– Алло, Тань, привет. Ты не поверишь… Нет, мы не пошли в кино. Он сказал, что маме нехорошо, надо срочно ехать. В четвертый раз за месяц. Я уже начинаю думать, а не перебор ли это? – голос Елены дрожал от обиды и зарождающегося подозрения.
– Лен, может, правда мама болеет? – спросила подруга.
– Если бы. Я заехала к нему вечером, проверить. Они с мамой пили чай с пирожными и смотрели сериал. У неё давление, видите ли, подскочило от моего звонка, – в трубке повисла пауза.
– Ты серьезно? От твоего звонка?
– Именно. Сергей мне так и сказал: «Мама расстроилась, когда ты позвонила, у неё сразу давление». Я стою на пороге с тортом, с улыбкой, а он на меня смотрит, как будто я что-то сделала не так.
– Лен, а ты сама-то что? Ушла?
– Ушла. Что мне там делать было? Сидеть рядом и чай пить втроем? – Елена помолчала, потом добавила тише: – Таня, я не понимаю. Год. Целый год. Он хороший, правда хороший. Ни разу грубого слова, ни разу не обманул, не приходил… ну, ты понимаешь, в каком виде. Трезвый всегда, спокойный. Но это… это как будто нас не двое, а трое в отношениях.
– Ну и чего ты хочешь от меня? Разреши тебе уйти?
– Нет. Я хочу, чтобы кто-то сказал мне, что я преувеличиваю.
Таня на том конце провода молчала ровно столько, сколько надо, чтобы стало ясно: преувеличивать тут нечего.
Елена убрала телефон в карман и встала у окна своей квартиры в Марьино. Одиннадцатый этаж, вид на соседние дома, огни в окнах, кто-то там живет, готовит ужин, смотрит телевизор. Обычная пятница. Она должна была сейчас сидеть в кино с попкорном, держать Сергея за руку в темноте зала, смеяться или плакать над каким-нибудь фильмом. Вместо этого она стоит одна с остывшим чаем.
Впервые за год она позволила себе подумать то, что всё время гнала куда-то подальше: что-то здесь не так. Не катастрофически, не по-крупному, но вот так, по чуть-чуть, по мелочам, каждый раз по-новому, что-то не так.
Познакомились они в феврале прошлого года, на дне рождения общих знакомых. Елена работала бухгалтером в небольшой строительной фирме, жила в Марьино в съемной однушке, готовила сама, иногда ходила на йогу и раз в месяц встречалась с подругами в кафе. Жизнь была ровная, без резких поворотов, и это её устраивало. Она не искала принца, она искала просто нормального человека, с которым можно поговорить вечером, поехать куда-нибудь в выходные, сварить суп на двоих.
Сергей был именно таким. Спокойный, внимательный, вдумчивый. Работал в отделе снабжения на заводе, жил в своей квартире на севере Москвы, которая досталась ему от бабушки. Ему было тридцать шесть, он не торопился и не давил. Не звал замуж через месяц, не исчезал на неделю без объяснений. Он был, как говорила Татьяна, «без явных дефектов».
– Лен, таких мало. Береги, – говорила подруга тогда, в начале.
Елена берегла. Она не скандалила, когда он откладывал встречи. Не обижалась, когда он путал её день рождения с датой маминого похода к врачу. Она думала: ну, бывает, человек заботливый, любит маму. Это хорошо. Это правильно.
Первый раз по-настоящему насторожилась в апреле. Они собирались на выходные в Суздаль, она уже нашла гостиницу, он сказал «отличная идея», и потом вдруг позвонил и сказал, что не может.
– Почему? – спросила она.
– Мама сказала, что в такую погоду ехать далеко опасно. Там ещё дожди прогнозируют.
– Сергей, мы взрослые люди. Мы можем сами решить, опасно ехать в дождь или нет.
– Ну, Лен, мама же переживает. Она у меня одна. Ты же понимаешь.
Она понимала. Или думала, что понимает.
Потом был майский шашлык, который они не поехали делать, потому что Тамара Васильевна сказала, что у сына аллергия на дым (Елена за год ни разу не видела никакой аллергии). Потом был июньский концерт, билеты на который Сергей сдал, потому что «мама просила помочь с дачей, именно в эту субботу, совпало». Потом была одна история, другая, третья, и каждый раз он объяснял спокойно, мягко, без скандалов, и каждый раз она кивала и думала: ну ладно. Ну хорошо. В следующий раз.
Но в следующий раз было то же самое.
– Сережа, – сказала она ему однажды, когда они сидели у неё на кухне и пили кофе, – мне кажется, твоя мама немного… ну, слишком влияет на твои решения. Ты не думаешь?
Он поднял на неё удивленные глаза. Не обиженные, не злые. Именно удивленные, как человек, которому сказали что-то совершенно непонятное.
– В смысле? Она же мать. Она всю жизнь за меня переживает.
– Я понимаю. Но мы взрослые. Мы с тобой год вместе. Мне кажется, некоторые вещи мы можем решать сами, нет?
– Лен, ну ты что. Мама мне плохого не желает. Она просто заботится.
– Сережа, я тоже о тебе забочусь. Но я же не звоню тебе каждый день и не говорю, что тебе есть, куда идти и с кем проводить выходные.
Он помолчал. Долго помолчал, смотрел в кружку.
– Ты на неё злишься?
– Нет, – честно сказала Елена. – Я на тебя не злюсь и на неё не злюсь. Я просто хочу, чтобы мы иногда сами принимали решения. Вдвоем. Как пара.
– Ну мы же принимаем, – сказал он с такой искренней уверенностью, что у неё не хватило слов возражать.
Она убрала кружки в раковину и подумала, что, может быть, и правда преувеличивает.
Знакомство с Тамарой Васильевной случилось в сентябре. Сергей долго к нему готовился, предупреждал, что мама «человек особенный, её надо понять», просил Елену «не спорить, если что-то покажется странным». Елена купила цветы, хорошие конфеты и надела любимое платье. Волновалась, как перед экзаменом.
Тамара Васильевна открыла дверь раньше, чем они успели позвонить. Стояла в дверях в нарядном домашнем халате с рюшами, с прической, сделанной явно накануне, и с таким выражением лица, как будто к ней приехала принцесса.
– Леночка! Ну наконец-то! – она взяла Елену за обе руки и так посмотрела ей в глаза, что та растерялась. – Сереженька столько о вас рассказывал! Проходите, проходите, я пирогов напекла, с капустой и с яблоками, Сереженька с яблоками любит больше.
Квартира была чистая, уютная, с кружевными салфетками на полках и фотографиями Сергея на каждой стене. Серёжа в три года, Серёжа в школе, Серёжа на выпускном, Серёжа на каком-то море, Серёжа в военной форме на присяге. Везде Серёжа.
– Садитесь, Леночка, вот сюда, на диван, тут мягче, – суетилась Тамара Васильевна. – Сережа, принеси гостье подушку под спину. Леночка, вы любите чай или кофе? Я и то, и то приготовила. И компот есть, сама варила, из смородины, Сереженька обожает.
Елена пила компот из смородины, ела пироги с капустой и слушала. Тамара Васильевна говорила много, охотно, с удовольствием. О том, как растила сына одна, как он учился, как трудно ей было, как она всё для него, как он у неё умница, как она волнуется за него. Сергей сидел рядом с матерью, кивал, иногда улыбался Елене, и в эти моменты казался ей очень домашним, очень теплым.
– Вы, Леночка, хорошая девушка, – сказала Тамара Васильевна под конец вечера, провожая их в прихожей. – Я вижу. Главное, берегите его. Он у меня нежный. Он привык, что его любят.
– Мама, ну что ты, – смутился Сергей.
– Что? Правда говорю. Береги, Леночка. Он привык к заботе.
В машине, по дороге домой, Елена сказала:
– Она хорошая. Добрая.
– Я же говорил, – Сергей улыбнулся и взял её за руку. – Главное, ты ей понравилась. Она мне потом напишет, я знаю.
– Она тебе уже написала, – Елена кивнула на его телефон, который тихо мигнул на панели.
– О, – он взял телефон, прочитал, снова улыбнулся. – Говорит, что ты симпатичная и, кажется, порядочная.
– Кажется?
– Ну, она присматривается. Она всегда так. Не обижайся.
Елена не обижалась. Она даже была немного тронута. Всё казалось ей по-человечески понятным: пожилая женщина, одна вырастила сына, переживает за него. Что тут плохого?
Плохое началось после. Не сразу, не в один день. Постепенно, как вода, которая капает на камень, и долго ничего не видно, а потом смотришь, и уже ямка.
После знакомства с Тамарой Васильевной количество звонков от неё удвоилось. Если раньше Сергей звонил маме раз в день, то теперь это было два, три, иногда четыре раза. Короткие звонки, деловые, почти всегда с вопросом. «Мам, мы с Леной хотим в субботу в Измайловский парк пойти, как думаешь?» Или: «Мам, я тут думаю куртку новую купить, серую или черную?» Или: «Мам, у Лены температура, что посоветуешь?»
Последнее было ещё впереди. Пока Елена только замечала эти звонки и каждый раз думала: ну вот опять.
В октябре они поехали в торговый центр выбирать зимние сапоги для неё. Нашли подходящие, Елена мерила уже третью пару, и тут Сергей сказал:
– Подожди, я маме позвоню, она хорошо разбирается в обуви.
– Сережа, это мои сапоги.
– Ну и что? Она просто скажет, хорошая ли марка.
Он позвонил. Стоял рядом с примерочной и объяснял маме, какие сапоги, какая подошва, какой каблук. Елена сидела с сапогом в руке и смотрела на него. Продавец деликатно отошла к другому стенду.
– Мама говорит, лучше взять на натуральном меху, – сообщил Сергей, вернув телефон в карман.
– Я знаю, что мне лучше, – сказала Елена.
– Ну не обижайся. Она же помочь хочет.
Она взяла те сапоги, которые хотела. Не из упрямства, а потому что они ей нравились. Всю дорогу домой Сергей молчал, и она понимала: он обиделся. Не потому что она не послушала его, а потому что не послушала маму.
– Сережа, – сказала она, когда они приехали, – ты не обижаешься на меня?
– Нет, – сказал он. Но голос был какой-то тихий, отстраненный.
– Ты можешь мне объяснить, почему ты советуешься с мамой по поводу моей обуви?
Он посмотрел на неё с таким видом, как будто вопрос был странным.
– Она старше. Опытнее. Она знает.
– Она знает, что мне нужно?
– Ну, в общем, да.
Елена вышла из машины первая. Поднялась домой. Включила чайник и долго стояла у окна. Надо было что-то решить. Надо было поговорить, объяснить, поставить точку. Но она снова подумала: ну может, всё не так страшно. Человек любит маму. В этом нет ничего плохого.
История про психологию отношений часто устроена вот так: человек видит всё, понимает многое, но делает вид, что не понимает, потому что понимать, а потом действовать, это трудно и больно. Гораздо легче думать: само рассосется.
Не рассосалось.
В ноябре Сергей пришел к ней в пятницу вечером, они поужинали, и она спросила:
– Куда пойдем в субботу? Может, в музей? Там сейчас выставка хорошая, я читала.
– В музей? – он подумал. – Ну не знаю. Надо у мамы спросить, она хотела, чтобы я ей помог.
– Помог с чем?
– Ну, там по хозяйству что-то. Она не уточняла.
– Сережа, это пятница вечер. Ты ещё не знаешь, нужна ли ты ей в субботу, но уже планируешь быть там?
– Ну, она скажет. Я позвоню утром.
– А если она скажет, что не надо?
– Тогда пойдем в музей, – он пожал плечами с видом человека, который всё решил.
Елена убрала посуду со стола. Медленно, методично, как она всегда делала, когда надо было успокоиться и не сказать лишнего.
– Сереж, – начала она осторожно, – у нас есть свои планы. Мы их строим. И я хочу, чтобы эти планы не зависели от звонка маме.
– Лен, ну ты опять, – в его голосе было не раздражение, а что-то похожее на усталость. – Ты всегда так говоришь про маму.
– Как, как я говорю?
– Ну, с таким… как будто она мешает.
– Она мешает, Сережа. Нашим отношениям она мешает. Не потому что она плохая. А потому что ты не можешь принять ни одного решения без неё.
– Это неправда.
– Хорошо. Назови мне одно решение за последний месяц, которое ты принял сам. Без её участия.
Он молчал. Долго молчал. Потом сказал:
– Я сам решил прийти к тебе сегодня.
Елена посмотрела на него. Он сидел с очень серьезным лицом, как человек, который сказал важную вещь. Ей вдруг захотелось засмеяться. Не зло, не обидно, а вот так, от растерянности.
– Ты сам решил прийти ко мне. В пятницу вечером. Это твой самостоятельный поступок?
– Ну да.
– Сережа, – она опустилась на стул, – а ты маме сказал, что идешь ко мне?
– Конечно. Она же должна знать, где я.
– Тебе тридцать шесть лет.
– И что?
Она не ответила. Не потому что не знала, что сказать. А потому что понимала: любой её ответ разобьется об это «и что?» как об стену. Он не слышал. Не потому что не хотел, а потому что для него это всё было нормой. Абсолютной, единственной, непоколебимой нормой. Мама должна знать. Мама должна посоветовать. Мама лучше знает.
Это была не злость и не обида. Это было что-то более тихое и более горькое. Как будто смотришь на человека и понимаешь, что за привычной внешностью спрятан кто-то другой, совсем маленький.
Многие женщины, которые рассказывают истории про маму и сына, описывают один и тот же момент: когда именно становится понятно, что это не просто характер и не просто привычка. Для Елены этот момент наступил в декабре.
Они с Сергеем должны были встретить Новый год вместе. Ещё в ноябре договорились: тридцать первого декабря он приедет к ней, они накроют стол, посмотрят бой курантов. Она уже купила продукты, придумала меню, достала с антресолей гирлянду. В двадцатых числах декабря он позвонил.
– Лен, слушай, тут такое дело. Мама говорит, что не хочет встречать Новый год одна. Она говорит, что раньше мы всегда вместе встречали.
– Сережа, мы договорились.
– Я знаю. Но она одна будет. Понимаешь? Одна, в праздник.
– А я?
– Ну… ты же можешь к подруге пойти.
Долгая пауза. Очень долгая.
– Сережа, я могу к подруге пойти, – сказала она медленно. – Вопрос в другом. Ты выбрал маму вместо меня в Новый год. Ты понимаешь, что это значит для наших отношений?
– Лен, ну зачем так. Это же мама. Это не то, что «выбрал». Это обязанность.
– А я?
– Что ты?
– Я кто тебе? Чем я хуже обязанности?
Он снова помолчал.
– Ты девушка. Ты же понимаешь. Мама… она другое.
Она положила трубку. Аккуратно. Без хлопка, без крика.
Встретила Новый год у Татьяны. Было весело, шумно, были лимонады и мандарины, и Таня не спрашивала про Сергея, потому что и так было всё понятно. Только в половине второго ночи, когда гости расходились, Елена вышла на балкон, и Таня вышла вслед за ней, и они постояли молча.
– Тань, скажи мне честно. Это нормально?
– Что именно?
– Вот это всё. Как он живет. Как он маму слушается.
Таня тяжело вздохнула, выпустила дым.
– Лен, ты знаешь, как это называется в психологии отношений?
– Нет.
– Инфантильный мужчина. Не злой, не плохой, а просто… не вырос. Есть такие. Они хорошие сыновья. Очень хорошие. Но мужья из них… – она не договорила.
– Я не его жена.
– Пока. Ты год рядом. Ты что, не думаешь о том, что будет дальше?
Думала. Конечно, думала. Просто не хотела думать вслух.
Январь прошел тихо. Сергей звонил, они иногда виделись. Он был прежним: внимательным, добрым, спокойным. Привез ей мандарины, которые остались с Нового года у мамы. Она не стала говорить, что мандарины уже потеряли запах. Приняла, поставила в вазу.
В феврале она заболела.
Началось в среду вечером. Просто горло першило, потом ломило суставы, потом поднялась температура. К ночи она уже понимала, что это не обычная простуда. Тридцать восемь пять, потом тридцать девять, потом почти сорок. Голова была тяжелая, как набитая ватой, всё тело болело. Она лежала под двумя одеялами и не могла согреться.
В четверг утром позвонила на работу, сказала, что не придет. Потом набрала Сергея.
– Сережа, мне плохо. Очень плохо. Температура почти сорок. Ты можешь приехать?
– Плохо? – он помолчал. – Что случилось?
– Грипп, кажется. Или что-то похожее. Мне очень плохо, Сережа. Я одна, аптека далеко, я не могу встать.
– Ладно, – сказал он после паузы. – Я постараюсь вырваться. Подожди.
Она ждала. Час, потом полтора. Лежала, смотрела в потолок, пила воду маленькими глотками. В половине второго дня он приехал.
Она открыла ему дверь в халате, с мокрыми волосами, опираясь на стену. Он вошел, посмотрел на неё.
– Ты плохо выглядишь.
– Сережа, я знаю. Мне очень плохо. Ты можешь сходить в аптеку? Тут через дорогу. Мне нужны жаропонижающие и что-нибудь для горла.
Он снял куртку. Прошел на кухню, огляделся. Она добрела до дивана и опустилась на него.
– Сережа, – сказала она тихо, – там в кошельке деньги, возьми, пожалуйста. Аптека прямо напротив дома.
Он стоял посреди комнаты. Потом достал телефон.
Она решила, что он ищет адрес аптеки. Но нет.
– Мам, привет. Слушай, я у Лены, у неё температура почти сорок. Что делать?
Елена лежала на диване и смотрела на него. Сергей стоял у окна и серьезно слушал трубку, время от времени кивая и говоря «угу».
– Угу. Угу. А таблетки какие? Ну, которые ты мне покупаешь обычно. Угу. Понял. И чай с лимоном? Да. Хорошо. Ладно, мам, договорились.
Он убрал телефон и повернулся к ней.
– Мама говорит, надо пить жаропонижающее и чай с лимоном. И лежать. Лечение правильное. Ну, я пойду. Ты тут лежи.
Елена не сразу поняла. Она лежала и смотрела на него, и слова оседали в голове медленно, как осадок в стакане воды.
– Ты куда пойдешь? – спросила она.
– К маме. Она там одна. Я обещал сегодня помочь.
– Сережа, – она приподнялась на локте, и это движение потребовало усилий, которых у неё почти не было, – у меня температура почти сорок. Я не могу встать с дивана. Я прошу тебя остаться.
– Ну, Лен, ты же не одна умеешь. Ты же взрослая. Прими таблетку, ляг, всё пройдет.
– Сережа. Пожалуйста. Мне очень плохо. Мне нужно, чтобы кто-то был рядом. Мне нужно, чтобы ты сходил в аптеку. Там пять минут. Я прошу.
Он помолчал. Посмотрел на неё. Потом посмотрел на часы.
– Лен, ну ты не обижайся. Мама у меня одна, а девушек много ещё будет. У неё давление подскочило, я должен быть там.
Он надел куртку. Застегнул молнию. Сказал, что надеется, что она скоро поправится. И вышел.
Дверь закрылась.
Елена лежала на диване. Тихо. За окном был серый февральский день, машины внизу, кто-то кричал на детей во дворе, жизнь шла своим ходом. А она лежала и понимала что-то очень отчетливо. Не с криком, не со слезами, не с тем, что бывает в кино, когда музыка нарастает и всё становится понятно в одну секунду. Просто тихо. Как будто кто-то перевернул последнюю страницу.
«Мама у меня одна, а девушек много ещё будет».
Он это сказал. Спокойно, без злости, даже, кажется, с сочувствием. Как объяснение. Как будто это была разумная, очевидная логика, с которой не поспоришь.
Она лежала с закрытыми глазами и думала о том, что год назад думала, что нашла хорошего человека. И он был хорошим. Он и сейчас хороший. Добрый, тихий, без грубости. Просто хороший для кого-то другого. Для мамы. Для неё у него не было ничего, кроме хорошего настроения в редкие вечера и чужих советов, когда было больно.
Она поняла кое-что про себя. Что всё это время она была не в отношениях с мужчиной. Она была рядом с кем-то, кто никогда по-настоящему не уходил из маминого дома. Кто физически жил в своей квартире, а по всему остальному, по решениям, по выборам, по страхам и привязанностям, оставался там, в детстве, под маминым крылом.
Есть такое понятие, которое люди обсуждают вполголоса, когда хотят объяснить вот такие истории, про маму и сына. Говорят: маменькин сынок. Говорят это с улыбкой, иногда с жалостью, иногда со смехом. Как будто это просто смешная черта характера. Но жить рядом с таким человеком совсем не смешно. Это как стоять у закрытой двери и стучать, а тебе отвечают мягко, вежливо, с улыбкой: «Извини, тут занято».
Температура к вечеру поднялась ещё. Елена кое-как добралась до ванной, выпила таблетку, которая нашлась в аптечке, вернулась на диван. Позвонила Тане.
– Тань, ты можешь приехать?
– Что случилось? – голос Тани был обеспокоенным.
– Мне плохо. Сергей уехал к маме.
Пауза. Долгая.
– Уже еду, – сказала Таня и больше ничего не спросила.
Она приехала через сорок минут. Привезла таблетки, горячий бульон в термосе, апельсины и полотенце для компрессов. Молча сделала всё, что надо было сделать. Не говорила ничего про Сергея весь вечер. Просто была рядом.
Ночью, когда температура немного спала, Елена сказала:
– Тань, он сказал, что мама у него одна, а девушек много будет.
– Он так сказал?
– Да.
Таня сидела рядом, держала её за руку и молчала. Потом сказала только:
– Лен, ну вот и всё.
– Да, – согласилась Елена. – Вот и всё.
Она поправлялась неделю. Таня приезжала ещё дважды. Сергей написал сообщение на следующий день: «Как ты? Надеюсь, лучше». Она не ответила. Потом написал ещё раз, через два дня: «Лен, ты обиделась? Я же объяснял». Она опять не ответила.
Когда встала на ноги, когда температура окончательно прошла и голова стала ясной, она достала пакет из кухонного ящика. Нашла в квартире его вещи: книгу, которую он забыл ещё в октябре, старую футболку, которую оставил, зубную щетку в стакане в ванной, флакон шампуня. Сложила всё аккуратно в пакет, завязала. Поставила в прихожей.
Потом взяла телефон. Открыла его контакт. Заблокировала. В мессенджере тоже. В социальной сети тоже. Не со злостью, не с чувством победы над кем-то. Просто как закрывают форточку, когда с улицы тянет холодом.
Пакет с его вещами она оставила у соседки с просьбой передать, если он придет. Он пришел через три дня. Соседка потом рассказала, что он постоял у дверей, позвонил несколько раз, постоял ещё, взял пакет и ушел. Ничего не сказал.
Подруги потом спрашивали: тяжело было? Было. Конечно, было. Год это год. Человек живой, воспоминания живые. Но было что-то, чего она не ожидала, была лёгкость. Не сразу, не в первый день. Но пришла. Такая, как будто долго несла что-то тяжелое, не замечала, как устала, а потом поставила на землю и наконец-то выпрямилась.
Она продолжала жить в своей квартире в Марьино. Работала бухгалтером. Ходила на йогу. Встречалась с подругами. Была одна, и поначалу это было непривычно, потому что за год привыкаешь к тому, что рядом кто-то есть, пусть даже вот такой, с мамой в кармане. Но одиночество после неправильных отношений часто ощущается как отдых. Просто тишина. Просто своё пространство, в котором можно дышать.
Андрея она встретила через восемь месяцев. Познакомились случайно, в самом обычном месте, через общих знакомых на дне рождения. Он был немногословным, внимательным, с тихим юмором. Работал инженером, жил в Текстильщиках, любил готовить и терпеть не мог ходить по магазинам без списка. Мама у него была, хорошая женщина из Тулы, они виделись с ней раз в месяц и разговаривали по телефону раза два в неделю. Андрей никогда не спрашивал у неё, какой фильм посмотреть или куда пойти в выходные. Он спрашивал у Елены.
– Ты что хочешь? – был его любимый вопрос.
Поначалу она от него терялась. Так привыкла к тому, что решения принимаются где-то в стороне, за звонком, что прямой вопрос «что ты хочешь?» почти вводил в ступор.
– Не знаю, – говорила она.
– Ну и хорошо. Придумаем вместе.
Они и придумывали. Вместе. Это было непривычно приятно, как первый раз попробовать что-то, что давно должно было быть нормой.
Они поженились через полтора года. Тихо, без большой свадьбы, с близкими. Таня плакала, хотя говорила, что не будет. Андреева мама приехала из Тулы с тортом, который пекла сама, обняла Елену и сказала только: «Берегите друг друга». Не «береги моего сына», не «он нежный, он привык». Просто «друг друга».
Елена запомнила эту фразу.
Прошло пять лет после февраля с пакетом и заблокированным контактом. Было обычное воскресенье, они с Андреем поехали в большой супермаркет за продуктами. Елена была уже на приличном сроке, ходить было немного неудобно, и Андрей тащил корзину сам и время от времени поглядывал на неё, спрашивал, не устала ли.
– Нет, я нормально. Давай в молочный отдел зайдем, мне йогурт нужен.
– Какой?
– Любой натуральный. Без сахара.
В молочном отделе было прохладно и тихо. Они встали у полок, Андрей начал читать состав на упаковках. Елена огляделась, и взгляд её зацепился за двух человек у соседнего ряда.
Она узнала его сразу. Постарел немного, появились залысины, но это был он. Сергей. В той же куртке, только темно-синей теперь. Рядом с ним стояла Тамара Васильевна, в зимнем пальто с меховым воротником. Она держала его под руку и изучала полку с йогуртами.
– Сереженька, вот этот бери, – говорила она, снимая упаковку. – Вот этот, местного завода, он полезный. Мама же плохого не посоветует.
Сергей кивал. Покорно, привычно, как кивают на что-то, что слышат каждый день. Он взял йогурт, который она выбрала, положил в корзину. Тамара Васильевна взяла его под руку снова и повела дальше по рядам.
Елена стояла и смотрела. Не с торжеством. Не с жалостью. С чем-то, для чего у неё не было сразу слова.
Сергею было уже сорок один. Он стоял в молочном отделе воскресного супермаркета и слушал маму про йогурты.
– Лен, – Андрей тронул её за руку, – смотри, нашел без сахара, с черникой. Ты такой любишь?
Она посмотрела на него. На его руки, держащие упаковку йогурта, которую он выбрал для неё, потому что знал, что она любит с черникой. На его лицо, спокойное и внимательное.
– Да, – сказала она. – Именно такой.
– Берем?
– Берем.
Они пошли дальше по рядам. Она не оглянулась. Не было смысла.
Уже на кассе, пока Андрей выкладывал продукты, она вдруг тихо сказала:
– Андрей.
– Угу?
– Я просто хочу сказать, что мне хорошо. Рядом с тобой.
Он посмотрел на неё. Немного удивленно, потому что она не часто говорила такие вещи вот так, посреди магазина.
– Мне тоже, – сказал он просто. – Ты что, проголодалась? У тебя вид задумчивый.
– Немного, – она улыбнулась.
– Вот тут пирожок купим, у них приличные бывают. Ты с чем хочешь?
– Выбери сам. Ты хорошо выбираешь.
Он засмеялся. Тихо, без причины. Она засмеялась тоже.
На улице был февраль, холодно, пар изо рта. Андрей нес пакеты, она шла рядом и думала, что иногда пять лет назад можно умещается вся жизнь. Иногда один вопрос «ты что хочешь?» объясняет про человека больше, чем год совместной жизни. Иногда правильный выбор выглядит очень просто: как йогурт с черникой, который выбрал тот, кто знает тебя.
Она вспомнила вдруг тот февральский вечер, диван, температуру под сорок, пакет с чужими вещами в прихожей. Как это было больно тогда. Как казалось, что это потерянный год, потраченное время, зря.
Но может быть, ничего не бывает зря. Может быть, те вещи в пакете и заблокированный контакт были самым важным поступком, который она когда-либо совершала.
– Лен, ты идешь? – Андрей обернулся.
– Иду, – сказала она и пошла за ним.
