. Вечерело, включались фонари. Во дворе гуляла мама с коляской, дети играли в песочнице. Обычная жизнь. Только она, Валентина, больше не была частью этой жизни для своих детей. Она перестала быть нужной. Точнее, перестала быть удобной.
Но ей было не так больно, как она думала. Да, было тяжело. Да, было одиноко. Но она чувствовала себя свободной. Впервые за много лет свободной.
Следующие дни она ждала, что дети позвонят, будут ругаться, требовать объяснений. Но они не звонили. Прошла неделя, вторая. Тишина. Валентина жила своей жизнью. Ходила в магазин в своей дубленке, встречалась с Людмилой, гуляла в парке с Тамарой. Начала записываться в бассейн, о котором Тамара рассказывала. Абонемент стоил три тысячи на месяц, раньше она бы ни за что не потратила такие деньги. Теперь потратила. Ходила два раза в неделю, плавала, и ей было хорошо.
Людмила удивлялась.
– Валь, на тебя не узнать! Ты прямо расцвела!
– Неправда, – смущалась Валентина. – Просто дубленка новая.
– Не в дубленке дело, – Людмила качала головой. – Ты другая стала. Уверенная какая-то. Счастливая.
Счастливая. Валентина думала об этом слове. Была ли она счастлива? Скорее нет. Дети не звонили, она скучала по внукам, по их голосам, по их смеху. Но она чувствовала себя спокойной. Это была не радость, но и не горе. Что-то среднее. Принятие.
В октябре она получила пенсию, заплатила коммуналку, купила еду. Осталось пять тысяч. Раньше она бы отложила их на черный день. Теперь она пошла в магазин и купила себе новые ботинки. Хорошие, зимние, на меху. Полторы тысячи. Потом зашла в парикмахерскую и постриглась. Покрасила волосы, не в седой цвет, а в русый, как в молодости. Две с половиной тысячи. Вышла из парикмахерской и посмотрела на себя в зеркало витрины. Другая женщина. Моложе, ухоженнее. Незнакомая.
Дома она долго смотрела на себя в зеркало. Новая стрижка, цвет волос. Она выглядела не как старуха, а как просто женщина за шестьдесят. Обычная, нормальная. Ей нравилось ее отражение. Впервые за много лет.
Она начала чинить квартиру. Не сразу, постепенно. Вызвала сантехника, он поменял смеситель на кухне. Шесть тысяч, она накопила за месяц. Кран перестал капать, она радовалась как ребенок. Потом купила краску и покрасила стены в комнате. Не в желтый, который был раньше, а в светло-бежевый, теплый. Красила сама, три дня, измазалась, но справилась. Комната стала другой. Светлой, уютной.
Людмила приходила в гости, ахала.
– Валь, красота! Ты прямо ремонт делаешь!
– Делаю, – улыбалась Валентина. – Понемногу.
– А дети не звонят?
– Нет.
– И ты не жалеешь?
Валентина задумалась.
– Жалею. Но не о дубленке. Жалею, что не сделала это раньше.
Людмила вздохнула.
– Я тебе завидую, знаешь? Ты смелая. Я бы не смогла так.
– Смогла бы, – сказала Валентина. – Просто надо очень устать. Я устала. И сказала хватит.
Она продолжала жить. Каждый день был похож на предыдущий, но ей не было скучно. Она нашла для себя занятия. Записалась в библиотеку, брала книги, читала. Смотрела старые фильмы, которые не успела посмотреть раньше. Вязала шарф для себя, теплый, красивый, из хорошей пряжи. Раньше она вязала для внуков, теперь для себя.
Ноябрь принес первый снег. Валентина надела свою дубленку и пошла гулять. Снег был пушистый, белый. Она шла по парку, слушала хруст снега под ногами. Было тихо, спокойно. На скамейке у озера сидела Тамара, кормила уток хлебом.
– Привет, – Валентина села рядом.
– Привет. Как дела?
– Нормально. Дети не звонят.
– Ну и пусть, – Тамара пожала плечами. – Значит, им не нужно. Ты не переживай.
– Я не переживаю. Просто думаю иногда.
– О чем?
– О том, правильно ли я поступила.
Тамара посмотрела на нее серьезно.
– Валь, ты поступила так, как было нужно тебе. Это главное. Дети вырастут и поймут. А может, не поймут. Но это их проблема, не твоя. Ты свое сделала. Ты их родила, вырастила, выучила. Ты молодец. Теперь живи для себя.
Валентина кивнула. Тамара права. Она свое сделала.
Они сидели молча, смотрели на озеро. Утки плавали, ловили хлеб. Ветер трепал ветки деревьев, снег падал крупными хлопьями. Было холодно, но в дубленке тепло.
– Красивая у тебя дубленка, – сказала Тамара.
– Спасибо. Я ее люблю.
– Это видно.
Они посидели еще немного, потом разошлись. Валентина пошла домой. Поднялась на четвертый этаж, вошла в квартиру. Повесила дубленку на вешалку, погладила ее рукой. Поставила чайник, налила чай. Села за стол, открыла книгу. Читала и пила чай. За окном темнело, включались фонари. Где-то там жили ее дети, внуки. Они жили своей жизнью, и она больше не была ее частью. Но это было нормально. Потому что она тоже жила своей жизнью.
В декабре она получила открытку от Марины. Обычную почтовую открытку, с Новым годом. Внутри было написано: «Мама, с наступающим. Марина». Без подписи мужа, без привета от Саши. Просто открытка. Валентина долго смотрела на нее. Это был шаг? Попытка наладить связь? Или просто формальность?
Она не знала. Но она написала ответ. Коротко, на такой же открытке. «Марина, спасибо. И вас с наступающим. Мама». Отправила по почте.
Новый год она встречала одна. Накрыла стол, немного, для себя. Салат оливье, селедку под шубой, жареную курицу. Налила себе бокал шампанского. Включила телевизор, смотрела праздничный концерт. В полночь подняла бокал, чокнулась с отражением в окне.
– С Новым годом, Валентина Николаевна, – сказала она себе. – Ты молодец.
Выпила шампанское. Было странно встречать праздник одной, но не так грустно, как она думала. Она легла спать поздно, довольная и сытая.
Январь был холодным. Валентина ходила в бассейн, встречалась с подругами, читала книги. Жила. Просто жила, день за днем. Иногда думала о детях, скучала. Но не звонила первая. Ждала.
В феврале, почти через год после той встречи в банке, позвонил Алексей.
– Мам, привет.
– Привет, Леша.
– Как дела?
– Нормально. У тебя как?
– Тоже нормально. Слушай, я тут подумал… мы давно не виделись. Может, приедем на выходных в гости?
Валентина замерла. Гости. Он хочет приехать в гости.
– Приезжайте, – сказала она.
– Хорошо. В субботу подъедем. Часам к двум.
– Хорошо.
Он попрощался и повесил трубку. Валентина смотрела на телефон. Что это было? Попытка примирения? Или снова нужны деньги?
В субботу она встала рано, убралась в квартире. Приготовила обед, накрыла стол. В два часа раздался звонок в дверь. Она открыла. На пороге стоял Алексей с Катей и детьми. Миша и Настя смотрели на нее настороженно.
– Привет, мам, – Алексей неловко чмокнул ее в щеку.
– Здравствуйте, Валентина Николаевна, – Катя протянула руку.
– Здравствуйте. Проходите.
Они вошли, разделись. Валентина повесила их куртки. Они прошли в комнату, сели за стол. Было неловко, натянуто. Дети молчали, Алексей тоже. Катя нервно улыбалась.
– Какая у вас красивая комната стала, – сказала она. – Вы ремонт делали?
– Да, покрасила стены.
– Очень красиво.
Валентина разлила чай, поставила на стол угощения. Они ели молча. Миша наконец не выдержал.
– Баб, а можно мне печенье?
– Конечно, бери.
Он взял печенье, захрустел. Настя тоже взяла. Алексей прочистил горло.
– Мам, мы тут хотели поговорить.
– Слушаю.
– Ну… короче, мы подумали, что может, мы были неправы. Что слишком много от тебя требовали. Катя мне сказала, что я неправильно себя веду. Что мать не обязана нам помогать. Что у нее своя жизнь.
Катя кивнула.
– Я сказала, что это неправильно, Валентина Николаевна. Что вы имеете право распоряжаться своими деньгами. Что это ваша пенсия, ваши накопления. И что мы сами должны справляться.
Валентина смотрела на них. Алексей выглядел смущенным, Катя серьезной. Дети жевали печенье.
– Спасибо, – тихо сказала Валентина. – Я рада, что вы это поняли.
– Мам, мы не хотим, чтобы ты обижалась, – продолжал Алексей. – Просто мы привыкли, что ты всегда выручаешь. Мы не думали, что это тебе тяжело.
– Тяжело, – сказала Валентина. – Очень тяжело. Но я не хочу говорить об этом. Это в прошлом.
Они посидели еще немного, поговорили о работе, о детях, о погоде. Потом Алексей сказал, что им пора, собрались, уехали. Валентина закрыла за ними дверь. Села на стул в прихожей. В груди было тепло. Они приехали. Не за деньгами, просто так. Может, это начало?
Она не знала. Но хотелось верить.
Через неделю позвонила Марина. Голос у нее был осторожный.
– Мам, привет.
– Привет, Мариночка.
– Как ты?
– Нормально. Ты как?
– Тоже нормально. Слушай, я звоню потому, что… ну, я хотела сказать. Что я была неправа. Что я не должна была так с тобой разговаривать. Ты имеешь право жить как хочешь. Это твоя жизнь.
– Спасибо, – сказала Валентина. – Я рада это слышать.
– Мам, я не прошу прощения. Потому что я все равно считаю, что ты могла бы помочь. Но я понимаю, что ты устала. И что у тебя свои проблемы. Так что… давай просто будем на связи. Я буду звонить, ты будешь звонить. Просто так, не за деньгами. Ладно?
– Ладно, – Валентина улыбнулась. – Я буду рада.
Они поговорили еще немного, о Саше, о школе, о погоде. Потом попрощались. Марина сказала:
– Ну ладно, мам. Держись там.
– Держусь, – ответила Валентина.
Положила трубку. Встала, подошла к окну. За окном был февраль, холодно, ветер гнул деревья. Снег лежал серыми кучами. Но скоро весна. Скоро будет тепло.
Она думала о том, что прошел год. Год с того дня, когда она стояла в банке и снимала деньги для Марины. Год с того дня, когда она впервые подумала о себе. Много чего случилось за этот год. Она купила дубленку. Она покрасила квартиру. Она научилась говорить нет. Она научилась жить для себя.
Дети вернулись. Не совсем, не так, как раньше. Но вернулись. Они звонили, изредка, без просьб. Просто проверить, как дела. Это было не много, но это было что-то.
А она продолжала жить. Ходила в бассейн, встречалась с подругами, читала книги. Она чинила квартиру, копила деньги на новый холодильник, старый уже не морозил. Она гуляла в парке, кормила уток, пила чай на лавочке с Тамарой.
Она жила. Просто жила. И это было хорошо.
В марте пришла весна. Снег начал таять, появились проталины. Валентина надела свою дубленку, последний раз в этом сезоне, и пошла гулять. Шла по улице, мимо магазинов, мимо людей. Остановилась у озера, села на скамейку. Озеро было еще подо льдом, но лед был тонкий, просвечивал. Скоро вскроется.
Телефон завибрировал. Сообщение от Марины. Фотография. Саша с новым велосипедом, улыбается. Подпись: «Накопили и купили. Он счастлив».
Валентина улыбнулась. Накопили сами. Хорошо. Правильно.
Она посидела еще немного, потом встала. Пошла домой медленно, наслаждаясь теплом солнца на лице. Дубленка грела, но уже не так сильно нужна была. Скоро лето, можно будет ее убрать в шкаф до следующей зимы. А следующей зимой она снова наденет ее, и снова будет ходить гордо, с прямой спиной.
Дома она повесила дубленку, погладила рукой. Эта дубленка была не просто одеждой. Это был символ. Символ того, что она имеет право. Право на свою жизнь, на свое счастье, на себя.
Она села за стол, налила чай. Открыла блокнот, тот самый, где вела учет. Перелистала страницы. Вот записи за прошлый год, когда она копила на дубленку. Вот записи за этот год, когда она копила на холодильник. Цифры, цифры. Ее жизнь в цифрах.
Она взяла ручку, открыла чистую страницу. Написала сверху: «На меня». Подумала и добавила: «На жизнь».
Это была ее новая цель. Копить на жизнь. На свою жизнь, которую она только начала проживать. Ей было шестьдесят два, но она чувствовала себя моложе. Потому что наконец начала жить для себя.
Она закрыла блокнот. Выпила чай. Посмотрела в окно. За окном была весна, солнце, новая жизнь. Ее новая жизнь.
И она была готова ее проживать.
В апреле она записалась в курсы английского языка для пенсионеров. Давно хотела, но все откладывала. Теперь решила попробовать. Занятия были два раза в неделю, по вечерам. Она ходила, учила слова, делала упражнения. Было трудно, но интересно. Другие пенсионеры в группе были такими же, как она. Одинокими, уставшими от жизни, но ищущими что-то новое. Они разговаривали на переменах, делились историями. У каждого была своя боль, свои дети, свои проблемы. Но они все равно пришли сюда, учить язык, который им, может, никогда не пригодится. Просто потому что хотели.
Валентина познакомилась с женщиной по имени Нина. Ей было шестьдесят пять, муж умер три года назад, дети живут в Москве. Нина была веселой, несмотря на все. Она рассказывала анекдоты на плохом английском, и все смеялись.
– Валя, а ты почему на курсы пришла? – спросила Нина как-то раз.
– Не знаю, – Валентина пожала плечами. – Просто захотелось.
– Правильно. Надо хотеть. Я вот после смерти Васи думала, все, жизнь кончена. Сижу дома, плачу. Дети звонят раз в месяц, и то из вежливости. А потом думаю, а чего я сижу? Я ж еще живая! Пошла на курсы, в театр хожу, в кино. Живу, короче. А дети пусть сами живут, они взрослые.
Валентина кивала. Нина была права. Надо жить.
Они подружились. Начали встречаться не только на курсах, но и просто так. Ходили в кафе, пили кофе, разговаривали. Валентина рассказала ей про дубленку, про детей, про все. Нина слушала и качала головой.
– Знаешь, Валь, я тебя понимаю. Мои дети такие же. Когда Вася был жив, мы им помогали. Машину купили старшему, младшей на свадьбу дали. А когда Вася умер, они приехали на похороны, посидели три дня и уехали. И все. Звонят, спрашивают, как дела, но не приезжают. Я обижалась сначала, потом поняла, что это нормально. Они свою жизнь живут. И я должна свою жить.
– А как ты справляешься? – спросила Валентина. – С одиночеством?
– Да никак, – Нина улыбнулась грустно. – Одиноко, конечно. Иногда так тоскливо, что выть хочется. Но я держусь. Хожу сюда, на курсы, в театр. Подруги есть. И думаю, что Вася не хотел бы, чтобы я сидела и плакала. Он хотел бы, чтобы я жила. Поэтому я живу. Как могу.
Валентина смотрела на нее с уважением. Нина была сильной. И она, Валентина, тоже хотела быть сильной.
Май принес тепло. Валентина убрала дубленку в шкаф, завернула в чехол. Достала легкий плащ, тот самый старый, но теперь он казался ей не таким ужасным. Просто плащ. Следующей весной она купит новый, красивый. Но пока хватит этого.
Она продолжала копить. На холодильник, на новый плащ, на жизнь. Откладывала понемногу, но регулярно. К концу мая у нее было двадцать тысяч. Холодильник стоил тридцать. Еще два месяца, и она купит.
Дети звонили. Не часто, раз в две-три недели. Алексей рассказывал про работу, про детей. Марина про Сашу, про мужа. Они не просили денег. Валентина слушала, радовалась, что они живы, здоровы. Но не лезла в их жизнь. Не давала советов, не напрашивалась в гости. Просто слушала и отвечала на вопросы.
Однажды Алексей спросил:
– Мам, а ты как? Чем занимаешься?
– Хожу на курсы английского.
– Серьезно? Крутая ты, мам.
Валентина улыбнулась. Крутая. Да, может, и крутая.
Лето пришло жаркое. Валентина ходила на озеро, купалась. Давно не купалась, лет двадцать, наверное. Но Тамара уговорила, и они пошли вместе. Вода была теплая, приятная. Валентина плавала и чувствовала себя молодой. Как будто ей снова двадцать, и вся жизнь впереди.
В июле она накопила на холодильник. Купила новый, белый, большой. Мастера привезли, установили, забрали старый. Валентина стояла и смотрела на новый холодильник с гордостью. Она купила его сама, на свои деньги, которые накопила, не дала детям. И это было правильно.
Вечером она позвонила Людмиле, похвасталась.
– Люд, я холодильник купила!
– Молодец! Радуйся!
Радовалась. Очень радовалась. Маленьким вещам, которые раньше казались недоступными. Новому холодильнику, новой краске на стенах, новой дубленке. Это были не просто вещи. Это были символы ее свободы.
В августе приехала Марина. Одна, без мужа и Саши. Сказала, что по работе в командировке, решила заехать. Валентина обрадовалась, накрыла стол, они сидели на кухне, пили чай.
– Мам, ты хорошо выглядишь, – сказала Марина.
– Спасибо.
– Нет, правда. Ты похорошела. Волосы покрасила, постриглась. И вообще… не знаю, какая-то другая.
– Может быть, – Валентина улыбнулась.
Они разговаривали о работе, о Саше, о жизни. Марина рассказывала, что у них с Димой все хорошо, что ремонт закончили, что Саша хорошо учится. Валентина слушала и радовалась за нее. Не завидовала, не обижалась. Просто радовалась.
– Мам, я хотела сказать, – Марина помолчала. – Что я была эгоисткой. Я думала только о себе, о своей семье. Не думала о тебе. И это было неправильно.
– Марина, не надо, – Валентина взяла ее руку. – Это в прошлом.
– Нет, надо. Я должна сказать. Прости меня, мама. Прости за все.
Валентина посмотрела на дочь. В ее глазах были слезы. Она обняла ее, прижала к себе.
– Прощаю, доченька. Я тебя люблю.
Они сидели так долго, обнявшись. Потом Марина вытерла слезы, улыбнулась.
– Ладно, хватит нюней. Расскажи про курсы английского. Правда ходишь?
– Правда. И знаешь, мне нравится.
– Я рада, мам. Правда рада.
Марина уехала вечером. Обняла мать на прощание, сказала, что будет звонить чаще. Валентина закрыла дверь, села на диван. Было хорошо. Спокойно и хорошо.
Осень пришла золотая. Валентина ходила по парку, собирала листья, любовалась красотой. Думала о том, что прошел почти год с того конфликта, с покупки дубленки. Год, который изменил ее жизнь.
Дети звонили регулярно. Не часто, но регулярно. Алексей приглашал на день рождения Миши, она приехала, подарила книгу. Не деньги, книгу. Миша обрадовался, сказал спасибо. Марина прислала фотографии с моря, где они отдыхали. Валентина посмотрела, порадовалась. Не завидовала, что не ее взяли. Просто порадовалась.
Она жила своей жизнью. Ходила на курсы, в бассейн, встречалась с подругами. Копила на новый плащ, нашла в интернете красивый, бордовый. Стоил пятнадцать тысяч. К весне накопит.
Октябрь был дождливым. Валентина сидела дома, читала книгу. Телефон зазвонил. Неизвестный номер.
– Алло.
– Валентина Николаевна? Это из больницы. Ваш сын Алексей попал в аварию.
Сердце ухнуло вниз. Валентина вскочила.
– Что? Как? Он жив?
– Жив, не волнуйтесь. Перелом ноги, сотрясение. Лежит в травматологии. Просил вас позвонить.
Валентина схватила куртку, побежала в больницу. Нашла отделение, палату. Алексей лежал с гипсом на ноге, бледный.
– Мам, – он увидел ее, попытался улыбнуться. – Прости, что побеспокоил.
– Что случилось?
– Машину зацепили на перекрестке. Ничего страшного, просто нога сломана.
– Врачи что говорят?
– Говорят, недели три лежать, потом на костылях. Мам, я Катьке позвонил, она с детьми приедет вечером. Просто хотел, чтобы ты знала.
Валентина села на стул рядом с кроватью. Взяла сына за руку.
– Леш, главное, что ты живой.
Они посидели молча. Потом пришла Катя с детьми. Дети испугались, увидев отца в гипсе. Настя заплакала. Валентина обняла ее, успокоила.
Катя выглядела растерянной.
– Валентина Николаевна, я не знаю, что делать. Он же лежать будет, работать не сможет. А у нас ипотека, кредиты. Больничный не покрывает.
Валентина молчала. Внутри боролись два чувства. Желание помочь и страх снова стать дойной коровой. Она посмотрела на Алексея, на Катю, на внуков.
– Сколько вам нужно? – спросила она тихо.
Катя замялась.
– Ну… тысяч двадцать на месяц. Чтобы закрыть платежи.
Двадцать тысяч. У Валентины было тринадцать на плащ. Если отдаст, снова останется ни с чем.
Она вспомнила дубленку. Вспомнила, как копила, как отказывала. Вспомнила, как дети обиделись, как она плакала ночами. Вспомнила, как научилась говорить нет.
Но это другое. Это не велосипед и не крем. Это сын лежит в больнице, не может работать. Это семья в беде.
– Я дам десять, – сказала Валентина. – Это все, что у меня есть. Остальное вам придется искать самим.
Катя посмотрела на нее благодарно.
– Спасибо, Валентина Николаевна. Мы справимся. Я устроюсь на подработку, что-нибудь придумаем.
– Вот и хорошо.
Валентина ушла из больницы поздно вечером. Шла домой усталая, но спокойная. Она помогла, но не все. Она дала, сколько могла, не в ущерб себе. Это была золотая середина. Не отказать совсем, но и не отдать последнее.
Дома она открыла блокнот, вычеркнула десять тысяч. Осталось три. На плащ нужно еще двенадцать. Значит, еще три месяца копить. Ничего, дождется плащ.
Через неделю Алексей выписался. Катя позвонила, поблагодарила еще раз.
– Валентина Николаевна, мы очень благодарны. Правда. Мы вернем, как только Леша на работу выйдет.
– Хорошо, – сказала Валентина, но не очень верила.
Прошел месяц. Алексей вышел на работу, на костылях, но вышел. Позвонил матери, сказал спасибо. Про деньги не упомянул. Валентина не напомнила. Она не ждала возврата. Она просто помогла, и ей было спокойно.
Ноябрь принес холод. Пора доставать дубленку. Валентина открыла шкаф, достала чехол, развернула. Дубленка была такой же красивой, как год назад. Мягкой, теплой, пахнущей кожей. Она надела ее, посмотрела в зеркало. Да, это она. Это ее дубленка, ее достоинство, ее свобода.
Она вышла на улицу и пошла гулять. Шла по знакомым улицам, мимо знакомых домов. Люди спешили по своим делам, никто не обращал на нее внимания. Но ей было хорошо. Она шла в своей дубленке, с прямой спиной, и чувствовала себя человеком.
У озера сидела Тамара с собачкой.
– Привет, Валь. Опять в дубленке красуешься?
– Красуюсь, – Валентина улыбнулась.
– Правильно. Надо красоваться. Мы ж еще ничего, живые.
Они посидели, поговорили. Тамара рассказала, что сын все-таки приедет на Новый год, с семьей. Валентина порадовалась за нее.
– А твои? – спросила Тамара.
– Звонят. Леша попал в аварию, я помогла немного. Марина приезжала летом, мы помирились. Все нормально. Не идеально, но нормально.
– Это главное, – Тамара кивнула. – Чтобы нормально было.
Валентина думала об этом слове. Нормально. Да, у нее все нормально. Не прекрасно, не ужасно. Просто нормально. Дети живут своей жизнью, она своей. Они звонят, она радуется. Они не просят денег каждую неделю, она не отказывает каждую неделю. Они нашли баланс. Шаткий, хрупкий, но баланс.
Декабрь был снежным. Валентина продолжала ходить на курсы, в бассейн. Готовилась к Новому году. Купила маленькую елку, украсила игрушками. Приготовила угощения, немного, для себя. Позвонила детям, пригласила встретить праздник вместе. Алексей сказал, что они поедут к родителям Кати. Марина сказала, что они останутся в Москве, у Димы там корпоратив. Валентина не обиделась. Просто сказала, что понимает, и пожелала хорошо встретить.
Новый год она снова встречала одна. Но теперь это не было так грустно. Она накрыла стол, налила шампанское, включила телевизор. В полночь чокнулась с отражением.
– С Новым годом, Валентина Николаевна. Ты большая молодец. Ты справилась.
Выпила шампанское. Было вкусно.
Январь принес морозы. Валентина ходила в дубленке, не мерзла. Продолжала копить на плащ. К концу месяца накопила нужную сумму, пятнадцать тысяч. Пошла в магазин, купила тот самый бордовый плащ, который присмотрела. Примерила, посмотрела в зеркало. Красиво. Элегантно. Она выглядела не как старуха, а как женщина. Просто женщина.
Продавщица улыбнулась.
– Вам очень идет. Хороший выбор.
– Спасибо.
Валентина ушла из магазина с пакетом. Дома повесила плащ в шкаф, рядом с дубленкой. Два символа. Дубленка за первый год свободы, плащ за второй. Что будет на третий год? Она не знала. Но что-то будет. Обязательно будет.
Февраль был тихим. Валентина жила обычной жизнью. Ходила на курсы, встречалась с подругами, читала книги. Алексей позвонил в конце месяца, сказал, что они с Катей наконец накопили и хотят вернуть те десять тысяч.
– Леш, не надо, – сказала Валентина.
– Как не надо? Мам, мы же обещали.
– Я знаю. Но оставьте себе. Потратьте на детей, на себя. Мне не нужны эти деньги.
– Мам, ты уверена?
– Уверена. Я помогла, потому что хотела. Не потому что ждала возврата. Так что оставьте себе.
Алексей помолчал.
– Спасибо, мам. Ты… ты хорошая.
– Я просто мама, – Валентина улыбнулась. – И я вас люблю. Просто теперь люблю по-другому. Не жертвуя собой, а оставаясь собой.
Они попрощались. Валентина положила трубку. Посмотрела в окно. За окном таял снег, капала капель с крыш. Скоро весна. Третья весна ее новой жизни.
Она встала, подошла к шкафу, открыла дверцу. Дубленка, плащ. Ее трофеи. Ее свобода. Она погладила дубленку, и вдруг поняла, что это уже не так важно. Не дубленка сделала ее свободной. Свободной ее сделало решение. Решение жить для себя. Решение сказать нет. Решение быть человеком, а не функцией.
Дубленка была просто символом. Напоминанием. Что она может. Что она имеет право. Что она достойна.
В марте она записалась на занятия по рисованию. Давно хотела попробовать, но боялась. Думала, что не умеет, что не получится. Теперь решила попробовать. Занятия были в доме культуры, раз в неделю. Она пришла, немного робея. В группе было человек десять, все пенсионеры. Преподаватель, молодая девушка, встретила приветливо.
– Здравствуйте! Вы к нам на рисование?
– Да.
– Отлично! Проходите, садитесь. Сегодня будем рисовать натюрморт.
Валентина села за мольберт, взяла кисть. Рука дрожала. Она не рисовала, наверное, с детства. Преподаватель подошла, объяснила, как держать кисть, как смешивать краски. Валентина слушала внимательно, повторяла. Мазок за мазком, цвет за цветом. На листе появлялось что-то. Кривое, неровное, но свое.
В конце занятия преподаватель посмотрела на ее работу.
– Неплохо для первого раза! У вас есть чувство цвета.
– Правда? – Валентина расцвела.
– Правда. Продолжайте, будет еще лучше.
Валентина ушла с занятия окрыленной. Дома повесила свой рисунок на холодильник. Смотрела на него и улыбалась. Кривой, неумелый, но сделанный ею. Для себя. Не для детей, не для внуков. Для себя.
Апрель был теплым. Валентина сняла дубленку, надела новый плащ. Ходила на занятия, в бассейн, в парк. Жила полной жизнью. Дети звонили, она радовалась. Марина прислала фото, как Саша получил грамоту в школе. Алексей рассказал, что Миша пошел на футбол. Валентина слушала, хвалила, радовалась за них. Но не вмешивалась. Не давала советов, не предлагала помощь. Просто была рядом. На расстоянии, но рядом.
Май принес тепло и цветение. Валентина ходила по парку, любовалась распустившимися деревьями. Думала о том, что прошло больше года с того февраля, когда она купила дубленку. Больше года, как она начала жить для себя. И жизнь стала другой. Не легче, не проще. Но честнее. Она перестала врать себе, что счастлива, когда несчастна. Перестала притворяться, что ей все равно, когда обидно. Перестала молчать, когда хотелось кричать.
Она стала собой. Валентиной Николаевной. Не мамой, не бабушкой. Собой. Человеком, у которого есть своя жизнь, свои желания, свои границы.
Дети приняли это. Не сразу, не легко. Но приняли. Потому что поняли, что мать не бесконечный ресурс. Что мать тоже человек, со своими потребностями. И что если они хотят, чтобы она была в их жизни, им нужно уважать ее жизнь.
Это был долгий путь. С ошибками, с болью, со слезами. Но она прошла его. И стала сильнее.
В начале июня Алексей приехал в гости. С Катей и детьми. Они сидели на кухне, пили чай. Миша с Настей рисовали в комнате. Алексей посмотрел на мать серьезно.
– Мам, я хотел сказать. Что ты была права. Что мы вели себя как эгоисты. Что мы только брали, ничего не отдавая. И я это понял. Теперь. С опозданием, но понял.
– Леша, не надо, – Валентина взяла его за руку. – Это уже не важно.
– Важно. Важно, чтобы я сказал. Прости меня, мам. За все. За то, что не ценил. За то, что думал, что ты обязана. За то, что не видел, как тебе тяжело.
– Я прощаю, сынок. Я вас всех прощаю. И люблю.
Они обнялись. Катя вытирала слезы. Валентина тоже плакала, но это были слезы облегчения. Наконец все сказано. Наконец все на своих местах.
Они провели вместе весь день. Гуляли в парке, кормили уток, катались на качелях. Внуки смеялись, Алексей с Катей держались за руки. Валентина смотрела на них и думала, что это и есть счастье. Не когда ты отдаешь последнее. А когда ты рядом, но не растворяешься. Когда любишь, но не жертвуешь собой. Когда даришь, но не забываешь о себе.
Вечером они уехали. Валентина осталась одна. Села на скамейку у озера, ту самую, где сидела год назад. Достала телефон, посмотрела на фотографии. Вот она в дубленке, первая фотография год назад. Вот она в новом плаще. Вот она на занятиях по рисованию. Вот она в бассейне. Вот она с подругами. Жизнь. Ее жизнь.
Телефон завибрировал. Сообщение от Марины.
– Мам, ты как? Давно не звонила. Просто проверяю.
Валентина улыбнулась. Просто проверяет. Не просит, не требует. Просто проверяет.
– Я держусь, – написала она. – Все хорошо.
– Рада слышать. Целую.
– И я тебя целую.
Валентина положила телефон. Посмотрела на озеро, на закатное солнце, окрашивающее воду в золото. Красиво. Так красиво.
Она встала, пошла домой медленно, наслаждаясь вечерней прохладой. Дома сняла плащ, повесила на вешалку. Поставила чайник, заварила чай. Села у окна, смотрела на темнеющий двор.
Ей было шестьдесят три года. Впереди еще, может быть, двадцать лет. Может, меньше, может, больше. Но эти годы будут ее. Только ее. Она будет жить для себя. Не эгоистично, не жестко. Просто честно. Не забывая о детях, но и не забывая о себе. Балансируя между любовью и границами. Между помощью и самосохранением.
Это было трудно. Очень трудно. Каждый день был выбором. Помочь или отказать. Дать или оставить себе. Позвонить или промолчать. Но она научилась делать этот выбор. Научилась слушать себя, свои желания, свои границы. Научилась говорить нет без чувства вины. Научилась говорить да без чувства обязанности.
Она стала свободной. Не от детей, не от любви. От роли. От роли дойной коровы, которую она играла всю жизнь. От роли вечной жертвы, которая отдает последнее. От роли святой матери, которая живет только для детей.
Теперь она просто мать. Которая любит, но не растворяется. Которая помогает, но не жертвует собой. Которая есть, но на расстоянии. Здоровом, правильном расстоянии.
И это было хорошо.
Валентина допила чай. Встала, помыла чашку. Посмотрела на часы. Поздно уже. Пора спать. Завтра новый день. Новый день ее жизни. Ее собственной, единственной, драгоценной жизни.
Она легла в кровать, укрылась одеялом. Закрыла глаза. Засыпала медленно, спокойно. Без тревог, без чувства вины, без страха. Просто засыпала.
А в шкафу висела дубленка. Темно-коричневая, мягкая, красивая. Ее дубленка. Ее свобода. Ее начало.
И впереди была жизнь.
***
Прошел еще год. Валентине исполнилось шестьдесят четыре. Дети поздравили, приехали на день рождения. Принесли торт, цветы, подарки. Алексей подарил красивый шарф, Марина духи. Валентина радовалась, принимала подарки, благодарила. Они сидели за столом, ели торт, разговаривали. Внуки шумели, смеялись. Было хорошо. Тепло. По-семейному.
Но вечером они разъехались. Алексей к себе, Марина улетела обратно в Москву. Валентина осталась одна. Убрала со стола, помыла посуду. Села на диван, посмотрела на подарки. Шарф, духи. Хорошие подарки. Значит, думали о ней, выбирали. Это было приятно.
Она включила телевизор, смотрела какой-то фильм. Думала о прожитых годах. О том, как изменилась ее жизнь. Раньше она боялась одиночества, боялась, что дети бросят ее, что останется совсем одна. Теперь она не боялась. Потому что поняла, что одиночество это не приговор. Это просто состояние. Которое можно заполнить. Книгами, занятиями, друзьями, хобби. Жизнью.
У нее была жизнь. Небогатая, неяркая. Но своя. И этого было достаточно.
Телефон завибрировал. Сообщение от Людмилы.
– Валь, завтра идем в театр. Билеты взяла, приходи в шесть к метро.
Валентина улыбнулась. Театр. Давно не была. Написала ответ.
– Приду. Спасибо.
Положила телефон. Встала, подошла к окну. За окном был вечер, зажигались огни в окнах соседних домов. Где-то там люди жили своей жизнью. Кто-то счастливый, кто-то несчастный. Кто-то молодой, кто-то старый. Все разные, но все живые.
И она тоже живая. Валентина Николаевна, шестьдесят четыре года. Бывшая дойная корова, нынешний свободный человек. Пенсионерка, мать, бабушка. Но прежде всего человек. Со своими правами, своими желаниями, своей жизнью.
Она погладила рукой подоконник. Да, жизнь продолжается. И она будет жить ее. До конца. Как сможет. Честно, с достоинством, для себя.
Потому что она имеет право.
Право на свою жизнь.
И она этим правом пользуется.
Каждый день.
