– Опять список? – его голос прозвучал как обвинение.
Алёна замерла на секунду и сделала глубокий вдох.
– Сережа, Кате шестнадцать. Ей нужна куртка на зиму, та уже мала.
– У нее есть куртка.
– Та из прошлого года. Рукава короткие, она выросла.
Сергей откинулся на спинку дивана, взгляд его стал тяжелым, изучающим. Алёна знала этот взгляд. Знала, что сейчас последует.
– Слушай, мы живем в моей квартире. Я плачу за коммунальные услуги. Покупаю продукты. Ты получаешь зарплату учетчицы, я работаю менеджером, получаю нормально. У нас общий бюджет, помнишь? Общий. А ты каждый раз приносишь мне списки на ее нужды, как будто я обязан содержать чужого ребенка.
– Она живет с нами, – тихо сказала Алёна. – Ест с нами. Спит здесь.
– Вот именно. Спит в моей квартире. Ест мою еду.
Алёна почувствовала, как внутри что-то сжалось. Этот разговор повторялся с незначительными вариациями уже два года, с тех пор как они с Катей переехали к Сергею после свадьбы. Сначала она пыталась спорить. Потом научилась молчать. Но каждый раз, когда нужно было что-то для дочери, приходилось заново проходить через это.
– Хорошо, – сказала она, складывая список обратно в карман халата. – Я сама куплю.
– На какие деньги? – вопрос прозвучал почти с любопытством. – Ты же отдаешь зарплату в общий бюджет. Или хочешь сказать, что прячешь от меня деньги?
– Нет. Я… попрошу у Димы.
Сергей усмехнулся.
– У бывшего? Отлично. Беги к нему. Расскажи, какой я плохой. Пусть он купит своей дочери куртку, раз такой заботливый отец.
Алёна ничего не ответила. Дмитрий действительно помогал, но нерегулярно. Он платил алименты, правда, часто с задержками. Иногда мог дать деньги на что-то экстренное, но это всегда сопровождалось долгими объяснениями, зачем и почему. Она не хотела лишний раз его просить. Не хотела создавать себе репутацию попрошайки.
– Просто… общий бюджет должен включать и Катины расходы, – попробовала она снова. – Мы же семья.
– Семья? – Сергей встал, прошел на кухню, достал из холодильника пиво. – Семья, это я и ты. Катя – это твоя дочь от первого брака. Я не против, что она живет здесь. Но пусть ее отец и участвует в ее содержании.
Алёна стояла в дверях кухни, смотрела на его широкую спину. Когда они познакомились три года назад, ей показалось, что она нашла опору. Надежного, состоятельного мужчину, который говорил правильные слова. Говорил, что устал от одиночества, что хочет семью. После развода с Дмитрием она долго была одна, тащила на себе дочь, работу, быт. Сергей появился как подарок судьбы. Ухаживал красиво, приглашал в рестораны, дарил цветы. Катю тогда воспринимал с пониманием, говорил, что ребенок в доме – это радость.
Все изменилось после свадьбы. Вернее, после переезда в его квартиру.
– Я схожу покурю, – сказала Алёна и вышла на балкон.
Курить она начала полгода назад. Сначала тайком, потом уже открыто. Сергей морщился, но ничего не говорил. Наверное, это была единственная область, где она позволяла себе не спрашивать разрешения.
На балконе пахло осенью и холодным бетоном. Алёна прикурила, затянулась. Внизу, во дворе, горели фонари. Где-то лаяла собака. Обычный вечер в обычном спальном районе. У нее была работа, крыша над головой, муж, который не пил и не поднимал руку. По меркам многих подруг, она устроилась неплохо. Но почему тогда каждый вечер она выходит сюда, на этот балкон, и чувствует себя загнанной в угол?
Дверь на балкон приоткрылась. Катя.
– Мам, я не хотела, чтобы из-за меня опять скандал.
– Не было никакого скандала, – Алёна затушила сигарету. – Все нормально.
– Я слышала. Ты не говори папе про куртку. Я у него сама попрошу.
– Не надо. Я решу.
Катя молчала. Потом тихо сказала:
– Мне неловко здесь жить. Я чувствую себя… лишней.
Алёна обняла дочь за плечи. Та была почти одного с ней роста, худенькая, с темными волосами, собранными в хвост.
– Не говори глупости. Это наш дом.
– Его дом, – поправила Катя. – Он каждый день мне об этом напоминает. Не словами даже. Взглядами. Интонациями.
Алёна не знала, что ответить. Потому что дочь была права.
***
К зиме Алёна все-таки купила Кате куртку. Попросила у Дмитрия. Тот дал, но с условием, что в следующем месяце она не будет требовать алименты вперед, если что-то случится. Она согласила. Сергей, увидев обновку, поджал губы.
– Значит, у бывшего деньги есть. Интересно. А на нашу семью почему-то всегда нехватает.
– Сережа, это для Кати.
– Понятно. Для Кати у него есть. А на общий быт пусть моя зарплата идет.
Разговор закончился тем, что он включил телевизор на полную громкость и весь вечер смотрел какое-то ток-шоу, не отвечая на вопросы. Алёна знала, что это его способ наказывать. Молчание. Демонстративное игнорирование. Потом, через день или два, он оттаивал, начинал разговаривать как ни в чем не бывало, и она с облегчением принимала эту передышку.
Так прошла зима. Катя пошла в одиннадцатый класс. Готовилась к экзаменам, почти не выходила из своей комнаты. Когда Алёна заходила к ней, дочь сидела над учебниками, бледная, с темными кругами под глазами.
– Ты нормально питаешься? – спрашивала Алёна.
– Нормально.
– Может, витамины попить? Я куплю.
– Не надо. Серега опять начнет, что ты на меня деньги тратишь.
Алёна вздыхала. Называть Сергея Серегой Катя начала недавно, и в этом сокращении слышалась тихая, но едкая ирония.
Весной в школе объявили про экскурсию в Москву для выпускников. Поездка на три дня, с посещением музеев и театров. Стоила она двенадцать тысяч. Катя пришла домой с горящими глазами.
– Мам, можно я поеду? Все наши едут.
Алёна посмотрела на дочь и поняла, что не может отказать. Катя за последние два года стала замкнутой, почти не общалась с одноклассниками, приходила сразу после уроков домой. Эта поездка могла бы стать для нее глотком воздуха.
– Конечно, – сказала она. – Поедешь.
Вечером, после ужина, Алёна набралась смелости.
– Сережа, в школе экскурсия. В Москву. Для выпускников.
Он даже не поднял глаз от телефона.
– И?
– Нужно двенадцать тысяч.
Сергей отложил телефон. Посмотрел на нее долгим, изучающим взглядом.
– Двенадцать тысяч на экскурсию?
– Три дня. С проживанием и питанием. И программа культурная.
– Алёна, ты понимаешь, что у нас сейчас май? Летом нужно будет оплачивать взнос за капремонт, налог на квартиру. Плюс ты хотела на море.
– Я не прошу на море. Катя поедет, а мы с тобой просто отдохнем здесь.
– То есть ты готова отказаться от отпуска ради того, чтобы она съездила в Москву?
Алёна кивнула.
Сергей усмехнулся, покачал головой.
– Ты меня удивляешь. Мы с тобой не можем себе позволить нормально отдохнуть, потому что надо отправить твою дочь в Москву. Она вообще понимает, сколько это стоит?
– Понимает.
– Сомневаюсь. В ее возрасте денег не ценят. Ей кажется, что все само собой берется.
– Она не такая, – тихо сказала Алёна. – Катя очень понимающая.
– Ага. Настолько понимающая, что даже спасибо не говорит, когда я плачу за свет и воду, которыми она пользуется.
Алёна почувствовала, как внутри закипает ярость. Медленная, вязкая, почти парализующая. Она хотела крикнуть, что Катя живет в постоянном напряжении, что боится лишний раз выйти на кухню, чтобы не столкнуться с ним, что ест на ужин меньше всех, чтобы не дай бог не услышать очередную колкость про общий бюджет. Хотела сказать, что это он создал в доме атмосферу, в которой ребенок чувствует себя лишним. Но она молчала. Потому что знала: любое ее слово сейчас обернется против нее.
– Я попрошу Диму, – сказала она ровно.
– Проси, – Сергей пожал плечами и вернулся к телефону.
Алёна вышла на балкон. Прикурила. Руки дрожали. Она смотрела на огни ночного города и думала, как же она докатилась до того, что боится попросить денег на собственную дочь. У нее есть работа. Она получает зарплату. Но каждый месяц эта зарплата уходит в так называемый общий бюджет, а когда нужно что-то купить, приходится выпрашивать, оправдываться, объяснять.
Когда она познакомилась с Сергеем, он говорил, что у них будет равноправие. Говорил, что оба работают, оба вносят вклад. А потом, уже после свадьбы, предложил сделать общий бюджет. Сказал, что так удобнее, прозрачнее. Мы же семья, зачем делить? Алёна согласилась. Тогда это казалось логичным. Но очень быстро выяснилось, что распоряжается этим общим бюджетом только он. Каждая покупка согласовывается с ним. Каждый чек нужно показать. А если что-то не вписывается в его представления о разумных тратах, начинаются вопросы, претензии, долгие монологи про то, что он устал тянуть на себе всю семью.
Катя вышла на балкон следом.
– Мам, не надо меня отправлять. Правда. Я не хочу из-за этого проблем.
– Поедешь, – сказала Алёна. – Обязательно поедешь.
***
Деньги на экскурсию Алёна все-таки достала. Заняла у подруги на работе. Та, Людмила, сочувственно вздохнула, когда услышала просьбу.
– Алён, а ты вообще как? Ты же раньше не занимала.
– Нормально. Просто сейчас напряженка.
– Слушай, – Людмила помолчала, – может, я не в свое дело лезу, но у тебя муж вроде неплохо зарабатывает. Ты рассказывала. Что случилось?
Алёна пожала плечами.
– Ничего не случилось. Просто так сложилось.
Она не хотела посвящать подругу в подробности своей семейной жизни. Не хотела, чтобы кто-то жалел ее или, еще хуже, советовал разводиться. Потому что разводиться страшно. Куда она пойдет с Катей? Снимать квартиру на свою зарплату учетчицы в торговой фирме «Вектор»? Вернуться в съемную однушку, где они жили до Сергея?
Нет. Она справится. Просто нужно переждать этот сложный период. Катя закончит школу, поступит в техникум или институт. Станет самостоятельной. И тогда, может быть, отношения в браке наладятся. Может, Сергей изменится, когда не будет рядом подростка, который постоянно напоминает ему, что Алёна была замужем до него.
Катя уехала в Москву в начале июня. Вернулась через три дня оживленная, с блестящими глазами, рассказывала про Третьяковку, про Большой театр, про то, как они гуляли по Арбату. Алёна слушала и радовалась, что дочь хоть ненадолго вырвалась из этой угнетающей обстановки.
Сергей слушал вполуха, что-то кивал, но когда Катя ушла в свою комнату, сказал:
– Надеюсь, она понимает, что такие поездки стоят денег.
Алёна промолчала.
Лето прошло тихо. Они действительно никуда не поехали. Сергей пару раз съездил на рыбалку с друзьями, Алёна брала отпуск и просто сидела дома. Иногда они с Катей выбирались в парк, гуляли, ели мороженое. Это были редкие моменты, когда Алёна чувствовала что-то похожее на покой.
Осенью Катя пошла в последний, выпускной класс. Начала готовиться к экзаменам. Хотела поступать в педагогический техникум, на учителя начальных классов. Алёна поддерживала ее выбор, хотя понимала, что профессия не самая денежная. Но Катя всегда любила детей, любила возиться с малышами во дворе.
Однажды вечером, в конце осени, Сергей вдруг сказал:
– Я тут подумал. Может, Кате пора искать работу?
Алёна подняла глаза от тарелки.
– Она учится. У нее выпускной класс.
– Ну и что? Многие работают и учатся. Она уже взрослая, семнадцать. Могла бы подработать где-нибудь, внести вклад в общий бюджет.
– Сережа, у нее экзамены весной. Ей нужно готовиться.
– Понимаю, – он кивнул, – но содержать взрослого человека просто так тоже неправильно.
Алёна посмотрела на него долгим взглядом. Внутри что-то окончательно сломалось. Она уже не злилась. Просто устала.
– Она не взрослый человек. Ей семнадцать. И она не просто так живет здесь, она моя дочь.
– Твоя дочь, – согласился Сергей. – Не моя. Вот и думаю, почему я должен ее содержать.
Катя вышла из своей комнаты в этот момент. Алёна видела по ее лицу, что та все слышала.
– Я могу найти работу, – сказала Катя тихо. – Не проблема.
– Нет, – резко сказала Алёна. – Ты не будешь работать. Ты будешь учиться.
– Мам, я не хочу создавать вам проблемы.
– Ты не создаешь, – Алёна встала из-за стола. – Пойдем.
Они с Катей вышли на балкон. Алёна закрыла за собой дверь, прикурила.
– Мам, правда, я могу подработать, – Катя обняла себя за плечи, ей было холодно. – В кафе официанткой или промоутером. Девчонки из класса подрабатывают.
– Тебе нужно учиться.
– Я буду успевать.
Алёна затянулась, выдохнула дым.
– Катя, послушай. Я знаю, что тебе тяжело здесь. Я вижу. Но ты должна закончить школу, поступить. Получить профессию. Это важнее всего.
– А потом что? Я все равно буду мешать.
– Не говори так.
– Но это правда, мам. Он не хочет, чтобы я здесь была. И я не хочу жить там, где меня не ждут.
Алёна не знала, что ответить. Потому что дочь снова была права.
***
Зима принесла новый виток конфликта в отношениях с мужем. Произошло это из-за еды.
Алёна, как обычно, готовила ужин. Сделала картошку с курицей, салат. Они сели за стол втроем. Катя взяла себе небольшую порцию, Алёна тоже. Сергей наложил полную тарелку, начал есть. Через несколько минут он посмотрел на Катю.
– Ты что, не голодная?
– Нормально, – Катя не подняла глаз.
– Так мало ешь. Может, тебе не нравится, как мать готовит?
– Нравится. Просто не очень голодная.
– Странно. В твоем возрасте обычно хороший аппетит.
Алёна почувствовала, как внутри поднимается тревога. Она знала, к чему он клонит.
– Катя днем нормально поела, – сказала она. – В школе обедала.
– А, ну тогда понятно, – Сергей кивнул. – Школьный обед. Тоже ведь не бесплатный, да?
– Я плачу из своей зарплаты, – быстро сказала Алёна. – Из того, что остается у меня на мелкие расходы.
– Мелкие расходы, – повторил он задумчиво. – Интересное понятие. У меня почему-то мелких расходов не остается. Все уходит на квартиру, еду, коммуналку.
Катя встала из-за стола.
– Я пойду.
– Посуду помой, – бросил Сергей.
– Помою.
Когда Катя ушла на кухню, Алёна тихо сказала:
– Зачем ты?
– Что зачем?
– Зачем ты при ней?
Сергей отодвинул тарелку, откинулся на спинку стула.
– Алёна, я устал. Устал работать на всю семью и слышать претензии. Устал от того, что в моем доме я чувствую себя виноватым за то, что говорю правду.
– Какую правду?
– Что ты ставишь свою дочь выше наших отношений. Что у тебя каждый разговор сводится к ней. Что мы не можем себе позволить ничего нормального, потому что все идет на ее нужды.
– Это не так.
– Так. Ты просто не хочешь видеть.
Алёна встала, собрала тарелки. Руки дрожали. Она ушла на кухню, где Катя уже мыла посуду. Дочь молча терла тарелку мочалкой, не оборачиваясь.
– Катюша, – позвала Алёна тихо.
Катя не ответила. Просто поставила чистую тарелку на сушилку, взяла следующую. Алёна подошла, обняла ее сзади. Та замерла, потом резко вырвалась.
– Мам, не надо.
– Прости. Прости его. Он просто устал.
– Не надо его оправдывать, – Катя обернулась, и Алёна увидела слезы на ее лице. – Он не устал. Он просто не хочет меня здесь видеть. И ты это знаешь. Ты все знаешь, но ничего не делаешь.
– Я не могу, – Алёна почувствовала, как у нее самой наворачиваются слезы. – Я не могу просто уйти. Нам некуда. У меня такая зарплата, что мы с тобой снимем какую-нибудь комнату, и все.
– Лучше комната, чем это, – Катя вытерла лицо рукавом. – Лучше что угодно, чем каждый день слышать, что я лишняя.
Она вышла из кухни, хлопнув дверью. Алёна осталась стоять у раковины, глядя в окно. За окном падал снег, крупными хлопьями, красиво и тихо. Где-то там, в этом большом городе, были другие семьи. Те, где дети не чувствуют себя обузой. Где матери не боятся попросить денег на дочь. Где в браке есть уважение, а не постоянный контроль.
Но это был не ее мир. Ее мир сузился до этой квартиры, до бесконечных объяснений, до тошноты перед каждым разговором о деньгах.
На балкон она вышла уже ночью, когда Сергей заснул. Курила и думала о том, что ее дочь права. Катя умнее ее, взрослой женщины, которая позволила загнать себя в ловушку. Девочка семнадцати лет видит выход, а она, сорокалетняя, только оправдывается.
Материнство, думала Алёна. Что это такое? Она всегда считала, что это значит защищать своего ребенка. Но как защитить, когда сама зависишь от человека, который этого ребенка не принимает? Как наладить отношения с дочерью, когда каждый день предаешь ее своим молчанием?
***
Весна семнадцатого года принесла экзамены. Катя готовилась серьезно, почти не выходила из комнаты. Алёна носила ей чай, бутерброды, пыталась хоть как-то поддержать. Сергей в эти месяцы был на удивление спокоен. Не придирался, не поднимал темы денег. Алёна даже подумала, что, может быть, все наладится. Может, он просто проходил через какой-то кризис среднего возраста, а теперь все встает на свои места.
Катя сдала экзамены хорошо. Подала документы в педагогический техникум номер пять. Поступила на бюджет. Алёна радовалась искренне, обняла дочь, когда та прибежала с новостью.
– Я горжусь тобой, – сказала она.
– Спасибо, мам.
Сергей тоже поздравил, даже подарил Кате деньги на какую-то мелочь. Алёна почувствовала облегчение. Вот видишь, говорила она себе, все не так плохо. Он может быть хорошим. Просто нужно было переждать.
Но летом все вернулось на круги своя. И даже хуже.
Катя получила распределение в общежитие техникума. Обрадовалась, сказала, что так будет удобнее, не нужно будет тратить время на дорогу. Алёна понимала, что это не про удобство. Это про побег. Дочь хотела уйти из дома, где ей не рады.
Когда Катя объявила, что будет жить в общежитии, Сергей кивнул.
– Разумное решение. Самостоятельность полезна.
Алёна промолчала. Внутри что-то рвалось на части. Дочь уезжает. В восемнадцать лет. Не потому, что так надо, а потому что ей невыносимо здесь находиться. И она, мать, не смогла этого предотвратить.
– Мам, ты не переживай, – Катя обняла ее. – Я буду приезжать. На выходных. Мы будем видеться.
– Конечно, – Алёна улыбнулась через силу. – Конечно, будем.
В конце августа они собирали вещи. Катя складывала одежду в старый чемодан, который когда-то был Алёниным. Брала книги, косметику, мелочи. Алёна помогала, молча передавала вещи, и каждая вещь казалась ей невыносимо тяжелой.
– Ты возьми теплое одеяло, – говорила она. – И подушку хорошую. А то в общежитиях обычно все старое.
– Мам, там все есть. Не переживай.
– Возьми на всякий случай.
Катя взяла.
Сергей в день отъезда был на работе. Сказал, что не сможет помочь с переездом, много дел. Алёна вызвала такси, они с Катей погрузили вещи, поехали. Общежитие было в другом конце города, старое здание с облупившейся краской на стенах. Комната маленькая, на четверых. Соседки Кати еще не заселились.
– Ничего, – сказала Катя, оглядываясь. – Нормально.
Алёна помогла разобрать вещи, застелить кровать. Потом они просто сидели на этой кровати, рядом, молча. Катя взяла маму за руку.
– Спасибо тебе. За все.
– За что ты меня благодаришь? – голос Алёны дрогнул. – Я не смогла тебе дать нормальную семью.
– Ты дала мне все, что могла. Это не твоя вина.
– Моя. Я выбрала его. Я привела его в нашу жизнь.
– Ты хотела, чтобы нам было лучше. Я понимаю.
Они обнялись. Алёна чувствовала, как дочь дрожит, и сама едва сдерживала слезы. Когда пришло время уходить, она долго стояла в дверях, смотрела на Катю.
– Я буду звонить каждый день.
– Хорошо, мам.
– И ты приезжай. Когда захочешь. Это твой дом.
Катя кивнула, но обе знали, что это неправда. Это не ее дом. Никогда им не был.
***
Первые недели после отъезда Кати прошли в странном оцепенении. Алёна ходила на работу, возвращалась домой, готовила ужин. Вечерами они с Сергеем смотрели телевизор. Он был спокоен, даже ласков. Говорил, что теперь они наконец-то могут пожить для себя. Что теперь у них будет больше свободы, денег, времени.
Алёна кивала, но внутри у нее была пустота.
Она звонила Кате каждый вечер. Спрашивала, как дела, как учеба, нормально ли кормят в столовой. Катя отвечала коротко, но не холодно. Рассказывала про преподавателей, про соседок по комнате. Говорила, что все нормально.
На выходных Алёна ждала, что дочь приедет. Но Катя не приезжала. В первую субботу сказала, что много домашних заданий. Во вторую, что с группой идут на экскурсию. В третью просто сказала, что устала, хочет отдохнуть.
Алёна понимала. Катя не хотела возвращаться сюда. Не хотела видеть Сергея, не хотела снова чувствовать себя лишней. И Алёна не настаивала, хотя внутри что-то рвалось каждый раз, когда дочь отказывалась приехать.
Однажды, в конце сентября, Сергей сказал:
– Слушай, а может, мы сделаем из Катиной комнаты кабинет? Все равно она не живет здесь.
Алёна посмотрела на него.
– Это ее комната.
– Формально. Но она же не приезжает. Зачем пустой комнате стоять? Я мог бы там рабочее место организовать, компьютер поставить нормальный.
– Нет.
– Почему?
– Потому что это ее комната. Она приедет на каникулы.
– Ну приедет, переночует на диване. Не проблема.
Алёна встала, вышла на балкон. Закурила. Сергей вышел следом.
– Ты чего психуешь?
– Не трогай ее комнату.
– Алёна, она выросла. Она уехала. Это нормально. Дети вырастают и уходят из дома.
– Ей восемнадцать. Она не ушла навсегда.
– Может, и навсегда. Встретит кого-нибудь, выйдет замуж. Или снимет квартиру. Ты думаешь, она вернется жить сюда, к нам?
Алёна молчала, потому что знала ответ. Нет. Катя не вернется. Она будет жить где угодно, лишь бы не здесь.
– Комнату я не трогаю, – повторила она.
Сергей вздохнул, покачал головой, ушел обратно в квартиру.
***
Октябрь был серым и дождливым. Алёна работала, приходила домой, готовила ужин, смотрела телевизор. Разговоры с Сергеем становились все короче. Он был занят работой, часто задерживался. Иногда уезжал в командировки. Алёна не спрашивала, куда и зачем. Просто кивала, когда он сообщал, что уедет на несколько дней.
Катя звонила реже. Раз в два-три дня. Говорила, что много учебы, устает. Голос у нее был ровный, спокойный. Она больше не спрашивала, как дела у Алёны. Будто отгородилась невидимой стеной.
Алёна понимала, что теряет дочь. Не физически, а эмоционально. Та дистанцировалась, строила свою жизнь, в которой мать играла все меньшую роль. И это было правильно с точки зрения взросления, но невыносимо больно с точки зрения материнства.
Однажды вечером, в середине октября, Алёна зашла в Катину комнату. Включила свет. Комната была прибрана, чистая. Кровать заправлена. На столе стояли книги, на стене висели старые фотографии. Алёна села на кровать, провела рукой по покрывалу. Вспомнила, как они выбирали это покрывало, когда Катя была маленькой. Дочь тогда хотела розовое с принцессами, но Алёна убедила взять нейтральное, бежевое, чтобы дольше служило.
Теперь это покрывало лежало на кровати, на которой никто не спал.
Алёна открыла ящик стола. Там были мелочи: ручки, блокноты, старая косметика. В углу лежала заколка, блестящая, в форме бабочки. Катя носила ее в пятом классе. Алёна взяла заколку, покрутила в руках. Металл холодил пальцы.
Она не услышала, как вошел Сергей.
– Ностальгируешь?
Алёна вздрогнула, обернулась.
– Просто зашла.
– Понятно, – он прислонился к дверному косяку. – Слушай, я серьезно насчет кабинета. Мне правда нужно рабочее место.
– Я сказала нет.
– Алёна, ну что ты упираешься? Катя не будет возражать.
– Откуда ты знаешь?
– Да потому что она взрослая и понимает, что жизнь идет дальше. Это ты не понимаешь.
Алёна встала, положила заколку обратно в ящик.
– Ты можешь работать в гостиной. Или на кухне.
– Я хочу отдельное место. Это моя квартира, между прочим.
Она посмотрела на него. На его лицо, на котором читалось раздражение, усталость, какая-то глухая злость.
– Ты часто об этом напоминаешь, – сказала она тихо. – Что это твоя квартира.
– Потому что это факт. Я не выгоняю вас, я не требую платы за жилье. Я просто хочу нормально жить в своем доме.
– А мы тебе мешаем?
– Ты мне не мешаешь. Но постоянно ставить интересы твоей дочери выше наших с тобой отношений, это мешает.
– Она моя дочь. Она часть меня.
– Она взрослая. Пора бы тебе это понять.
Алёна вышла из комнаты, прошла мимо него. Села на кухне, налила себе воды. Руки тряслись. Она не могла больше. Не могла каждый день слышать это. Не могла жить в постоянном напряжении, ожидая очередного конфликта.
Когда Сергей лег спать, она вышла на балкон. Закурила. Смотрела на темное небо, на редкие огни в окнах соседних домов. Думала о том, что у нее есть работа, зарплата, какие-никакие накопления. Может, хватит на первый взнос за съемную квартиру. Маленькую, однокомнатную. Но свою. Где она сможет дышать свободно. Где Катя сможет приезжать, не чувствуя себя лишней.
Но страх парализовывал. Страх одиночества. Страх осуждения. Что скажут на работе, когда узнают, что она развелась во второй раз? Что скажут знакомые? А вдруг она не справится одна?
И еще один страх, самый тихий, самый стыдный. А вдруг без него, без этого постоянного напряжения, она почувствует облегчение? И это облегчение будет означать, что она предала саму идею семьи, второго брака, той жизни, которую пыталась построить.
***
В ноябре Катя приехала. Неожиданно. Позвонила в субботу утром и сказала, что будет через час. Алёна обрадовалась, бросилась убирать квартиру, готовить что-то вкусное. Сергей был дома, смотрел футбол.
– Катя приезжает, – сообщила Алёна.
– Угу, – он не отвлекся от экрана.
Когда Катя пришла, Алёна обняла ее, не могла наобниматься. Дочь выглядела хорошо, даже немного поправилась, лицо посвежело.
– Как ты? Как учеба?
– Нормально. Много, но интересно.
Они сели на кухне, пили чай. Катя рассказывала про техникум, про практику, которая скоро начнется. Алёна слушала, задавала вопросы, и ей казалось, что все хорошо, что вот оно, то самое чувство, когда мать и дочь просто разговаривают, как раньше.
Сергей вышел на кухню, поздоровался с Катей сдержанно.
– Как дела?
– Хорошо.
– Учеба нормально?
– Да.
Он налил себе кофе, ушел обратно к телевизору. Катя проводила его взглядом.
– Мам, можно я сегодня переночую?
– Конечно! Твоя комната на месте. Я рада, что ты приехала.
Вечером они ужинали втроем. Сергей был молчалив, ел, смотрел в телефон. Катя тоже молчала. Алёна пыталась поддерживать разговор, спрашивала то одно, то другое, но чувствовала, как атмосфера сгущается.
После ужина Катя ушла к себе в комнату. Алёна пошла следом.
– Все нормально? Ты какая-то грустная.
– Нормально, мам. Просто устала за неделю.
– Отдыхай. Я рада, что ты дома.
Катя кивнула. Алёна вышла, закрыла дверь. Вернулась в гостиную. Сергей переключал каналы.
– Она долго будет здесь? – спросил он, не поворачивая головы.
– Не знаю. До завтра, наверное.
– Хорошо бы до завтра.
Алёна почувствовала, как внутри опять поднимается эта знакомая волна ярости и бессилия.
– Она твоя падчерица.
– Формально.
– Сережа, ну как ты можешь так говорить?
– Легко. Я говорю правду. Она мне чужая. Я к ней нормально отношусь, не обижаю, не выгоняю. Но любить ее я не обязан.
– Я не прошу любить. Я прошу хотя бы уважение.
– Я уважаю. Поэтому и не говорю ей в лицо то, что думаю.
Алёна встала, вышла на балкон. Села на старый табурет, который всегда здесь стоял. Закурила. Слезы текли сами собой, она даже не пыталась их остановить. Все эти годы она думала, что держится. Что справляется. Что у нее есть хоть какой-то контроль над ситуацией. Но сейчас, когда Катя приехала и сразу стало ясно, что ей здесь по-прежнему не рады, Алёна поняла, что проиграла. Она проиграла и как жена, и как мать.
Дверь на балкон открылась. Катя.
– Мам, я уеду завтра с утра.
– Почему? Оставайся.
– Не хочу. Здесь тяжело. Ты же сама чувствуешь.
– Кать, прости. Прости меня.
– За что?
– За все. За то, что привела его в нашу жизнь. За то, что не ушла раньше. За то, что ты из-за этого уехала.
Катя присела рядом, обняла мать за плечи.
– Это не твоя вина. Ты хотела семью. Нормальную. Я понимаю.
– Но я же вижу, что ты страдала. Страдаешь до сих пор.
– Мам, я уже взрослая. Я живу отдельно. Мне нормально.
– Но ты не приезжаешь. Избегаешь. Потому что он здесь.
Катя молчала. Потом тихо сказала:
– Да. Потому что он здесь. Но ты же понимаешь, что это твой выбор, правда? Ты выбираешь его. Каждый день.
– Я не могу просто уйти.
– Можешь. Просто боишься.
Алёна закрыла лицо руками. Катя обняла ее крепче.
– Мам, я не хочу тебя обидеть. Правда. Но если ты останешься с ним, мы потеряем друг друга. Я не смогу приезжать сюда. Не смогу нормально с тобой общаться, зная, что ты возвращаешься к нему. Это слишком больно.
– Что мне делать?
– Я не знаю. Это твоя жизнь. Но подумай, чего ты хочешь на самом деле. Покоя или счастья. Это разные вещи.
***
Утром Катя уехала. Алёна проводила ее до двери, обняла долго, не хотела отпускать.
– Позвони, когда доедешь.
– Позвоню.
– И приезжай еще. Пожалуйста.
Катя кивнула, но в глазах ее было что-то печальное, окончательное.
Когда дверь закрылась, Алёна стояла в прихожей, смотрела на закрытую дверь. Потом пошла в Катину комнату. Села на кровать. Открыла ящик стола, достала заколку в форме бабочки. Сжала в руке.
Слова дочери крутились в голове. «Покой или счастье. Это разные вещи».
Всю свою жизнь после развода с Дмитрием Алёна искала покой. Стабильность. Крышу над головой. Мужчину, который не пьет, не бьет, работает. Ей казалось, что этого достаточно. Что счастье, это роскошь, которую могут позволить себе молодые. А в ее возрасте, после сорока, главное, это не остаться одной. Не тащить все на себе. Иметь рядом кого-то.
Но какой ценой?
Она отдала в этот брак три года своей жизни. Три года жизни своей дочери. Три года, когда Катя должна была чувствовать себя защищенной, любимой, нужной. Вместо этого девочка жила в постоянном стрессе, зная, что она обуза, что ее терпят из милости.
И самое страшное, Алёна это видела. Видела и молчала. Потому что боялась. Боялась финансовой нестабильности. Боялась осуждения. Боялась одиночества в зрелом возрасте. Боялась признать, что ошиблась во второй раз.
Сергей вошел в комнату.
– Уехала?
– Да.
– Ну и хорошо. Теперь займемся кабинетом.
Алёна подняла на него глаза. Он стоял в дверях, обычный, в домашних штанах и футболке. Не злой, не агрессивный. Просто равнодушный. Для него Катя была помехой, которая наконец-то убралась. Теперь можно жить спокойно.
– Нет, – сказала Алёна.
– Что нет?
– Не будет здесь никакого кабинета.
– Алёна, мы это уже обсуждали.
– Обсуждали. Я сказала нет.
Сергей поджал губы.
– Слушай, я не понимаю, что происходит. Почему ты вдруг такая агрессивная?
– Я не агрессивная. Я просто устала.
– От чего?
– От всего этого. От постоянных претензий. От того, что в моем присутствии нельзя упомянуть мою дочь, чтобы ты не начал про общий бюджет и про то, что она лишняя.
– Я никогда не говорил, что она лишняя.
– Говорил. Каждый день. Может, не этими словами, но говорил.
Сергей прислонился к стене, скрестил руки на груди.
– Хорошо. Давай начистоту. Что ты хочешь?
– Я хочу, чтобы ты перестал контролировать каждый рубль. Чтобы я могла купить что-то для дочери, не выпрашивая деньги. Чтобы ты относился к ней с уважением.
– Я не контролирую. У нас общий бюджет. Ты сама согласилась.
– Согласилась. Но не на это. Не на то, чтобы каждую покупку согласовывать с тобой.
– Алёна, я работаю. Я зарабатываю. У меня есть право знать, куда уходят деньги.
– У меня тоже есть работа. Тоже зарплата.
– Которая в три раза меньше моей.
– И что? Это значит, что я не имею права голоса?
Сергей вздохнул.
– Ты меня утомляешь. Честно. Я устал от этих разговоров. Я предложил тебе нормальную жизнь. Квартиру, стабильность. Ты согласилась. А теперь претензии.
– Я не знала, что нормальная жизнь означает чувствовать себя зависимой.
– Ты зависишь от меня, потому что живешь в моей квартире и я плачу за все основные расходы. Это факт.
Алёна встала. Положила заколку в карман халата.
– Да. Факт. И я больше не хочу зависеть.
– Что это значит?
– Это значит, что я уйду.
Сергей рассмеялся. Коротко, без веселья.
– Уйдешь. Куда? Снимать комнату на свою зарплату?
– Если нужно, то да.
– Алёна, не смеши меня. Ты не уйдешь. Ты уже три года здесь. Ты привыкла. Ты не хочешь снова быть одна.
Он был прав. Она привыкла. Привыкла к теплу, к тому, что не нужно думать о квартплате, к тому, что рядом есть кто-то. Пусть этот кто-то делает ее несчастной, но он есть. И это страшно, признать, что одиночество может быть лучше, чем такая компания.
– Может, и не уйду, – сказала Алёна тихо. – Но я подумаю.
Она вышла из комнаты, прошла на кухню. Села за стол. Достала заколку из кармана, положила перед собой. Смотрела на блестящую бабочку и думала о том, что ее дочь улетела. Выросла и улетела. И причина не в том, что она стала взрослой. Причина в том, что мать не смогла защитить ее. Не смогла создать дом, где ребенку было бы хорошо.
Чувство вины перед ребенком, думала Алёна. Вот что она будет нести с собой всю жизнь. Независимо от того, уйдет она от Сергея или останется. Потому что время упущено. Катя уже выросла в обстановке, где ее не принимали. Выросла, зная, что мать выбрала мужчину, а не ее.
И это знание не сотрешь. Не исправишь. Можно только попытаться наладить отношения с дочерью сейчас. Если еще не поздно.
***
Прошло еще несколько недель. Алёна продолжала работать, приходить домой, готовить ужины. Разговоры с Сергеем стали еще короче. Он будто ждал, что она забудет про свою угрозу уйти. А она действительно не уходила. Потому что не знала как.
Катя звонила редко. Раз в неделю. Голос у нее был ровный, отстраненный. Алёна чувствовала, что дочь дистанцируется окончательно. Строит свою жизнь без нее. И это было больно, но и понятно.
В декабре Алёна узнала, что в их районе освобождается однокомнатная квартира. Съемная. Не дорогая. Позвонила, уточнила условия. Цена была на грани ее возможностей, но реальная. Если экономить на всем, можно было бы прожить.
Она записала номер хозяйки. Положила бумажку в ящик стола. Не звонила. Просто знала, что есть вариант.
Однажды вечером, перед Новым годом, Сергей сказал:
– Слушай, давай на праздники куда-нибудь слетаем. Турция недорого сейчас. Отдохнем, развеемся.
Алёна посмотрела на него.
– А Катя?
– Что Катя?
– Она же должна быть на каникулах. Может, приедет.
– Не приедет. Она же не приезжала.
– Может, приедет.
Сергей вздохнул.
– Алёна, ну когда ты уже поймешь, что она выросла? Ей восемнадцать. У нее своя жизнь. Она не хочет проводить Новый год с нами.
– Откуда ты знаешь?
– Знаю. Потому что если бы хотела, уже бы приехала. Или хотя бы позвонила и спросила, будем ли мы дома.
Он был прав. Катя не звонила. Не спрашивала про праздники. Наверное, планировала встретить Новый год с друзьями или одногруппниками.
– Так что? Летим? – настаивал Сергей.
– Не знаю.
– Подумай. Нам нужно отдохнуть. Последнее время ты какая-то напряженная.
Алёна промолчала. Ей не хотелось лететь в Турцию. Не хотелось притворяться, что все хорошо. Не хотелось лежать на пляже рядом с человеком, который делает ее несчастной.
Но она не сказала нет. Просто кивнула, что подумает.
А ночью, когда Сергей спал, она вышла на балкон. Было холодно, шел мелкий снег. Она закурила, стояла, смотрела на темное небо. Думала о том, что Новый год, это время, когда люди подводят итоги. Думают, что было хорошо, что плохо. Строят планы.
Какие у нее планы? Остаться здесь, в этой квартире, в этих отношениях, где нет уважения? Или найти смелость уйти, даже если это означает финансовые сложности, одиночество, осуждение?
Она не знала ответа. Знала только одно: так, как сейчас, продолжаться не может. Что-то должно измениться. Или она сломается окончательно.
***
Тридцать первого декабря Катя позвонила.
– Мам, с Новым годом.
– Катюш, ты как? Где встречаешь?
– С девчонками из группы. Мы тут собрались у одной дома.
– Хорошо. Повеселитесь.
– Мам, а ты?
– Мы с Сергеем дома. Все нормально.
Катя помолчала.
– Мам, я люблю тебя. Ты знаешь, да?
– Знаю. Я тоже тебя люблю.
– И я хочу, чтобы ты была счастлива.
– Я счастлива.
– Нет. Ты не счастлива. Я слышу по голосу.
Алёна почувствовала, как к горлу подкатывает ком.
– Кать, все сложно.
– Я понимаю. Но подумай о себе. Ты имеешь право на счастье. Даже в зрелом возрасте. Даже после развода. Даже одна.
– Спасибо, – прошептала Алёна.
– Мне пора. Целую.
– Целую.
Алёна положила трубку. Села на кухне. Достала из ящика ту самую бумажку с номером хозяйки квартиры. Смотрела на цифры. Сергей был в гостиной, смотрел какое-то шоу по телевизору. Громко смеялся. Обычный вечер. Обычная жизнь.
Но внутри у Алёны что-то сдвинулось. Она подумала о том, что одиночество после сорока, это не приговор. Это возможность начать сначала. Построить жизнь такую, какую хочется. Пусть маленькую, тесную, но свою. Где можно дышать. Где дочь сможет приезжать, не чувствуя себя лишней.
Может быть, развод в зрелом возрасте, это не трагедия. Это освобождение.
Она взяла телефон. Набрала номер. Долгие гудки. Потом женский голос:
– Слушаю.
– Здравствуйте. Вы сдаете квартиру?
– Да. Однокомнатная. Вас интересует?
– Да. Можно посмотреть?
– Конечно. Когда вам удобно?
Алёна подумала.
– Второго января?
– Хорошо. Приходите.
Она записала адрес. Положила трубку. Села на кухне, смотрела в окно. За окном падал снег, крупными хлопьями, красиво и тихо. Где-то в городе ее дочь встречала Новый год с друзьями. Смеялась, строила планы, жила. Без нее.
Но это не значит, что поздно. Что нельзя попытаться наладить отношения с дочерью. Вернуть доверие. Показать, что она, мать, способна на перемены. Способна защитить себя и, пусть запоздало, защитить то, что осталось от их близости.
Алёна встала. Зашла в Катину комнату. Села на кровать. Достала из кармана заколку в форме бабочки. Положила на тумбочку у кровати.
– Прости меня, – прошептала она в пустоту. – Я постараюсь все исправить.
Она не знала, получится ли. Не знала, хватит ли смелости реально уйти. Не знала, простит ли Катя. Но впервые за долгое время она почувствовала не тошноту, не страх, не усталость. А что-то похожее на надежду.
Маленькую, хрупкую, едва заметную. Но она была.
И, может быть, этого достаточно, чтобы сделать первый шаг.
