— Наконец-то…
Щелчок замка прозвучал в тишине подъезда неестественно громко. Алиса выдохнула, чувствуя, как напряжение трёхдневной командировки начинает отпускать плечи. Она мечтала только об одном: скинуть неудобные туфли, налить бокал вина и упасть на свой идеально серый, минималистичный диван, созерцая спокойные линии абстракции, которую она закончила буквально перед отъездом. Квартира всегда была её убежищем, пространством чистого воздуха и визуальной тишины.
Она толкнула дверь, вкатывая чемодан в прихожую. Но вместо привычного аромата дорогого диффузора с нотками сандала и морской соли в нос ударил густой, тяжелый дух. Пахло вареной капустой, дешевым ладаном и старой пылью, словно она зашла не в новостройку бизнес-класса, а в комуналку, которую не проветривали с прошлого века.
— О, явилась! — голос Димы донесся из глубины квартиры. Он звучал бодро, даже слишком.
Алиса замерла. Её взгляд уперся в пол. Идеальный керамогранит под бетон, который они выбирали две недели, исчез. Его скрывала длинная, узкая ковровая дорожка ядовито-бордового цвета с вытертым геометрическим узором. Ворс был примят, а края загибались вверх, словно старые сухие листья. Колесико чемодана увязло в этом великолепии, и Алиса чуть не споткнулась.
— Дима? — позвала она, чувствуя, как внутри зарождается нехороший холодок. — Что здесь происходит? Откуда этот запах?
Муж выплыл в коридор. Он был в растянутых домашних штанах и футболке, на которой красовалось свежее жирное пятно. Лицо его лоснилось от самодовольства, глаза горели лихорадочным блеском человека, совершившего подвиг.
— А, заметила? — он широко улыбнулся и раскинул руки, словно хотел обнять всё пространство вокруг. — Ну, как тебе? Дышится сразу по-другому, скажи? Мы с мамой тут, пока ты по своим конференциям моталась, решили сюрприз сделать. Генеральную уборку провели. Энергетическую чистку!
Алиса медленно сняла пальто, стараясь не касаться стены, на которой вместо стильных крючков теперь висела громоздкая вешалка с оленьими рогами. Она прошла в гостиную, и челюсть её непроизвольно сжалась.
Комнаты больше не было. Того воздушного, наполненного светом пространства, которым она так гордилась, не существовало. Окна, раньше открытые свету, были завешаны тяжелыми, пыльными портьерами с золотыми кистями, которые блокировали любой намек на солнечный луч. В углу, где стоял её рабочий стол, теперь громоздился огромный, темный лакированный сервант — тот самый, что стоял у свекрови на даче и пах мышами. За его мутными стеклами виднелись ряды щербатых тарелок и фарфоровых пастушек.
Вся мебель была переставлена. Диван сдвинут к центру, перегорождая проход, а на нем лежал колючий плед в клетку и гора подушек-думок, вышитых крестиком.
— Мама сказала, что у нас тут как в офисе было, — тараторил Дима, следуя за ней по пятам. — Ни уюта, ни тепла. Голые стены, сквозняки. Она говорит, энергия Ци улетала в окно. А теперь посмотри! Всё заземлено, всё на своих местах.
Алиса стояла посреди этого хаоса, чувствуя себя героиней сюрреалистического кошмара. Она повернулась к главной стене. Там, где раньше висела её гордость — серия фактурных полотен в белых и бежевых тонах, теперь красовался ковер. Огромный, два на три метра, шерстяной монстр с оленями и восточными узорами. Он был прибит прямо к стене, безжалостно и криво. Слева от него висели бумажные календари за прошлые годы с изображением святых, а справа — какие-то пучки сушеной травы, перевязанные красной ниткой.
— Дима, — Алиса произнесла это очень тихо, но в её голосе было столько льда, что муж на секунду запнулся. — Где мои работы? Где триптих «Белое безмолвие»? Где эскизы?
Дима перестал улыбаться. Он скрестил руки на груди и принял оборонительную позу, выпятив нижнюю губу, как обиженный ребенок.
— Ой, ну началось. Я так и знал. Ты вечно всем недовольна. Мама старалась, спину гнула два дня, таскала эту тяжесть, а ты даже спасибо не скажешь?
— Я спросила, где картины, — Алиса повернулась к нему всем корпусом. Она не кричала, но взгляд её стал тяжелым, немигающим.
Дима фыркнул, подошел к новому «алтарю» — журнальному столику, заваленному вязаными салфетками, и взял с него пульт от телевизора, всем видом показывая, что разговор окончен.
— Мама выбросила твои картины, потому что они собирают пыль и портят ауру! Теперь в гостиной будут висеть её иконы и ковры! Скажи ей спасибо за то, что она создает уют в нашем доме, пока ты занимаешься ерундой! — заявил муж жене тоном, не терпящим возражений, и плюхнулся на диван, подняв облако пыли из старого пледа.
Алиса стояла неподвижно, чувствуя, как внутри, где-то в районе солнечного сплетения, начинает сворачиваться ледяной ком. Слова мужа о том, что её работы — плод бессонных ночей, поиска формы и цвета — просто «выброшены», звучали настолько абсурдно, что мозг отказывался воспринимать их как реальность. Это была какая-то злая шутка, дурной сон, вызванный усталостью после перелета.
— Что значит «выбросила»? — переспросила она. Голос её звучал глухо, словно через слой ваты. — Дима, это холсты, масло. Это не старые газеты. Куда вы их дели?
Дима, уловив в её тоне опасные нотки, но всё ещё уверенный в своей правоте, лениво махнул рукой в сторону окна.
— Да на помойку вынесли, к контейнерам. Мама сказала, в доме нельзя держать вещи, которые вызывают тревогу. А твои эти мазюки… Ну сама подумай, Алис, что там нарисовано? Хаос какой-то, пятна черные. Мама говорит, это порталы для негатива. Она когда их увидела, у неё давление подскочило. Сказала, пока эту чертовщину не уберем, ноги её здесь не будет. Ну я и согласился. Здоровье мамы важнее, правда?
Он говорил это с такой будничной простотой, словно речь шла о прокисшем супе. Алиса смотрела на него и видела не мужчину, с которым прожила три года, а чужого, незнакомого человека, чье сознание было полностью оккупировано чужими предрассудками.
— К контейнерам… — повторила она. — То есть, любой бомж мог их забрать? Или их уже увез мусоровоз?
— Да не переживай ты так! — Дима поморщился, вставая с дивана, чтобы поправить сбившуюся набок подушку с вышитым петухом. — Дядя Вася, дворник, вроде какие-то рамы забрал. Сказал, на даче парник накрывать сгодятся. А холсты… Ну, сгорели, наверное, или промокли. Туда им и дорога. Зато смотри, как теперь просторно! Энергия Ци теперь циркулирует правильно.
Он подошел к старому серванту, который теперь загромождал «мертвый угол», и с гордостью постучал пальцем по стеклу.
— Вот, смотри. Мама своих слоников привезла. Семь штук, видишь? Хоботами к окну. Это к деньгам и удаче. Она их с восемьдесят девятого года собирала. А ты всё свои серые квадраты лепила. Красота должна быть понятной, Алис. Вот слоник — это понятно. Это уют. А твои абстракции — это от лукавого, так мама сказала.
Алиса перевела взгляд на слоников. Они стояли неровным рядком, покрытые слоем въевшейся в поры фарфора пыли. У одного был отбит хобот, у другого — ухо. Этот парад китча на фоне её дизайнерского ремонта выглядел как плевок в душу. Но Дима этого не видел. Он сиял, искренне веря, что облагодетельствовал их жилище.
— Пойдем, спальню покажу! — воодушевился он, видя, что жена молчит. Он принял её шок за смирение. — Там вообще бомба. Мы кровать переставили.
Алиса механически двинулась за ним. Ноги ступали по ковровой дорожке, и каждый шаг отзывался глухим раздражением. Она знала, что увидит, но реальность превзошла ожидания.
В их спальне, где раньше царил минимализм и воздух, теперь было не развернуться. Огромная двуспальная кровать была развернута по диагонали, перегораживая проход к окну.
— Ногами к двери спать нельзя — покойников выносят, — пояснил Дима, похлопывая по матрасу. — А изголовьем к окну — мысли ветром выдувает. Мама компас приносила, мы по сторонам света вымеряли. Теперь спим головой на восток, как положено.
Из-за новой «правильной» расстановки прикроватные тумбочки оказались в центре комнаты, словно баррикады. Чтобы подойти к шкафу-купе, нужно было боком протискиваться между углом кровати и стеной. Зеркальные двери шкафа были завешаны какими-то старыми простынями.
— А это зачем? — Алиса указала на тряпки, свисающие с зеркал.
— Зеркала душу высасывают во сне, — назидательно поднял палец Дима. — Ты что, не знала? Мама сказала, мы потому и ссорились иногда, что отражения наши ночью двойников создавали. Теперь всё закрыто, защита стоит.
Он подошел к подоконнику, который раньше был пустым и чистым, а теперь был заставлен горшками с геранью. Запах от цветов был резким, специфическим.
— Герань воздух чистит и ссоры гасит, — продолжал он экскурсию. — Мама специально свои отростки привезла, пересадила. Сказала поливать через день. Ты, кстати, не забудь, сегодня твоя очередь. Она и так тут намучилась, землю таскала.
Алиса смотрела на этот театр абсурда. Её спальня превратилась в филиал деревенской избы. Всё, что она с такой любовью подбирала — текстиль, освещение, эргономику пространства — было уничтожено, растоптано грубыми сапогами невежества. И самое страшное — муж, её Дима, человек с высшим образованием, инженер, стоял посреди этого убожества и требовал благодарности.
Она подошла к кровати. На её дорогом постельном белье из египетского хлопка лежал еще один подарок мамы — колючее, свалявшееся верблюжье одеяло в рыжих пятнах.
— Дима, — Алиса наконец подняла глаза на мужа. В её взгляде не было слез, только холодная, хирургическая точность. — Ты понимаешь, что вы сделали? Вы не просто переставили мебель. Вы уничтожили мой дом. Мое пространство. Ты позволил своей матери рыться в моих вещах и решать, что мне нужно, а что нет.
Дима нахмурился, улыбка сползла с его лица.
— Опять ты за свое? «Мое», «твое»… У нас семья, Алис! Всё общее. И мама — это часть семьи. Она добра желает. Ты бы видела, как она старалась! Пыль под кроватью выгребала, говорит: «Как они тут дышат, бедные?». А ты вместо «спасибо» стоишь и нос воротишь. Неблагодарная ты. Вот права мама была, эгоистка. Только о своих картинках и думаешь. А о душе? О здоровье мужа?
Он шагнул к ней, пытаясь взять за руку, но Алиса отшатнулась, как от прокаженного.
— Не трогай меня, — тихо сказала она.
— Да что с тобой не так?! — взорвался Дима. — Я для кого старался? Я хотел, чтобы ты приехала в чистый дом, где пахнет пирогами, а не краской! Кстати, мама и на кухне порядок навела. Твои эти кружки черные… ну, как в морге, честное слово! Она их в коробку убрала, на балкон. Достала нормальный сервиз, праздничный. С золотой каемочкой. Пойдем, чай попьем, остынь.
Он развернулся и пошел на кухню, уверенный, что его аргументы неотразимы. Алиса осталась стоять в изуродованной спальне, глядя на свое отражение в узкой щели между простынями на зеркале. Там отражалась женщина, которая только что поняла: компромиссов больше не будет. Точка невозврата пройдена. И пройдена она была именно в тот момент, когда её картины полетели в мусорный бак дяди Васи.
Кухня встретила Алису запахом пережаренного лука и дешевого цветочного освежителя, который безуспешно пытался этот запах замаскировать. Это помещение всегда было её гордостью: матовые графитовые фасады, столешница под натуральный камень, строгая геометрия линий. Теперь же всё это великолепие было погребено под слоем мещанского «уюта», который Дима с матерью так старательно насаждали последние два дня.
Дима сидел за столом, который теперь покрывала яркая, липкая на вид клеенка с гигантскими подсолнухами. Он с аппетитом прихлебывал чай, громко втягивая воздух, и держал в руках чашку из сервиза «Мадонна» — перламутровую, с пухлыми ангелочками и золотой каймой. Этот сервиз, символ достатка девяностых, всегда вызывал у Алисы нервную дрожь, и она прекрасно помнила, что он пылился в кладовке у свекрови лет двадцать.
— Садись, — Дима кивнул на табуретку, на которой теперь лежала вязаная круглая подушка-сидушка. — Чай налью. Смотри, какой сервиз мама достала! Немецкий, между прочим. А то мы как нищие жили, из твоих этих черных стаканов пили. Гости придут — и на стол поставить нечего, стыдоба одна.
Алиса проигнорировала приглашение. Она подошла к рабочей зоне. Её дорогая кофемашина была задвинута в самый дальний угол и накрыта вафельным полотенцем с пятнами жира. Вместо лаконичных банок со специями на открытой полке теперь стоял ряд пузатых банок с соленьями, крышки которых были заботливо обернуты бумагой и перевязаны бечевкой. На дверце холодильника, раньше девственно чистой, теперь пестрела армия магнитов из всех курортов Краснодарского края, которые свекровь посетила за последние десять лет.
— Дима, — Алиса обернулась, оперевшись поясницей о столешницу. — Ты серьезно считаешь, что этот… балаган лучше того, что было? Ты правда не видишь разницы между стилем и свалкой?
Дима с грохотом поставил чашку на блюдце. Чай выплеснулся на подсолнухи.
— Опять ты за своё! Стиль, стиль… Да кому нужен твой стиль, если в доме души нет? — он начал заводиться, его лицо пошло красными пятнами. — Мама зашла на кухню и сказала: «Как в операционной, холодно, аж зубы сводит». Женщина должна очаг хранить, тепло создавать! А ты? Вечно на своих выставках, дома шаром покати, одни салаты да доставка. Мама за два дня наготовила больше, чем ты за год. Вон, котлет полный холодильник.
— Я не просила мне готовить. И я не просила превращать мою кухню в склад забытых вещей.
— Твою кухню? — Дима усмехнулся, и эта усмешка была злой, незнакомой. — А что тут твоего, Алис? Стены? Так ипотеку мы вместе платим. Ты тут только свои картинки развешивала да пыль сдувала. А уюта не было. Мама правильно сказала: ты пустая. И квартира у тебя была пустая. А теперь здесь жизнь чувствуется. Иконы в углу висят, видишь?
Он ткнул пальцем в «красный угол» над вытяжкой, где теперь, приклеенные на двусторонний скотч, висели бумажные иконки, соседствуя с календарем «Лунный посевной год».
— Кстати, — тон Димы стал требовательным, почти приказным. — Мама звонка ждет. Бери телефон. Прямо сейчас звони и благодари. Скажи: «Спасибо, мама, что уму-разуму научила и грязь выгребла». Она, между прочим, обиделась, что ты сразу не позвонила, как приехала. Но она отходчивая, простит, если по-хорошему попросишь.
Алиса смотрела на мужа и видела перед собой совершенно чужого человека. Три года брака стерлись, как неудачный набросок ластиком. Остался только этот мужчина в растянутой футболке, жующий пряник и требующий поклониться женщине, которая уничтожила её мир. Внутри Алисы что-то щелкнуло. Не было ни истерики, ни желания плакать. Наступила ледяная ясность.
Она молча подошла к стене, где висела полка с мамиными статуэтками — фарфоровыми балеринами и пуделями. Спокойным, размеренным движением она взяла крайнюю статуэтку и положила её на стол перед Димой. Затем вторую. Третью.
— Ты чего делаешь? — Дима перестал жевать.
Алиса не ответила. Она сняла с крючка календари. Сдернула со стола уродливую клеенку, так что чашка с чаем поехала и, звякнув, опрокинулась, заливая пол бурой жижей. Дима вскочил, отряхиваясь.
— Ты больная?! Ты что творишь?! Это же мамины вещи! Она душу вкладывала!
— Я возвращаю «уют» владельцу, — ровно произнесла Алиса, срывая с холодильника магниты и сбрасывая их в кучу на стол. — В моем доме этого не будет.
— Ах, в твоем доме?! — взревел Дима, его лицо перекосило от ярости. — Да ты никто здесь без меня! Ты думаешь, ты великий художник? Мама права была, ты просто бездарность, которая мажет краской по холсту и называет это искусством, чтобы не работать нормально! Твои картины — мусор, и место им на помойке, где они сейчас и валяются! Правильно она их выкинула! Хоть стены дышать начали!
Он схватил её за руку, пытаясь остановить, когда она потянулась к иконам над вытяжкой.
— Не смей! Это святое! Руки отсохнут!
Алиса выдернула руку. Её глаза были сухими и жесткими, как два куска антрацита.
— Святое, Дима, это уважение к человеку, с которым ты живешь. А то, что вы устроили — это вандализм и насилие. Ты хотел, чтобы я сказала спасибо? Хорошо. Я скажу.
Она развернулась и быстрым шагом вышла из кухни. Дима, тяжело дыша, остался стоять посреди лужи чая и груды магнитов, сжимая кулаки. Он слышал, как Алиса прошла в коридор, как зашуршали пакеты. Он думал, она испугалась, убежала плакать или звонить маме. Но звуки были другими. Это был звук открывающихся шкафов, резкий звук молнии на сумках и глухие удары вещей, падающих на пол.
Алиса вернулась через минуту. В руках у неё был большой черный пакет для строительного мусора. Она молча прошла мимо остолбеневшего мужа к серванту, открыла дверцу и начала методично сгребать с полки мамин хрусталь и фарфор прямо в мешок. Звон разбивающегося стекла прозвучал как музыка.
— Ты что… Ты что делаешь, стерва?! — прохрипел Дима, бросаясь к ней. — Это же богемское стекло!
— Это мусор, — отрезала Алиса, уворачиваясь от его рук и продолжая сгребать статуэтки, салфетки и вазочки в одну кучу. — Он портит мне ауру. И ты, Дима, кажется, тоже.
Звон разбитого богемского стекла на мгновение парализовал Диму. Он смотрел на осколки своей семейной реликвии, перемешанные с пылью и старыми газетами в черном мусорном мешке, и его лицо медленно приобретало багровый оттенок. Это было не просто стекло — это было покушение на авторитет, на устои, на саму суть его воспитания.
— Ты… ты хоть понимаешь, сколько это стоит? — прохрипел он, хватаясь за сердце, словно старик. — Мама этот сервиз по блату доставала, в очереди стояла! А ты его как помои…
Алиса не слушала. Она двигалась по квартире с пугающей эффективностью робота-уборщика. Оставив мешок с осколками посреди кухни, она направилась в спальню. Дима, очнувшись от ступора, кинулся за ней, спотыкаясь о сбитые ковровые дорожки.
— Стой! Не смей заходить туда! Ты сейчас всё испортишь! Мы только энергию наладили!
Алиса рывком распахнула шкаф-купе. Зеркала, освобожденные от простыней, отразили её бледное, сосредоточенное лицо и перекошенную физиономию мужа. Она не стала разбираться, где чье. Схватив охапку Диминых рубашек, висевших плотным рядом, она швырнула их на пол. Следом полетели его джинсы, свитера, коллекция галстуков, которую он надевал раз в год.
— Ты что творишь?! — взвизгнул Дима, пытаясь поймать летящий в него шерстяной носок. — Это мои вещи! При чем тут мама? Это я покупал!
— Ты сказал, что у нас всё общее, — спокойно ответила Алиса, сгребая с полки стопки его футболок и отправляя их в новый мешок, который она достала из кармана. — Значит, и мусор у нас общий. И ответственность за него — тоже. Твоя мама решила, что мои картины — хлам. Я решила, что твои вещи не вписываются в мою новую концепцию пустоты.
Она действовала быстро, жестко. В мешок к футболкам полетели мамины вязаные салфетки с тумбочек, пустые горшки из-под герани (цветы она просто вытряхнула в тот же пакет, вместе с землей, прямо на его парадную рубашку) и стопка журналов «Здоровье», которые свекровь заботливо положила на прикроватный столик.
— Ты ненормальная… Тебе лечиться надо! — Дима пытался вырвать у неё мешок, но Алиса с неожиданной силой оттолкнула его. Он пошатнулся и упал на кровать, перевернув тумбочку.
— Я лечусь, Дима. Прямо сейчас. Это терапия. Избавление от паразитов.
Она завязала мешок тугим узлом и потащила его в коридор. Дима вскочил, путаясь в собственных брюках, которые валялись на полу, и побежал за ней.
— Я сейчас маме позвоню! Она приедет, она тебе устроит! Ты пожалеешь! Ты на коленях ползать будешь, прощения вымаливать! — орал он, брызгая слюной.
В гостиной Алиса остановилась. Её взгляд упал на ковер с оленями, висевший над диваном. Тот самый, который был прибит намертво дюбелями. Она подошла к нему, ухватилась за край и с силой дернула. Старая ткань затрещала, посыпалась сухая штукатурка. Дима замер, раскрыв рот.
— Не смей… Это память…
Рывок. Ещё один. Гвозди со скрежетом вышли из стены, оставив рваные раны в бетоне. Тяжелое, пыльное полотно рухнуло на пол, подняв облако мелких частиц, которые тут же забили нос и горло. Алиса, не морщась, начала скатывать ковер, заматывая внутрь всё, что попадалось под руку: мамины календари, пучки сушеной травы, статуэтку пуделя с отбитым ухом.
— Помоги, — бросила она мужу, пиная получившийся рулон ногой.
— Я пальцем не пошевелю! — Дима стоял у стены, скрестив руки, его трясло от бешенства. — Ты сама это заварила, сама и разгребай. Я сейчас соберусь и уйду к маме. Ноги моей здесь не будет, пока ты не извинишься и не вернешь всё как было!
— Отличная идея, — кивнула Алиса.
Она открыла входную дверь настежь. Холодный воздух с лестничной клетки ворвался в душную, пахнущую валерьянкой квартиру. Алиса схватила первый мешок — тот, с осколками сервиза и кухонным хламом — и с размаху вышвырнула его на бетонный пол подъезда. Мешок глухо ударился, звякнуло что-то внутри.
— Эй! — крикнул Дима. — Там же деньги были! В банке из-под крупы! Мама туда заначку положила!
— Ищи, — коротко бросила Алиса, вытаскивая следом мешок с его одеждой, перемешанной с землей и геранью.
Дима бросился к выходу, пытаясь спасти свое имущество. Он выскочил на площадку, хватаясь за пакеты, пытаясь развязать узлы трясущимися руками.
— Ты больная, ты психопатка! — орал он, вытаскивая из мешка свою любимую футболку, перемазанную черноземом. — Посмотри, что ты наделала! Это же фирма!
Пока он возился с вещами, Алиса, кряхтя от натуги, вытолкала ногой свернутый ковер. Рулон покатился, ударился о ноги Димы и развернулся, явив миру оленей и застрявший в ворсе старый тапок свекрови.
— А теперь самое главное, — сказала Алиса, глядя на мужа, который стоял среди кучи мусора в одних трениках и майке.
Она вернулась в прихожую, взяла с полки его куртку, ботинки и ключи от машины. Всё это полетело в общую кучу. Ботинки гулко стукнули о стену лифта.
— Ты куда? — Дима выпрямился, держа в руках грязную рубашку. В его глазах впервые промелькнул настоящий страх. — Алис, ты чего? Ну ладно, погорячились… Ну переборщила мама, я поговорю с ней. Давай заноси всё обратно, люди же смотрят!
Из соседней квартиры действительно приоткрылась дверь, и в щели показался любопытный глаз соседки.
— Люди смотрят на мусор, Дима, — сказала Алиса, берясь за ручку своей двери. — И я тоже на него смотрю. И знаешь что? Мне не нравится, как он портит ауру моего подъезда.
— Пусти меня домой! — он рванулся к двери, но споткнулся о ковер. — Это и моя квартира! Я полицию вызову! Я тебя…
— Твоя квартира там, где твоя мама создает уют, — ледяным тоном произнесла Алиса. — А здесь теперь будет пустота. Чистая, звонкая пустота.
— Носки хотя бы отдай! Я босой! — взвыл он, понимая, что дверь неумолимо закрывается.
— Попроси маму связать. Она умеет. И скажи ей спасибо за то, что она освободила место для новой жизни.
Алиса захлопнула дверь. Щелкнул один замок. Затем второй. Повернулась задвижка ночного сторожа. Она прижалась лбом к холодному металлу двери, слушая, как на лестничной клетке Дима пинает пакеты и орет что-то про совесть и суд. Но эти звуки доносились словно из другого измерения.
Она обернулась. Квартира выглядела как поле битвы: содранные обои, пятна грязи на полу, перевернутая мебель. Но впервые за три дня здесь можно было дышать. Воздух был еще тяжелым, но в нем уже не было той липкой безысходности. Алиса глубоко вздохнула, переступила через валяющуюся на полу подушку-думку и пошла на кухню. Ей нужно было вымыть пол. Самой. Своими руками. Чтобы ни пылинки, ни следа, ни воспоминания не осталось…
