Ольга поставила пустую чашку в раковину и обернулась к матери, которая сидела за столом, аккуратно складывая крошки пирога на блюдце.
– Мам, спасибо за пирог, как всегда пальчики оближешь.
Анна Петровна подняла глаза, и в них мелькнула какая-то тревога, которую Ольга знала наизусть.
– Не за что, дочка. Только вот насчет «оближешь»… Это ты пока так говоришь. А кто мне в старости такой пирог испечет, когда руки трястись начнут? Ты? Ты же, я смотрю, и замуж не спешишь. Уже тридцать пять, а у тебя ни мужа, ни детей. Одни командировки да эти твои графики.
Ольга медленно выдохнула, чувствуя, как знакомая тяжесть опускается на плечи. За окном моросил мелкий октябрьский дождь, и капли стекали по стеклу, словно слезы, которые она не могла себе позволить.
– Мам, мы же уже об этом говорили. Я не против замужества, просто пока не встретила того человека.
– Того человека! – Анна Петровна всплеснула руками. – Ты думаешь, я твоего отца встретила как в сказке? Познакомились на танцах, через полгода свадьба, еще через год ты родилась. И ничего, живем сорок два года вместе. А ты все ищешь какого-то принца.
Из коридора послышался скрип половиц. Виктор Семёнович прошел на кухню, налил себе воды из графина, молча кивнул обеим и направился обратно. Его куртка пахла машинным маслом и осенней сыростью.
– Пап, ты долго еще в гараже возиться будешь? – спросила Ольга, надеясь сменить тему.
– Да вот карбюратор почистить надо, – ответил он негромко и скрылся за дверью.
Анна Петровна проводила его взглядом и вздохнула.
– Вот и отец твой. Вечно в своем гараже. Хоть бы слово сказал, поддержал меня. А я одна с тобой разговариваю, одна переживаю.
Ольга села напротив матери и попыталась взять ее за руку, но та отдернула ладонь.
– Мам, я понимаю, что ты волнуешься. Но у меня все хорошо, правда. Я люблю свою работу, у меня есть друзья, я не чувствую себя несчастной.
– Несчастной! – Анна Петровна усмехнулась горько. – Ты и не поймешь, что такое счастье, пока не родишь ребенка. Пока не почувствуешь, что кто-то от тебя зависит, что ты нужна. А сейчас что? Живешь в съемной квартире, одна как палец. Заболеешь, кто к тебе придет? Кто чаю принесет, градусник поставит?
– Мам, ну не преувеличивай. Я же не на необитаемом острове. И вообще, люди не должны заводить детей только для того, чтобы в старости было кому за ними ухаживать.
Анна Петровна резко встала из-за стола, и стул скрипнул по линолеуму.
– Не должны! Легко тебе говорить. Ты еще молодая, здоровая. А вот когда мне стукнет семьдесят, восемьдесят, когда ноги откажут, когда давление скакать начнет, тогда поговорим. Ты думаешь, я не знаю, что Нинка Ковалева, соседка наша, уже третий месяц лежит, а дочка ее в Москву уехала и раз в полгода звонит? Вот и я так же буду лежать, а ты будешь там, в своем областном центре, графики строить.
Ольга почувствовала, как внутри что-то сжимается. Эти разговоры повторялись из визита в визит, но каждый раз мать находила новые слова, новые примеры, новые способы надавить на больное.
– Мама, я же не бросаю вас. Я приезжаю, звоню, помогаю чем могу. Но я не могу всю жизнь провести здесь, рядом с вами, как будто мне снова пятнадцать лет.
– Никто и не просит всю жизнь! – голос Анны Петровны стал выше, пронзительнее. – Я просто хочу знать, что ты рядом. Что в случае чего ты не откажешься, не скажешь: «Извините, родители, у меня своя семья, свои дела».
Ольга встала и подошла к окну. За стеклом уже сгущались сумерки, и дождь усиливался. Где-то там, в сером небе, терялись очертания родного городка, который когда-то казался ей целым миром. Детство здесь было счастливым. Отец учил ее кататься на велосипеде во дворе, мать пекла пироги на все праздники, водила на каток зимой. Но это было тогда. Теперь каждый приезд превращался в испытание, в бесконечное перетягивание каната между любовью и чувством вины.
– Мам, давай не будем об этом сейчас, – тихо сказала Ольга. – Я устала с дороги.
– Конечно, устала. А я не устала? Я тут для тебя весь день готовила, убирала, пирог пекла. А ты приехала, поела и спать. Завтра уедешь, и опять месяц тебя не увижу.
– Я приезжаю каждые две недели.
– Две недели! – Анна Петровна всплеснула руками. – Ты считаешь это часто? Людмила Сергеевна, знаешь, из второго подъезда, у нее дочка каждое воскресенье приезжает. С внуками. И вся семья за столом собирается. А у меня что? Одна дочка, и та как в гостях.
Ольга закрыла глаза. Людмила Сергеевна. Конечно. Эта женщина с тремя внуками и дочерью, которая вышла замуж в двадцать два и с тех пор живет в соседнем доме. Идеал, недостижимый и удушающий.
– Мам, я не Людмилина дочь. Я другой человек, с другой жизнью. Почему ты не можешь это принять?
– Принять! – Анна Петровна схватила полотенце и принялась вытирать уже чистый стол. – Я должна принять, что моя единственная дочь живет черт знает где, одна, без семьи, без детей, и даже подумать не хочет о том, что будет со своими родителями? Ты знаешь, сколько мне соседки говорят: «Анечка, а что это твоя Ольга все не устроится? Карьеру делает? Ну и что толку в карьере, если потом одна останешься?» Мне стыдно, понимаешь? Стыдно!
Эти слова ударили Ольгу как пощечина. Стыдно. Значит, она, дочь, источник стыда. Не гордости, не радости, а стыда перед соседками.
– Прости, что я такая неудобная для тебя, – выдавила Ольга, чувствуя, как подступают слезы.
– Не передергивай! – мать бросила полотенце на стол. – Я не это имела в виду. Я просто волнуюсь за тебя. Мать должна волноваться.
– Ты не волнуешься, мам. Ты пытаешься управлять моей жизнью.
Анна Петровна замерла, глядя на дочь, и в ее глазах мелькнуло что-то болезненное, обиженное.
– Управлять? Я всю жизнь тебе отдала. Всю! Отец на заводе вкалывал, я ночами твои уроки проверяла, на каждую твою простуду реагировала как на катастрофу. Мы тебя в институт отправили, общежитие оплачивали, потом на квартиру помогали. И это управление?
– Мам, я благодарна. Очень благодарна. Но благодарность это не договор, по которому я должна жить так, как ты хочешь.
– Я не хочу ничего особенного! – голос Анны Петровны дрожал. – Я хочу, чтобы ты была рядом. Чтобы я знала, что в случае чего ты придешь. Неужели это так много?
Ольга опустилась на стул и положила голову на руки. Усталость была такой, что хотелось просто исчезнуть. Раствориться в воздухе и не слышать этих бесконечных требований, замаскированных под заботу.
Дверь скрипнула, и в кухню снова вошел Виктор Семёнович. Он посмотрел на жену, потом на дочь и молча прошел к холодильнику. Достал кусок колбасы, отрезал ломоть хлеба и так же молча ушел обратно в гараж.
– Видишь, отец твой даже поесть нормально не может. Прячется в этом своем гараже, как будто там у него целый мир. А я здесь одна с проблемами.
– Может, он прячется, потому что не хочет участвовать в этих скандалах? – тихо сказала Ольга.
– Скандалах! Это не скандалы, это разговор матери с дочерью. Нормальный, обычный разговор.
Ольга подняла голову и посмотрела в глаза матери.
– Мам, нормальный разговор не заканчивается слезами и чувством вины. Каждый раз, когда я приезжаю, ты находишь способ напомнить мне, что я тебя подвожу. Что я не такая, как надо. Что я эгоистка, которая бросила родителей.
– Я так не говорила!
– Может, не этими словами, но смысл именно такой.
Анна Петровна села напротив дочери, и ее лицо стало мягче, почти умоляющим.
– Оля, милая, я правда не хочу тебя обижать. Я просто боюсь. Боюсь, что останусь одна. Что заболею, и некому будет стакан воды подать. Боюсь, что умру в этой квартире, и никто даже не узнает несколько дней. Ты не понимаешь этого страха. Ты молодая, тебе кажется, что старость это когда-то там, в далеком будущем. А мне уже шестьдесят два. Каждое утро просыпаюсь и думаю: а вдруг сегодня что-то случится? А вдруг упаду, сломаю ногу, а рядом никого?
Ольга почувствовала, как внутри что-то переворачивается. Этот страх был настоящим, она это понимала. Но почему он должен становиться ее цепью?
– Мам, я понимаю твой страх. Но ты не можешь требовать от меня, чтобы я отказалась от своей жизни ради того, чтобы ты чувствовала себя в безопасности. Это нечестно.
– Нечестно? – Анна Петровна усмехнулась. – А вот это честно: ты родилась, потому что я решила тебя родить. Я могла сделать аборт, знаешь? Врачи говорили, что беременность протекает тяжело, что могут быть осложнения. Но я выносила тебя, родила, выкормила, вырастила. Я вложила в тебя всю себя. И теперь ты говоришь, что я нечестно поступаю?
Эти слова были как удар под дых. Ольга почувствовала, как внутри вспыхивает ярость.
– Ты родила меня не для того, чтобы я была твоей сиделкой. Ты родила меня, потому что хотела ребенка. Это был твой выбор, а не мой долг.
– Твой долг это заботиться о родителях! – Анна Петровна повысила голос. – Это святая обязанность каждого ребенка. Или ты уже совсем забыла, что такое долг?
– Долг и любовь это разные вещи, мам. Я люблю тебя и отца, но я не обязана жертвовать своей жизнью ради ваших страхов.
– Жертвовать! – Анна Петровна вскочила. – Ты считаешь жертвой быть рядом с родителями? Жить в своем родном городе, а не в этом чужом областном центре, где тебя никто не знает? Ты там даже подруг настоящих не завела за пятнадцать лет!
– У меня есть друзья!
– Коллеги по работе это не друзья. Настоящие друзья это те, с кем ты выросла, кто тебя знает с детства. А ты от всех отвернулась, уехала и теперь живешь как перекати-поле.
Ольга встала и взяла куртку с вешалки.
– Знаешь что, мам, я, пожалуй, поеду. Смысла в этом разговоре нет.
– Куда ты поедешь? Уже восьмой час, дождь, темно!
– Поеду домой. В свою съемную квартиру, к своим ненастоящим друзьям.
Анна Петровна схватила дочь за рукав.
– Оля, не уезжай. Ну пожалуйста. Давай спокойно поговорим. Я не хотела тебя обидеть.
Ольга остановилась. Сердце колотилось, в горле стоял комок. Она знала, что если уедет сейчас, мать будет звонить всю ночь, рыдать в трубку, потом неделю не разговаривать, а потом снова начнет, как будто ничего не было.
– Хорошо, мам. Давай поговорим. Но без упреков и без обвинений. Можешь?
Анна Петровна кивнула и села обратно за стол. Ольга повесила куртку и тоже села.
Несколько минут они молчали. За окном шумел дождь, а из гаража доносился стук молотка. Виктор Семёнович что-то чинил, погруженный в свой мир, куда не проникали ни материнские слезы, ни дочерние страдания.
– Мам, давай я скажу честно, – начала Ольга тихо. – Я не планирую замуж в ближайшее время. Не потому что не хочу, а потому что не встретила человека, с которым захотела бы создать семью. И дети… я не знаю, хочу ли я детей вообще. Может, хочу, может, нет. Но это мой выбор. И я не могу жить так, чтобы каждое мое решение зависело от того, что ты подумаешь или скажут соседки.
Анна Петровна слушала, сжав губы.
– То есть ты хочешь сказать, что тебе плевать на мое мнение?
– Нет, не плевать. Мне важно твое мнение, но окончательное решение все равно за мной. Мам, ты же понимаешь, что если я выйду замуж только для того, чтобы тебе было спокойнее, это будет несчастливый брак?
– Почему несчастливый? Я вышла замуж в двадцать лет, особо не выбирала. И ничего, живем.
– Живете. Но счастливы ли вы?
Анна Петровна дернулась, как от удара.
– Что ты хочешь сказать?
– Я хочу сказать, что ты и папа почти не разговариваете. Он сидит в гараже, ты на кухне. У вас нет общих интересов, нет общих разговоров. Вы просто существуете рядом. Это не то, чего я хочу для себя.
– Это называется жизнь, дочка. Не все же как в кино, с цветами и поцелуями. Мы прожили столько лет, вырастили тебя, вот и хватит. Это и есть счастье.
Ольга покачала головой.
– Для меня счастье это когда ты просыпаешься и радуешься новому дню, когда тебе интересно с человеком, которого ты любишь, когда у тебя есть цели и желания. А не просто существование ради детей.
– Существование ради детей! – Анна Петровна вскинулась. – Ты считаешь, что мы просто существовали? Мы жили ради тебя! Каждый наш день был подчинен тебе! Твоей учебе, твоим кружкам, твоим болезням! И теперь ты говоришь, что это было напрасно?
– Я не говорю, что напрасно. Я говорю, что это был ваш выбор. Но теперь я взрослая, и у меня свой выбор. И я хочу, чтобы ты его уважала.
Анна Петровна встала и подошла к окну. Постояла, глядя в темноту, потом обернулась.
– Оля, я всю жизнь боюсь одиночества. Еще в детстве, когда родители на работу уходили, я оставалась одна в квартире и думала: а вдруг они не вернутся? Потом вышла замуж, думала, с мужем не будет одиноко. Но твой отец… он хороший человек, честный, работящий, но он не умеет разговаривать. Он не умеет поддерживать. Когда ты родилась, я подумала: вот она, моя опора. Мы с дочкой будем близки, будем подружками, будем вместе все переживать. А ты выросла и уехала. И я снова одна.
Ольга почувствовала, как внутри что-то болезненно сжимается. Она подошла к матери и попыталась обнять ее, но та отстранилась.
– Мам, я не могу заполнить твою пустоту. Это невозможно. Я не могу быть твоей подружкой, сиделкой, опорой и смыслом жизни одновременно. Я просто твоя дочь. Я люблю тебя, но у меня своя жизнь.
– Своя жизнь, – повторила Анна Петровна тихо. – Интересно, что ты будешь говорить, когда тебе будет шестьдесят и ты поймешь, что все эти годы прожила зря. Что карьера твоя никому не нужна, друзья разбежались, а рядом никого нет.
– Может, так и будет. А может, нет. Но это будет мой опыт, мои ошибки, моя жизнь.
Анна Петровна вздохнула и вернулась к столу.
– Ладно. Не хочешь слушать мать, не слушай. Только потом не говори, что я тебя не предупреждала.
Ольга села рядом, и они снова замолчали. Дождь не унимался, и капли барабанили по подоконнику. Где-то в доме тикали старые часы, оставшиеся еще от бабушки.
– Может, чаю? – предложила Анна Петровна примирительно.
– Давай.
Мать встала и принялась хлопотать у плиты. Ольга смотрела на ее спину, на седые волосы, аккуратно уложенные в пучок, на натруженные руки, и ей стало больно. Больно от того, что любовь превратилась в поле боя, где каждый тянул одеяло на себя.
За чаем они говорили о мелочах: о соседях, о погоде, о том, что нужно поменять трубы в ванной. Старались не касаться больных тем, но обе знали, что это временное перемирие.
Вечером Виктор Семёнович вернулся из гаража, поужинал молча и сел перед телевизором. Анна Петровна устроилась рядом с вязанием. Ольга взяла книгу, но не читала, просто смотрела на страницы.
– Пап, у тебя карбюратор получился? – спросила она, чтобы нарушить тишину.
– Ага, почистил. Теперь машина как новенькая, – ответил он, не отрываясь от экрана.
– Может, завтра прокатимся куда-нибудь? Погода обещают получше.
– Можно. Съездим к озеру, там красиво сейчас, листья опадают.
Анна Петровна подняла глаза от вязания.
– К озеру? В такую погоду? Простудитесь еще.
– Мам, ну что ты, не маленькие уже.
– Вот именно, не маленькие. Поэтому и нужно беречь здоровье.
Виктор Семёнович встал и ушел в спальню. Анна Петровна проводила его взглядом и вздохнула.
– Вот так и живем. Он свое, я свое. Каждый в своем углу.
Ольга промолчала. Говорить было нечего.
Ночью она долго не могла уснуть. Лежала на своей старой кровати, в комнате, где на стенах еще висели постеры из юности, и думала о том, как сложно быть взрослой. Когда ты ребенок, все просто: родители всегда правы, их нужно слушаться, и тогда все будет хорошо. Но когда вырастаешь, понимаешь, что родители такие же люди, со своими страхами, слабостями, ошибками. И они не всегда правы. И ты не обязана жить по их сценарию. Но от этого не легче, потому что любовь никуда не девается, а с ней приходит и боль.
Утро было серым, но дождь прекратился. Виктор Семёнович уже возился в гараже, Анна Петровна готовила завтрак. Ольга вышла на кухню, и мать встретила ее натянутой улыбкой.
– Выспалась?
– Да, спасибо.
– Вот, блинчики напекла. Ешь, пока горячие.
Они завтракали в тишине. Каждая думала о своем, каждая боялась сказать лишнее слово, чтобы не спровоцировать новый конфликт.
– Мам, а давай сегодня съездим куда-нибудь втроем? Может, в город, в кафе какое-нибудь?
Анна Петровна покачала головой.
– Зачем деньги тратить? Дома поедим.
– Ну мам, ну просто так, для настроения.
– У меня настроение нормальное. А деньги лучше на важные вещи потратить.
Ольга не стала настаивать. Знала, что бесполезно.
После завтрака она пошла к отцу в гараж. Виктор Семёнович стоял над верстаком и что-то сверлил.
– Пап, можно?
Он выключил дрель и обернулся.
– Заходи. Что-то случилось?
– Нет, просто хотела поговорить.
Он кивнул и вытер руки тряпкой.
– Слушаю.
– Пап, а ты правда счастлив? С мамой, с жизнью?
Виктор Семёнович помолчал, глядя на дочь.
– Счастье это понятие растяжимое, Оль. Я доволен. Есть крыша над головой, работа была, пенсия маленькая, но хватает. Ты выросла хорошим человеком. Что еще надо?
– А любовь? Общение? Интересы общие?
Он усмехнулся.
– Любовь… она разная бывает. В молодости одна, потом другая. Мы с мамой привыкли друг к другу. Это тоже любовь, по-своему.
– Но вы же почти не разговариваете.
– Разговариваем. Просто не обо всем подряд. У каждого свои дела, свои мысли. Это нормально.
– А почему ты молчишь, когда мама на меня давит?
Виктор Семёнович опустил глаза.
– Потому что знаю: если вмешаюсь, будет только хуже. Она все равно свое добьется, а я еще виноватым останусь. Проще промолчать.
– Пап, но так нельзя. Получается, что ты на ее стороне.
– Я ни на чьей стороне, Оля. Я просто устал от скандалов. Всю жизнь твоя мать переживает, боится, требует. Сначала за тебя боялась, теперь за себя. Я понимаю ее, но ничего не могу сделать. Потому и молчу.
Ольга почувствовала, как внутри накипает обида. На мать, на отца, на всю эту ситуацию.
– Значит, мне самой со всем этим разбираться?
Он посмотрел на нее внимательно.
– Ты уже взрослая. Сама решай, как жить. Но только не дай ей себя сломать. Мама у тебя хороший человек, но она умеет манипулировать. Всю жизнь так делала. И я поддавался, потому что легче. Но ты не я. Ты сильнее.
Эти слова неожиданно успокоили Ольгу. Отец, который всегда казался безучастным, оказывается, все видел и понимал.
– Спасибо, пап.
– Не за что. Иди, помоги маме на кухне. А то она там снова переживает, что я тебя настраиваю против нее.
Ольга вернулась в дом. Анна Петровна мыла посуду и не обернулась.
– Мам, давай я помогу.
– Не надо, сама справлюсь.
– Мам, ну не дуйся.
– Я не дуюсь. Просто думаю.
– О чем?
Анна Петровна вытерла руки и повернулась к дочери.
– О том, что я, видимо, плохая мать. Раз ты так от меня бежишь.
– Мам, ты не плохая. Просто ты слишком боишься. И пытаешься контролировать то, что контролировать нельзя.
– Я не контролирую. Я просто хочу, чтобы ты была счастлива.
– Но счастье для меня это не то же самое, что для тебя. Ты это понимаешь?
Анна Петровна села за стол и опустила голову на руки.
– Понимаю. Но принять не могу. Не могу смириться с тем, что ты там, одна, без семьи, без детей. Мне кажется, что ты упускаешь самое главное.
– А что для тебя самое главное?
– Семья. Дети. Продолжение рода. Иначе зачем все?
Ольга села рядом.
– Мам, а для меня главное это быть собой. Делать то, что мне интересно. Общаться с людьми, которых я выбрала. Любить, когда захочу, а не потому что так надо. И если у меня будут дети, то только потому, что я этого захочу, а не потому что так положено.
Анна Петровна подняла голову, и в ее глазах блестели слезы.
– Значит, я для тебя просто обязанность? Долг?
– Нет, мам. Ты моя мама, я тебя люблю. Но я не могу жить только ради тебя. Как ты не можешь жить только ради меня.
– Но я так и живу! Всю жизнь!
– И поэтому ты несчастна. Потому что когда живешь только ради кого-то, забываешь про себя. И потом требуешь, чтобы этот кто-то заполнил пустоту, которую ты сама создала.
Анна Петровна встала резко, отодвинув стул.
– Психолог выискался! Ты начиталась своих книжек умных и теперь учишь мать жить!
– Я не учу. Я просто пытаюсь объяснить.
– Нечего объяснять. Все ясно. Ты считаешь, что я неправильно живу, что я глупая, что я цепляюсь за тебя. Ну и живи как хочешь. А я проживу как-нибудь сама.
Она вышла из кухни, и Ольга услышала, как хлопнула дверь спальни. Осталась одна, среди тишины и ощущения безвыходности.
День тянулся мучительно. К обеду Анна Петровна вышла, накрыла на стол, позвала мужа и дочь. Ели молча. Виктор Семёнович изредка поднимал глаза, но ничего не говорил.
После обеда Ольга решила уехать. Собрала вещи, вышла на кухню.
– Мам, пап, я поеду.
Виктор Семёнович кивнул.
– Осторожно на дороге.
Анна Петровна стояла у плиты, спиной к дочери.
– Мам, я поехала.
– Давай, езжай.
Ольга подошла, попыталась обнять, но мать стояла как каменная.
– Мам, ну не надо так.
– Как?
– Обижаться. Я не хотела тебя обидеть.
– Ты не обидела. Ты просто сказала правду. Что я несчастная, что я неправильно живу, что я тебе мешаю. Все честно.
– Я не это говорила!
– Говорила. Может, другими словами, но смысл тот же. Иди, не задерживайся.
Ольга вышла из дома с тяжелым сердцем. Села в машину, завела мотор. Посмотрела на окна родительского дома. В одном стояла мать, неподвижная, как статуя.
Дорога до областного центра заняла два часа. Всю дорогу Ольга думала о том, что произошло. Анализировала каждое слово, каждый взгляд. Пыталась понять, где она была не права, где слишком резка. Но чем больше думала, тем яснее становилось: это не вопрос правоты. Это вопрос разных миров, разных ценностей, разных страхов.
Вечером, уже дома, ей позвонила мать.
– Алло?
– Оля, это я. Ты доехала?
– Да, мам. Все нормально.
– Хорошо. Я волновалась.
Молчание.
– Мам, давай не будем ссориться.
– Я не ссорюсь. Просто расстроена.
– Я тоже.
– Оля, я все думала. Может, мне правда к психологу сходить? Как ты думаешь?
Ольга удивленно замолчала. Это было неожиданно.
– Мам, я думаю, это хорошая идея. Может, поможет разобраться в своих страхах.
– Ну, посмотрим. Отец говорит, что это все ерунда, психологи. Но я подумаю.
– Хорошо, мам.
– Ладно. Ложись спать. Завтра на работу.
– Спокойной ночи.
– Спокойной ночи, дочка.
Разговор оборвался. Ольга положила телефон и долго смотрела в окно. На улице уже стемнело, и город светился огнями. Где-то там были люди, которые тоже разговаривали со своими родителями, тоже пытались найти баланс между любовью и свободой. И каждый решал это по-своему.
Прошла неделя. Жизнь вернулась в привычное русло: работа, встречи с коллегами, вечера с книгой или сериалом. Ольга звонила родителям раз в два дня, но разговоры были короткими, дежурными.
Однажды вечером ей снова позвонила мать.
– Оля, у меня к тебе серьезный разговор.
– Слушаю, мам.
– Я тут подумала. И решила, что нужно все четко договориться. Чтобы не было недопониманий.
– О чем договориться?
– О наших с тобой отношениях. О том, что ты мне должна, а что нет. О том, на что я могу рассчитывать, а на что нет. Понимаешь?
Ольга напряглась.
– Мам, ну зачем какие-то договоренности? Мы же семья.
– Именно поэтому и нужно. В семье должна быть ясность. Я не хочу гадать, придешь ты или нет, поможешь или откажешь. Я хочу знать наверняка.
– И что ты предлагаешь?
– Приезжай в следующие выходные. Поговорим спокойно, все обсудим. Договоримся, как взрослые люди.
– Хорошо, мам. Приеду.
Вся неделя прошла в тревоге. Ольга не понимала, чего ждать от этого разговора. С одной стороны, может, действительно стоит четко обозначить границы. С другой, какие могут быть договоренности в семье? Это же не бизнес.
Суббота выдалась солнечной, но холодной. Ольга приехала к обеду. Анна Петровна встретила ее приветливо, накормила, а потом сказала:
– Оль, давай в комнату пройдем. Поговорим.
Виктор Семёнович сидел перед телевизором, но когда они проходили мимо, встал и пошел за ними.
– Пап, ты куда? – удивилась Ольга.
– Я тоже послушаю. Раз семейный вопрос, я тоже участник, – сказал он спокойно.
Анна Петровна поджала губы, но ничего не сказала.
Они сели в гостиной. Мать достала из шкафа папку, раскрыла ее и положила на стол несколько листов.
– Что это? – спросила Ольга.
– Это договор. Соглашение о взаимопонимании. Я его составила, чтобы все было по-честному.
Ольга взяла листы и начала читать. С каждой строчкой внутри нарастал ужас.
«Соглашение о взаимопонимании и поддержке между Анной Петровной и Ольгой. Пункт первый: Ольга обязуется не вступать в брак и не заводить детей до момента кончины родителей, чтобы иметь возможность в полной мере заботиться о них. Пункт второй: приоритетом Ольги всегда считаются потребности родителей, включая бытовые, медицинские и эмоциональные. Пункт третий: Ольга не рассматривает переезд на расстояние более 50 километров от места проживания родителей. Пункт четвертый: Ольга обязуется навещать родителей не реже одного раза в неделю, а в случае болезни одного из родителей приезжать по первому требованию…»
Список продолжался. Всего было двенадцать пунктов. Ольга дочитала до конца и положила бумаги на стол.
– Мам, ты серьезно?
– Абсолютно. Я хочу, чтобы ты подписала. Чтобы у меня была уверенность, что ты не бросишь нас.
– Это же бред! Ты понимаешь, что ты предлагаешь? Чтобы я отказалась от своей жизни ради того, чтобы ты чувствовала себя в безопасности?
– Это не отказ от жизни. Это просто гарантии. Ты все равно можешь работать, встречаться с друзьями. Просто ты будешь знать, что родители на первом месте.
Ольга почувствовала, как внутри вскипает ярость.
– Мам, это безумие. Я не подпишу это. Никогда.
– Почему? – Анна Петровна смотрела на дочь с искренним недоумением. – Что здесь такого страшного? Мы тебя растили, не спали ночами, а ты листочек подписать не можешь? Это же просто формальность, чтобы я спала спокойно.
– Это не формальность! Это попытка контролировать мою жизнь! Ты хочешь, чтобы я отказалась от всего: от любви, от семьи, от возможности уехать, если захочу!
– Я хочу, чтобы ты была рядом! – голос Анны Петровны стал пронзительным. – Чтобы я знала, что в случае чего ты придешь! Это так много?
Ольга вскочила.
– Это все! Это вся моя жизнь! Ты требуешь, чтобы я положила ее на алтарь твоего страха!
– Я не требую! Я прошу! Умоляю! – Анна Петровна тоже встала. – Подпиши, и я буду спокойна. Неужели так сложно сделать это для матери?
Ольга схватила свою сумку.
– Я уезжаю. Прямо сейчас.
– Оля, стой! – мать бросилась к ней, пытаясь преградить путь. – Куда ты? Мы же не договорили!
– Договаривать не о чем! Ты не понимаешь, что делаешь! Ты меня душишь!
Анна Петровна схватила дочь за руку.
– Подпиши! Ну пожалуйста! Хотя бы голосовую запись сделай, что обещаешь! Хоть что-то!
Ольга вырвала руку и бросилась к двери. Но на пороге столкнулась с отцом. Виктор Семёнович стоял, загораживая выход, и на его лице было такое выражение, которого Ольга никогда раньше не видела. Твердость. Решимость.
– Пап, отойди, пожалуйста.
Он не двигался. Посмотрел на жену, потом на дочь.
– Анна, хватит.
Анна Петровна застыла.
– Что?
– Я сказал: хватит. Достаточно.
– Ты о чем? – ее голос дрожал.
Виктор Семёнович медленно подошел к столу, взял договор и разорвал его пополам.
– Витя! Что ты делаешь?!
– То, что должен был сделать давно. Останавливаю тебя.
Он повернулся к жене, и в его глазах была усталость, накопившаяся за годы молчания.
– Анна, я терпел. Терпел, когда ты контролировала каждый шаг дочери в детстве. Когда выбирала за нее кружки, друзей, одежду. Когда не отпускала в лагерь, потому что боялась, что с ней что-то случится. Когда плакала ночами, когда она уехала учиться. Я терпел, думал: пройдет, привыкнет, отпустит. Но ты не отпускаешь. Ты только сильнее сжимаешь. И теперь дошло до того, что ты хочешь, чтобы она подписала отказ от собственной жизни.
– Я не хочу отказа! Я хочу гарантий! – Анна Петровна кричала сквозь слезы.
– Гарантий чего? Что она станет твоей сиделкой? Что откажется от счастья ради твоего спокойствия? Ты понимаешь, что требуешь?
– Я требую того, что она мне должна! Я ее родила, вырастила!
– Она тебе ничего не должна! – голос Виктора Семёновича впервые за много лет поднялся до крика. – Слышишь? Ничего! Ребенок это не инвестиция! Это не проект, в который вкладываешь и ждешь дивидендов! Это человек! Со своей жизнью, своими мечтами, своим правом на ошибки и выборы!
Анна Петровна пошатнулась и опустилась на стул.
– Значит, я всю жизнь зря прожила? Всю себя отдала, а теперь ты говоришь, что это было не нужно?
– Не зря. Ты была хорошей матерью. Заботливой, любящей. Но теперь Оля выросла. И твоя задача не держать ее, а отпустить.
– Отпустить? Чтобы она забыла о нас? Чтобы мы умерли в одиночестве?
Виктор Семёнович сел рядом с женой и взял ее за руку.
– Анна, мы не умрем в одиночестве. Оля нас любит. Она приедет, если понадобится. Она поможет. Но не потому, что подписала бумагу, а потому что она наша дочь. По любви. А не по долгу.
– Долг и любовь это одно и то же, – прошептала Анна Петровна.
– Нет. Долг это когда делаешь через силу, от безысходности. А любовь это когда от сердца. И если ты заставишь ее подписать этот договор, ты убьешь любовь. Останется только долг. И ненависть.
Он повернулся к дочери. Ольга стояла у двери, в слезах, не в силах вымолвить ни слова.
– Оль, уезжай. Живи своей жизнью. Встречайся с кем хочешь, выходи замуж, рожай детей, если захочешь. Или не рожай. Путешествуй, работай, делай то, что считаешь нужным. Это твоя жизнь. Не наша.
– Пап… – Ольга едва могла говорить.
– А мы с мамой разберемся. Или не разберемся. Но это уже наша с ней история. Не твоя.
Анна Петровна вскинула голову.
– Витя, ты с ума сошел! Ты на ее стороне?!
– Я на стороне здравого смысла. И на стороне нашей дочери, которую мы должны защищать, а не душить.
– Значит, я враг?! Я, которая всю себя отдала?!
– Ты не враг. Ты просто очень боишься. И пытаешься свой страх переложить на дочь. Но это нечестно, Аня. Нечестно и неправильно.
Он встал и подошел к Ольге.
– Иди, дочка. Не оглядывайся. Мы с мамой поговорим. И разберемся. Но ты свободна. Помни это. Ты свободна.
Ольга бросилась к нему и обняла. Он погладил ее по голове, как в детстве, и тихо сказал:
– Все будет хорошо. Просто не сразу.
Она вышла из дома, не оборачиваясь. Села в машину и только тогда разрыдалась. Плакала долго, до боли в груди, до ощущения пустоты. Потом вытерла слезы, завела мотор и поехала.
В зеркале заднего вида мелькнул родительский дом, потом деревья, потом дорога. И только облака, низкие, серые, осенние, провожали ее в новую жизнь. Ту, которую она выбрала сама.
Прошло три месяца. Зима вступила в свои права, и город покрылся снегом. Ольга работала, встречалась с коллегами, ходила в кино, читала. Жизнь текла своим чередом, но внутри что-то изменилось. Она стала спокойнее, увереннее. Перестала чувствовать вину за то, что живет так, как хочет.
С матерью они разговаривали раз в неделю. Короткие, дежурные звонки. О погоде, о здоровье, о мелочах. Анна Петровна больше не поднимала тему договора, не давила, не требовала. Но в ее голосе всегда слышалась обида. Тихая, застарелая, никуда не девшаяся.
Однажды вечером, в конце января, Ольге позвонила мать.
– Алло?
– Оль, это я.
– Привет, мам. Как дела?
– Нормально. Погода холодная, снега намело. Отец дорожки чистил.
– Передавай ему привет.
– Передам.
Молчание.
– Оль, я тут подумала. Может, ты на мой день рождения приедешь? В марте же.
– Конечно, мам. Обязательно приеду.
– Хорошо. Я испеку твой любимый пирог. С яблоками.
– Буду ждать.
Еще молчание. Долгое, тягучее.
– Оль, а ты тот договор хоть перечитывала? Может, передумала? Я тут новый вариант составила, помягче. Только самое главное оставила.
Ольга закрыла глаза. Значит, ничего не изменилось. Мать по-прежнему не отпускает, по-прежнему ждет, что дочь сдастся.
– Мама, мы же все уже сказали. Я не буду ничего подписывать. Я тебе помогаю и буду помогать, но жить буду своей жизнью.
– Значит, нам на тебя больше рассчитывать не стоит. Понятно. Значит, растили для себя… – голос дрожал от обиды.
– Мама…
– Ладно, не надо. Иди ужинай. Одна там, холодно, наверное…
И тихий гудок в трубке.
Ольга положила телефон и подошла к окну. За стеклом падал снег, крупный, пушистый. Город светился огнями, и где-то там, в ста пятидесяти километрах, в небольшом доме сидела ее мать и смотрела в такое же окно. И думала о том, что дочь ее предала. А дочь думала о том, что любовь не должна быть клеткой. И что свобода это не предательство. Это право быть собой.
И между ними лежало расстояние, которое невозможно было преодолеть ни словами, ни обещаниями, ни договорами. Только временем. Может быть.
