Светлана швырнула телефон на стол с такой силой, что Алексей вздрогнул. Он только вошел в кухню, даже куртку не успел снять.
— Посмотри, – она ткнула пальцем в экран. – Вот, смотри! Катька с новым «Фениксом». Четырнадцатая модель! А я с этим динозавром хожу, как последняя нищенка!
Леша медленно подошел к столу, взглянул на фотографию. Катя, подруга Светы, улыбалась в камеру, демонстрируя блестящий розово-золотой смартфон на фоне какого-то дорогого ресторана с панорамными окнами.
— Света, – он устало провел рукой по лицу, – мы только позавчера внесли очередной взнос по ипотеке. Девятнадцать тысяч. А коммуналка подскочила до семи. Я не знаю, откуда брать.
— Не знаешь? – ее голос стал резким. – А я знаю! Ты мог бы брать больше заказов, мог бы попросить прибавку! Но нет, ты сидишь на своем месте как приклеенный, довольствуешься копейками!
— Я работаю на двух работах, Светлана. Двенадцать часов в день, иногда больше.
— И что толку? – она встала, прошлась по кухне. – Катькин муж открыл второй магазин стройматериалов. Второй! А мы все в этой клетке, все считаем каждую копейку. Мне тридцать восемь, понимаешь? Тридцать восемь! А я живу хуже, чем в двадцать пять!
Алексей молчал. Он знал, что сейчас любое слово будет неправильным. Света продолжала:
— Знаешь, что она мне сегодня написала? Что они в феврале в Турцию летят. В пятизвездочный отель. А мы когда последний раз куда-то выбирались? На дачу к твоей матери, где даже душа нормального нет!
— Моя мать тут при чем?
— При том! – Света развернулась к нему. – При том, что ты вечно о ней думаешь, вечно ей что-то везешь, вечно там пропадаешь. А о своей жене когда думать будешь?
Он медленно повесил куртку на спинку стула, сел.
— Моей матери семьдесят восемь лет. Она живет одна. Ей трудно даже в магазин сходить.
— Вот и пусть в дом престарелых переезжает! Там за ней ухаживать будут!
Алексей поднял на нее глаза. В них было что-то такое, от чего Света на мгновение замолчала.
— Не говори так больше, – произнес он тихо. – Никогда.
Она фыркнула, отвернулась к окну.
— Конечно. Я во всем виновата. Я плохая, потому что хочу жить нормально, как люди. А ты святой, потому что тянешь на себе всех. Живи со своей совестью, Алексей. А я устала быть нищей.
Хлопнула дверь в комнату. Потом еще одна, в ванную. Леша так и остался сидеть на кухне, глядя в темное окно, за которым мелькали огни соседних домов. Где-то там, на другом конце города, в маленькой хрущевке, его мать, наверное, уже спала, подложив под больное бедро подушку, потому что без обезболивающих боль не отпускала.
Он вытащил телефон, открыл калькулятор. Прикинул цифры в очередной раз. Премия должна быть в конце месяца, если проект закроют без претензий. Плюс заказ от Михалыча, частная работа, еще тысяч двадцать. Но этого все равно мало. Операция стоит больше двухсот тысяч, и это без реабилитации.
В комнате за стеной заиграла музыка. Громко, вызывающе. Света явно хотела, чтобы он услышал.
Следующие недели потекли в тягучей тишине. Они почти не разговаривали. Света уходила на работу в салон красоты «Орхидея» к десяти утра, возвращалась поздно вечером. Иногда Леша слышал ее смех в коридоре, когда она болтала по телефону с подругами, но стоило ему появиться, как голос становился холодным и равнодушным.
Он старался не думать об этом. Погружался в чертежи, в расчеты, в бесконечные согласования. На основной работе шел крупный проект, реконструкция торгового центра, и любая ошибка могла стоить не только премии, но и репутации. А по вечерам, когда Света уже спала или делала вид, что спит, он садился за компьютер и работал над заказом Михалыча, проектом небольшого кафе.
По выходным он ездил к матери. Лидия Петровна встречала его с той особенной радостью, которая всегда вызывала у него комок в горле. Она пыталась не показывать, как ей больно, но Леша видел, как она морщится, вставая с дивана, как медленно идет до кухни, держась за стену.
— Мам, врач что говорит? – спрашивал он в очередной раз, разбирая пакеты с продуктами.
— Да все то же, Лешенька. Операцию назначили на январь, если я до конца обследования дойду. Но это все такие деньги, – она качала головой. – Не надо. Проживу как-нибудь.
— Не говори глупости. Сделаем операцию. У меня скоро премия будет.
Она смотрела на него с такой благодарностью, что он отворачивался, делая вид, что раскладывает крупу по банкам. Ему не хотелось, чтобы она видела его лицо. Не хотелось, чтобы она догадалась, как у него на самом деле все непросто. Ссоры с женой она уже чувствовала, он знал, хотя Лидия Петровна никогда не спрашивала напрямую. Просто иногда говорила: «Света как? Не обижай ее, сынок. Женщины любят внимание».
Если бы она знала, что Света хочет внимания совсем другого рода.
В середине ноября случилось то, на что Алексей почти не надеялся. Проект закрыли досрочно, заказчик остался доволен, и директор объявил о премиальных. Шестьдесят тысяч рублей. Плюс Михалыч в тот же день перевел деньги за эскизный проект. Двадцать две тысячи. Леша стоял на остановке, глядя на уведомление в телефоне, и впервые за долгие месяцы почувствовал что-то похожее на облегчение. Может быть, все начнет налаживаться. Может быть, он успеет накопить на операцию к январю. Может быть, даже Свете купит что-нибудь, чтобы она перестала смотреть на него как на неудачника.
Он пришел домой раньше обычного, купил по дороге торт и цветы. Светы еще не было. Леша накрыл на стол, поставил чайник. Когда она вошла, он улыбнулся:
— Привет. Хочу с тобой поделиться хорошей новостью.
Она остановилась в дверях, недоуменно глядя на стол.
— Что случилось?
— Проект закрыли. Дали премию, шестьдесят тысяч. И Михалыч рассчитался за первую часть. Еще двадцать две.
Лицо Светланы преобразилось. Она бросила сумку на диван, подошла к нему, и в ее глазах впервые за много недель появился живой огонек.
— Серьезно? Восемьдесят две тысячи?
— Ну да. Я думал, это нам поможет немного вздохнуть.
Она обняла его, быстро, порывисто, и сразу отстранилась, уже что-то считая на пальцах.
— Леш, это же отлично! Наконец-то! Значит, можем купить мне «Феникс», четырнадцатую модель. Она стоит сорок девять тысяч, но я видела со скидкой за сорок четыре. И еще можно на море махнуть, не в сезон билеты дешевле. Я уже давно присматриваю Кипр, там сейчас за двоих путевка тысяч девяносто, но можно поискать…
— Света, подожди, – он осторожно взял ее за руку. – Давай я объясню, как я планировал.
Она замерла, и улыбка на ее лице начала медленно угасать.
— Планировал?
— Ну да. Восемь тысяч мы задолжали за коммуналку, помнишь? Потом нужно хотя бы тысяч десять отложить на непредвиденные расходы, у нас вообще никакой подушки безопасности нет. А остальное, основную часть, я хочу отдать маме. На операцию. Ей в январе ложиться, и нужно еще анализы доплатить, и…
— Стоп, – Света выдернула руку. – Стоп, стоп, стоп. Ты хочешь сказать, что опять все деньги отдашь своей матери?
— Света, это операция. Ей без нее нельзя, понимаешь? Она уже с трудом ходит, боли такие, что…
— А мне можно? – голос ее стал звонким, истеричным. – Мне можно ходить с телефоном, которому пять лет? Мне можно работать в салоне, где все девчонки моложе меня, и выглядеть при этом как нищенка? Мне можно слушать, как Катя, Лена, все мои подруги рассказывают про отпуска, про подарки, а я молчу, потому что мне стыдно?
— Это всего лишь телефон…
— Всего лишь? – она отшатнулась. – Для тебя это всего лишь телефон, потому что ты вообще не понимаешь, что такое быть женщиной в моем возрасте! Я каждый день смотрю на этих клиенток, которые приходят в норковых шубах, с сумками за сто тысяч, и я знаю, что их мужья о них заботятся! А мой муж заботится о своей матери!
— Она старая, больная, ей нужна помощь!
— Ей семьдесят восемь! – Света почти кричала. – Семьдесят восемь, Алексей! Сколько ей еще? Пять лет? Десять? А я что, должна ждать, пока она умрет, чтобы ты наконец заметил, что у тебя есть жена?
Он побледнел. Встал из-за стола медленно, как старик.
— Убирайся, – сказал он тихо.
— Что?
— Убирайся из кухни. Сейчас же. Пока я не сказал того, о чем потом пожалею.
Она хотела что-то ответить, но увидела его лицо и попятилась. Развернулась, выбежала. Хлопнула дверь в комнату. Потом раздался звук разбившегося стекла, это она швырнула что-то в стену.
Алексей стоял на кухне, сжав кулаки, и смотрел на торт, на цветы, на накрытый стол. Потом медленно сел обратно и уткнулся лицом в ладони.
Утром они даже не попрощались. Света ушла на работу, громко хлопнув входной дверью. Леша, не спавший всю ночь, поднялся, выпил кофе и поехал в офис. Весь день он работал как автомат, не слыша, что ему говорят коллеги. Вечером заехал к матери. Она обрадовалась, как всегда, но быстро заметила его состояние.
— Что-то случилось, сынок?
— Все нормально, мам. Просто устал.
Она не поверила, он знал, но не стала настаивать. Лидия Петровна никогда не лезла, если видела, что он не хочет говорить. Они посидели за чаем, она рассказывала про соседку, которая принесла пирожки, про врача, который сказал, что анализы хорошие, что операция пройдет успешно, если Бог даст. Леша слушал и думал о том, как ей больно ходить, как она пытается не подавать вида, как всю жизнь работала на заводе, чтобы поднять его одна, без отца.
Когда он вернулся домой, было уже поздно. Света сидела в комнате, листала что-то в телефоне. Даже не подняла головы, когда он вошел.
Так прошел ноябрь. Молчание в квартире стало привычным, почти комфортным. Они научились существовать параллельно, не пересекаясь. Света все чаще оставалась после работы, ходила с подругами в кафе, в кино. Приходила поздно, пахла чужими духами и чужой жизнью. Алексей работал, копил деньги, ездил к матери.
В начале декабря Света вернулась домой с новой сумкой. Дорогой, кожаной, с золотой фурнитурой. Леша увидел ее в прихожей и спросил:
— Это что?
— Сумка, – ответила она, вызывающе глядя на него. – Купила себе. На свою зарплату. Имею право?
Он промолчал. Она прошла мимо него, и он услышал, как она в комнате разговаривает по телефону, хвастается Кате покупкой. Смеется. Он посмотрел на ценник, который торчал из внутреннего кармана. Двадцать восемь тысяч рублей.
Двадцать восемь тысяч. Почти половина ее зарплаты. А они еще не внесли за коммуналку за этот месяц.
Он лег спать на диване на кухне. Больше не хотел делить с ней кровать.
В конце декабря, за неделю до Нового года, Света выдвинула ультиматум. Они сидели на той же кухне, напротив друг друга, и между ними лежала распечатка бронирования.
— Санаторий «Снежинка», – сказала она, постукивая ногтем по бумаге. – Неделя, с третьего по десятое января. Я уже забронировала. Пятьдесят шесть тысяч за двоих, все включено.
— Света, в январе маме ложиться на операцию. Я не могу никуда ехать.
— Операция, операция! – она повысила голос. – Сколько можно? Отложат на месяц, и все! Неужели ты не понимаешь, что я хочу нормально встретить Новый год, поехать куда-то, как люди? Все мои подруги едут кто куда, а я опять буду сидеть в этой берлоге!
— Тебе никто не запрещает поехать с подругами.
— Ах, так? – она вскочила. – Значит, мне ехать с подругами? Без мужа? Отлично! Отлично, Алексей! Значит, тебе вообще все равно!
— Мне не все равно, но я не могу бросить мать перед операцией! И у нас нет пятидесяти шести тысяч на санаторий!
— У нас есть деньги! У тебя есть деньги! Ты их просто на маму все тратишь!
— Это деньги на ее здоровье, на ее жизнь!
— А на мою жизнь? – Света ударила ладонью по столу. – На мою жизнь тебе плевать? Мне тридцать восемь, Леша! У меня нет детей, у меня нет ничего, кроме этой ипотечной дыры и мужа, который не может обеспечить семью!
Он молчал. Просто смотрел на нее. И в этом взгляде было столько усталости, что Света на мгновение растерялась.
— Я еду, – сказала она тише. – С подругами или без, но я еду. Третьего января. И если ты не поедешь со мной, то больше можешь даже не пытаться что-то изменить между нами. Я устала.
— Я тоже устал, Света.
Она ушла в комнату, хлопнув дверью.
А через три дня случилось то, что окончательно разрушило все, что еще оставалось от их брака.
Леша вернулся с работы раньше обычного. Начальство отпустило пораньше, перед праздниками все торопились по делам. Он поднялся на свой этаж, достал ключи и уже хотел вставить их в замок, когда услышал голос Светы.
Она говорила по телефону, громко, почти весело. Дверь была неплотно прикрыта, видимо, ее не до конца захлопнули. Алексей замер.
— Представляешь, Кать, он опять про свою мамку начал! – смеялась Света. – Я просто не знаю, сколько еще это терпеть. Нет, ну серьезно, мне уже тридцать восемь, я что, так и буду с этим ипотечником-неудачником всю жизнь маяться?
Голос Кати что-то отвечал, неразборчиво.
— Да я понимаю, что развод, это геморрой, – продолжала Света. – Но, блин, я устала от этой бедности! От вечного чувства вины, что я хочу жить красиво! Мне нужна нормальная жизнь, понимаешь? С безлимитным баром у бассейна, с мужиком, который может себе позволить сделать жене подарок просто так, а не считать каждую копейку! Этот брак… да что это вообще за брак? Сплошное разочарование. Я думала, он выбьется, станет кем-то, а он так и остался мелким инженеришкой с больной мамашей на шее.
Алексей стоял, как вкопанный. Ключи в руке, дыхание где-то глубоко внутри, сердце стучало в висках. Он не мог пошевелиться. Не мог зайти. Не мог даже развернуться и уйти.
Света говорила еще что-то, но он уже не слышал. Развернулся медленно, как во сне, спустился по лестнице, вышел из подъезда. Сел в машину. Завел. Поехал.
Очнулся он только у дома матери. Поднялся, позвонил. Лидия Петровна открыла, удивилась:
— Лешенька, что случилось? Ты же вчера был.
Он молчал. Просто обнял ее, так, как не обнимал, наверное, с детства. Она погладила его по спине, ничего не спрашивая. Провела на кухню, посадила, поставила чайник.
— Мам, можно я переночую?
— Конечно, сынок. Конечно.
Он остался на два дня. Звонки Светы игнорировал. Потом написал эсэмэску: «Все нормально. Скоро приеду».
Когда он вернулся в квартиру, ее не было. Он собрал вещи. Самые необходимые. Документы, одежду, ноутбук. Взял несколько книг с полки. Постоял посреди комнаты, оглядел все это: обои, которые они вместе клеили, шкаф, который собирали в первый год совместной жизни, фотографии на стене. Семь лет. Восемь, если считать время до свадьбы.
Он достал лист бумаги, написал коротко:
«Света. Я ухожу. Квартира остается тебе, ипотеку буду платить пополам, как договаривались. Документы оставлю у юриста. Не нужно ничего объяснять. Все уже сказано. Желаю тебе найти того, кто сделает тебя счастливой. А».
Положил записку на стол, взял сумку и вышел.
Они встретились через неделю. Света написала ему, что нужно обсудить «формальности». Он согласился. Встреча в кафе, нейтральная территория.
Леша пришел первым, сел у окна. Заказал кофе. Смотрел на улицу, где сновали люди с елками, с подарками. Новый год прошел, его он встретил у матери, в маленькой хрущевке, за скромным столом. Тихо, спокойно. Первый раз за много лет он чувствовал себя на своем месте.
Света появилась минут через пятнадцать. Он узнал ее издалека: яркая куртка, новые сапоги на шпильке. И телефон в руке. Розово-золотой «Феникс», четырнадцатая модель.
Она села напротив, сняла очки, посмотрела на него оценивающе.
— Привет.
— Привет.
Официантка подошла, Света заказала капучино и чизкейк. Алексей ждал. Она первая начала:
— Ну что, ты подумал?
— О чем?
— Обо всем. О нас. – Она откинулась на спинку стула, скрестила руки на груди. – Может, еще не поздно все исправить.
Он медленно покачал головой.
— Поздно, Света.
Она поджала губы, помолчала. Потом наклонилась вперед, и в голосе ее появились нотки раздражения:
— Леш, ну ты же понимаешь, что так нельзя. Я потратила на тебя лучшие годы. Восемь лет! Я могла выйти замуж за Игоря, помнишь Игоря? У него сейчас свой бизнес, автосервис. А я выбрала тебя.
— Я помню.
— И что я получила? – голос ее становился все жестче. – Вечные ссоры из-за денег, вечную экономию, вечное «мы не можем себе это позволить». Я работала, я вкладывалась в этот дом, я старалась. А ты не смог элементарного: обеспечить жену!
— Я работал, Света, – сказал он тихо. – На двух работах. Платил ипотеку. Оплачивал счета. Содержал дом.
— Недостаточно хорошо! – она повысила голос, но тут же спохватилась, оглянулась. В кафе было немного народу, никто не обращал внимания. – Недостаточно хорошо, Алексей. Все мои подруги живут лучше. Все!
— Может, дело не в деньгах?
— А в чем? – она фыркнула. – В любви? Ты скажи мне, где была твоя любовь, когда я просила купить мне телефон? Когда просила съездить куда-нибудь вместе? Когда хотела просто почувствовать, что я важна для тебя?
— Ты была важна. Но есть вещи важнее.
— Твоя мать? – Света откинулась назад, усмехнулась. – Конечно. Святая Лидия Петровна, ради которой можно пожертвовать всем.
— Да, – он посмотрел ей в глаза. – Мать, которая вырастила меня одна. Которая работала на трех работах, чтобы я получил образование. Которая сейчас больна и нуждается в помощи. Да, Света, я выбрал ее.
— Выбрал ее вместо меня.
— Я выбрал заботу о том, кто в ней действительно нуждается, – сказал он спокойно. – Заботу, которая не имеет цены в твоем понимании. Ты не обязана это понимать. Но я не могу жить иначе.
Она смотрела на него, и в глазах ее была смесь непонимания и злости.
— Ты слабак, Алексей. Вот что я тебе скажу. Слабый мужик, который не может сказать «нет» своей матери. Который прячется за высокие слова о долге и ответственности, а на самом деле просто боится жить. Нормальные мужики строят карьеру, зарабатывают деньги, дают женам достойную жизнь. А ты… – она махнула рукой. – Ты так и останешься инженером в своем НИИ, с копеечной зарплатой и больной матерью на руках.
Он слушал ее и думал о том, как странно устроена жизнь. Когда-то он любил эту женщину. Когда-то ему казалось, что они понимают друг друга. Что у них общие цели. Что они семья.
— Может, ты и права, – сказал он тихо. – Может, я и слабак. Но я не хочу быть сильным по-твоему. Не хочу считать людей инвестициями. Не хочу мерить жизнь стоимостью телефонов и сумок.
— Красиво говоришь, – усмехнулась она. – А проживешь на эти красивые слова?
— Проживу. Как-нибудь проживу.
Официантка принесла капучино и чизкейк. Света равнодушно пододвинула тарелку к себе, взяла вилку. Откусила кусочек, посмотрела на него.
— Ты пожалеешь, Леша. Вот увидишь. Останешься один, с матерью-инвалидом, в съемной комнате. А я найду того, кто даст мне жизнь, о которой я мечтаю. Того, кто не будет считать каждую копейку. Кто сможет позволить себе любить красиво.
— Удачи, Света, – сказал он искренне. – Правда, желаю тебе удачи.
Она нахмурилась, не ожидала такого ответа.
— И все?
— И все.
Она допила кофе, встала. Накинула куртку, взяла телефон. Постояла, глядя на него сверху вниз.
— Значит, все.
— Да.
Она развернулась и пошла к выходу. Высокие каблуки цокали по плитке. Дверь открылась, впустив холодный январский воздух, и закрылась.
Алексей сидел еще минут двадцать, допивая остывший кофе. Смотрел в окно на улицу, где Света уже растворилась в толпе. Потом расплатился, вышел. Сел в машину, включил отопление. Достал телефон, позвонил матери.
— Мам, как ты? Как себя чувствуешь?
— Хорошо, сыночек. А ты?
— Я тоже хорошо. Завтра заеду, привезу продукты. И договорился с врачом, в понедельник тебя кладут. Все будет нормально.
— Лешенька, ты только не переживай. Я же вижу, что ты переживаешь.
— Не переживаю, мам. Честно. У меня все… – он замолчал, подбирая слова. – У меня все правильно.
— Тогда хорошо. Приезжай, я пирожков напеку.
Он повесил трубку, завел машину. Поехал через весь город, мимо знакомых улиц, мимо дома, где они жили со Светой, мимо салона «Орхидея», где она работала. Мимо всей той жизни, которая осталась позади.
Впереди была другая жизнь. Без красивых обещаний, без роскоши, без легких путей. Но это была его жизнь. И в ней были люди, которые нуждались в нем не из-за денег. А просто потому, что он был нужен.
Он ехал и думал о том, что никогда не скажет Свете, о чем думал в эти последние недели. О том, что ссоры в семье из-за денег разрушают не столько отношения, сколько показывают, какими эти отношения были на самом деле. О том, что финансовые проблемы в семье не разделяют людей, а обнажают правду: кто для кого важен, кто чего стоит, кто на что готов. Что спасти брак невозможно, если один из двоих измеряет любовь купюрами, а другой – поступками.
Он знал, что Света найдет себе кого-то. Кого-то с деньгами, с амбициями, с готовностью тратить на нее без счета. И, может быть, она будет счастлива. По-своему. А он будет жить со своей совестью, со своей ответственностью, с пожилой матерью, которой осталось не так много времени. И это тоже будет счастье. Другое, тихое, незаметное для социальных сетей, но настоящее.
Операция прошла успешно. Лидия Петровна два месяца восстанавливалась, и Алексей был рядом. Он переехал к ней, снял свою квартиру, чтобы платить ипотеку. Работал, как прежде, много и упорно. Михалыч привел еще заказчиков, дела пошли лучше. Алексей даже задумался об открытии своего небольшого бюро, но это было еще впереди, в перспективе.
Мать постепенно начала ходить. Сначала с ходунками, потом с палочкой. Врачи говорили, что это успех, что в ее годы такое восстановление редкость. Она сияла от счастья, и Алексей понимал: вот оно, то, ради чего стоило пожертвовать всем остальным.
О Свете он узнал случайно, через полгода. Встретил общего знакомого, который обмолвился, что она встречается с каким-то предпринимателем, ездит по курортам, выкладывает фотографии. Алексей кивнул, не стал расспрашивать. Ему было все равно. Он давно отпустил эту часть своей жизни. Развод оформился быстро и без скандалов. Квартиру продали, каждый получил свою долю. Алексей погасил часть долгов, отложил на будущее.
Он жил дальше. Просыпался утром, варил матери кашу, ездил на работу, возвращался вечером. Они сидели на кухне, пили чай, разговаривали. Она рассказывала про молодость, про отца, которого он почти не помнил. Он делился планами, мыслями. Это было негромко, неярко, но это было по-настоящему.
Иногда, лежа на диване в маленькой комнате, он думал о том, как легко люди путают цели и ценности. Как гонятся за внешним успехом, забывая о том, что внутри. Как разрушаются браки не из-за отсутствия денег, а из-за отсутствия того, что деньгами не купишь. Отношения с пожилой матерью, забота, терпение, умение жертвовать не кем-то, а чем-то своим ради тех, кто действительно в этом нуждается, – все это не стоит ни копейки на рынке, но стоит всего в жизни.
Светлана, наверное, тоже думала о чем-то по вечерам. О том, получила ли она то, чего хотела. Стала ли счастливее. Но это были уже ее мысли, ее жизнь, ее выбор. Алексей не осуждал ее. Она имела право хотеть красивой жизни, как и он имел право выбирать иначе.
В марте Лидия Петровна впервые после операции смогла выйти на улицу сама. Алексей шел рядом, придерживая ее под руку. Они дошли до скамейки во дворе, сели. Весеннее солнце грело лицо, воробьи чирикали в кустах. Мать молчала, просто сидела и улыбалась. А потом сказала:
— Спасибо тебе, сыночек. За все.
Он пожал плечами.
— Не за что, мам.
— Нет, – она повернулась к нему. – За что. Я знаю, что ты многим пожертвовал. И браком тоже. Из-за меня.
— Не из-за тебя. Из-за того, что Света и я хотели разных вещей. Ты тут ни при чем.
— При том, – настаивала она. – Но я хочу, чтобы ты знал: я горжусь тобой. Не каждый мужчина способен на то, что сделал ты.
— Любой сделал бы на моем месте.
— Нет. Не любой. – Она погладила его руку. – Ты хороший человек, Леша. И ты будешь счастлив. Я знаю.
Он не ответил. Просто сидел рядом, держа ее теплую руку, и смотрел на двор, на детей, игравших в песочнице, на молодую пару, толкавшую коляску. Жизнь продолжалась. Обычная, негромкая, без фейерверков и восторгов. Но это была его жизнь, и она имела смысл.
Вечером, вернувшись домой, он заварил чай, включил ноутбук. Нужно было доделать проект, сдача на неделе. Работа шла легко, мысли текли свободно. За окном стемнело, зажглись фонари. Где-то в этом городе Света, возможно, сидела в дорогом ресторане, фотографировала еду на свой «Феникс», выкладывала в соцсети. Где-то ее подруги завидовали или радовались за нее. Где-то шла чья-то яркая, красивая, правильная по меркам глянца жизнь.
А здесь, в маленькой хрущевке, в комнате с потрескавшимися обоями, сидел Алексей и работал. И был спокоен. Потому что знал: он сделал выбор. Не самый легкий, не самый понятный для всех, но свой. И этот выбор давал ему то, чего у него не было в браке с женщиной, мечтавшей о безлимитном баре у бассейна: внутренний покой.
Он закончил работу за полночь, сохранил файлы, закрыл ноутбук. Подошел к окну, посмотрел на город. Миллионы огней, миллионы судеб, миллионы выборов. И его выбор где-то среди них. Незаметный, неяркий, но единственно правильный для него.
Утром, просыпаясь, он больше не чувствовал тяжести. Больше не было натянутого молчания в квартире, упреков, невысказанных обид. Была тишина, но не пустая, а наполненная. Тишина, в которой можно жить.
Он понимал, что Света никогда этого не поймет. Для нее эгоизм в браке заключался в том, чтобы заботиться о ком-то, кроме жены. Для него эгоизм был в обратном: думать только о своих желаниях, не видеть нужды других. Два взгляда на жизнь, два понимания, что такое семья, что такое любовь, что такое долг.
Разговор в кафе был последним. После него они не виделись. Документы передавали через юристов. Иногда Алексею казалось, что нужно было сказать ей что-то еще, объяснить, но потом он понимал: бессмысленно. Нельзя объяснить человеку то, чего он не хочет понимать. Нельзя научить заботе того, кто видит в ней слабость.
Время шло. Лидия Петровна восстанавливалась, крепла. Летом они даже съездили на дачу. Алексей отремонтировал там крыльцо, покрасил забор. Мать сидела на лавочке под яблоней и улыбалась, глядя, как он работает. Соседка зашла, принесла варенья, посплетничала. Простые вещи, простые радости.
В августе, когда зацвели астры в палисаднике, Лидия Петровна спросила:
— Лешь, а ты не думал о том, чтобы еще раз жениться?
Он усмехнулся, полол грядку.
— Рано пока, мам. Рано.
— Ты еще молодой. Сорок два года, это не возраст.
— Не в этом дело. Просто… не хочу пока. Мне и так хорошо.
— С матерью-старушкой? – она засмеялась. – Ну ты и странный.
— Не странный. Просто научился ценить то, что есть.
Она замолчала, что-то обдумывая. Потом сказала:
— Знаешь, я иногда боюсь, что из-за меня ты остался один.
— Мам, перестань. Я не один. Я с тобой. А это много значит.
— Все равно… женщина в доме нужна.
— Появится, если суждено. А если нет, переживу. – Он выпрямился, вытер руки о штаны. – Главное, что ты рядом. Что ты здорова. Это важнее всего.
Она смотрела на него, и в глазах ее стояли слезы. Он подошел, обнял.
— Не плачь. Все хорошо. Правда.
И это была правда. Все было хорошо. Не идеально, не блестяще, не как в кино. Но хорошо. По-настоящему, по-человечески хорошо.
А где-то в городе, в новой квартире или в новом доме, Светлана, возможно, сидела у бассейна с безлимитным баром. Или уже нет, потому что тот предприниматель оказался не тем. Или уже с кем-то третьим. Не важно. Это была ее жизнь, ее путь. Алексей отпустил ее давно и не держал зла.
Он просто жил. Работал, заботился о матери, копил на будущее. Иногда встречался с друзьями, иногда ходил в кино один. Читал книги, которые давно откладывал. Слушал музыку. Учился снова быть собой, не мужем, не добытчиком, не должником, а просто Алексеем.
И однажды, через год после развода, он понял: он свободен. Не в смысле «свободен от обязательств», а свободен внутри. От чужих ожиданий, от необходимости соответствовать чужим стандартам успеха, от чувства вины за то, что он не может дать кому-то красивую жизнь. Он сделал выбор, и этот выбор освободил его.
Мать однажды сказала ему:
— Ты знаешь, Леш, я недавно поняла. Счастье – это не когда у тебя много денег или большой дом. Счастье – это когда тебе не стыдно за свою жизнь. Когда ты можешь посмотреть в зеркало и не отвести глаза.
Он кивнул.
— Наверное, ты права.
— Я точно права. И ты это знаешь. Поэтому и спишь спокойно.
Да, он спал спокойно. В маленькой комнате, на старом диване, но спал спокойно. Потому что знал: он не предал. Не того, кто нуждался в нем. Не себя. Не свои ценности.
А это дорогого стоит. Гораздо дороже, чем любой «Феникс» четырнадцатой модели.
