Людмила Петровна распахнула дверь в палату так резко, что Анна вздрогнула и невольно прижала к себе свёрток с дочкой. В палате пахло хлоркой и чем-то сладковатым, больничным, а за окном шёл мелкий февральский дождь, и всё вокруг казалось каким-то нереальным, словно происходило не с ней.
– Ну что, родила? – громко спросила свекровь, даже не поздоровавшись, и прошла к кровати широким, уверенным шагом. На ней была тёмно-синяя куртка с меховым воротником, золотые серьги в ушах, а в руках она держала пакет с бананами и яблоками. – Покажи мне её. Дай я посмотрю на внучку.
Сергей вошёл следом, неловко прижимая к груди букет хризантем, бледно-жёлтых и почти безжизненных. Он выглядел растерянным, словно не знал, куда себя деть в этой маленькой палате, где пахло молоком и болью, где его жена лежала бледная и разбитая, а где-то рядом, за стеной, кричал чужой младенец.
– Привет, Ань, – тихо сказал он и поставил цветы на тумбочку. – Ну как ты? Как всё прошло?
– Тяжело было, – прошептала Анна, и голос её дрогнул. Она чувствовала, как болит всё тело, как ноет промежность, как горят глаза от усталости и слёз, которые так и норовили хлынуть. – Тридцать шесть часов рожала, Серёж. Разрывы были, потом зашивали. Я думала, не выдержу.
Людмила Петровна фыркнула и присела на край кровати, не спрашивая разрешения. Она протянула руки к младенцу, и Анна, хотя ей очень не хотелось отпускать свою крошечную Софийку, всё же передала её свекрови. Та взяла девочку уверенно, профессионально, как медработник со стажем, и стала разглядывать её лицо.
– Ой, какая красная вся, – протянула она с нескрываемым разочарованием. – Прямо багровая. И нос такой приплюснутый. Ничего, расправится потом. В тебя, Серёжа, похожа, точно в тебя. Помню, ты такой же красный был, когда я тебя родила. Только я трое суток мучилась, без всяких врачей почти, представляешь? А тогда ещё и обезболивания нормального не было. Терпела как могла.
Анна закрыла глаза. Внутри всё сжалось от обиды и бессилия. Ей хотелось закричать, что ей не нужны эти сравнения, что ей больно прямо сейчас, что каждое движение отдаётся острой болью внизу живота, что у неё разорвана промежность и наложено восемь швов, что она не спала двое суток и боится, что не справится с кормлением, потому что молоко ещё не пришло. Но вместо этого она просто молчала, потому что знала, что слова всё равно ни к чему не приведут.
– Мама, ну хватит, – негромко сказал Сергей, но это прозвучало скорее как просьба, чем как защита. – Дай Ане отдохнуть.
– А что такого я сказала? – возмутилась Людмила Петровна. – Я же правду говорю. Молодая, заживёт быстро, не о чем тут ныть. Вот я в твоём возрасте, Анечка, уже через три дня после родов на ногах была, дома всё делала, никто мне не помогал. А сейчас что? Лежат тут неделями, как барыни.
Она вернула младенца Анне и встала, отряхивая руки.
– Кстати, про имя. Зачем вы её Софией назвали? Что-то слишком заграничное. Надо было Зоей или Верой, по-нашему. Софья, София… звучит как-то вычурно.
– Мне нравится это имя, – еле слышно сказала Анна, прижимая к себе тёплый свёрток. – Мы с Серёжей вместе выбирали.
– Да ладно вам, вместе, – махнула рукой свекровь. – Серёжа мне сам говорил, что ты настояла. Ну да ладно, что теперь. Софийка так Софийка. Только вот смотри, пеленай её правильно, столбиком, а то у неё ножки кривые будут. Я тебе покажу, как надо.
– Людмила Петровна, сейчас врачи говорят, что столбиком пеленать не нужно, – тихо попыталась возразить Анна. – Это ограничивает движение ребёнка.
– Врачи, врачи, – передразнила свекровь. – Я сама медик, между прочим, тридцать лет в поликлинике отработала. Знаю, что говорю. А эти твои врачи новомодные ерунду всякую придумывают. Раньше все столбиком пеленали, и ничего, все здоровые выросли.
Анна почувствовала, как слёзы подступают к горлу. Она посмотрела на Сергея, надеясь, что он скажет что-то, заступится, но муж стоял у окна и разглядывал дождь, будто ничего не слышал. Его плечи были напряжены, руки сжаты в кулаки, но он молчал.
– Ну что, нам пора, – объявила Людмила Петровна, взглянув на часы. – У меня ещё дела. Серёж, пойдём. Анечка, ты тут отдыхай, набирайся сил. Только смотри, корми её почаще, а то у тебя молока мало будет, я вижу. Грудь у тебя маленькая, молоко плохо прибывает при такой груди. Надо кефир пить и орехи есть.
Она наклонилась и поцеловала Анну в лоб, быстро и сухо, как ставят печать на документе. Сергей подошёл, неловко погладил жену по руке.
– Я завтра приеду, – пробормотал он. – Если что, звони.
Они ушли, и в палате стало тихо. Только за стеной всё так же плакал чужой младенец, а за окном мелькали огни машин. Анна прижала к себе дочку и заплакала, беззвучно и горько, чувствуя, как внутри неё растёт тяжёлое, холодное чувство одиночества. Она только что совершила главный подвиг в своей жизни, родила ребёнка, прошла через боль, которую невозможно описать словами, а её свекровь сказала, что ей не о чем ныть. Её муж промолчал. И это было страшнее всего остального.
Софийка тихонько заворочалась у неё на руках, морща крошечное личико, и Анна вытерла слёзы, стараясь успокоиться. Нельзя плакать, нельзя. Малышка чувствует её настроение. Надо быть сильной, надо держаться. Всё наладится, когда они вернутся домой. Людмила Петровна просто волнуется, по-своему. Она же не со зла.
Но почему-то внутри всё сжималось от страха, и Анна чувствовала, что что-то пошло не так. Что-то очень важное и непоправимое.
***
Домой их выписали через пять дней. Сергей приехал утром, взял сумку с вещами и молча помог Ане одеться. Софийка мирно спала в своём новеньком конверте, розовом, с белыми зайчиками, который Анна купила ещё до родов. Тогда, три месяца назад, ей казалось, что всё будет хорошо, что они с Серёжей справятся, что они будут счастливой семьёй.
Машина ехала по заснеженным улицам, и Анна смотрела в окно, держа на руках дочку. Ей было страшно. Она боялась того момента, когда они окажутся дома, когда начнётся настоящая жизнь с младенцем, когда надо будет кормить, менять подгузники, не спать ночами. Она читала книги, смотрела видео, готовилась, но всё равно чувствовала себя неготовой, беспомощной.
– Серёж, – тихо сказала она, когда они остановились у светофора. – Ты мне поможешь? С ней? Я боюсь, что не справлюсь одна.
Он бросил на неё быстрый взгляд и кивнул.
– Конечно помогу. Не переживай.
– А твоя мама… она не будет каждый день приезжать, да?
– Ань, она хочет помочь, – устало сказал Сергей. – Она переживает за нас. За вас с Софией. Она же медик, знает, как правильно.
– Но я сама хочу научиться, – настаивала Анна. – Понимаешь? Я хочу сама разобраться, как ухаживать за своей дочкой. Мне не нужна постоянная опека.
– Хорошо, хорошо, – он махнул рукой, давая понять, что тема закрыта. – Посмотрим.
Когда они вошли в квартиру, Людмила Петровна уже была там. Она открыла дверь раньше, чем Сергей успел достать ключи.
– Ну вот вы и дома, – радостно сказала она, хотя в её голосе не было настоящей радости, только деловитость. – Заходите, заходите. Я всё приготовила. Постель поменяла, посуду перемыла, в холодильнике борщ сварила. Серёжа, неси вещи. Аня, иди ложись, отдыхай.
Анна переступила порог и почувствовала, как внутри всё сжалось. Квартира пахла чужим, непривычным. На кухне на плите стояла кастрюля с борщом, на столе лежала новая клеёнка, которую она не покупала. В ванной висели свежие полотенца, но не те, которые она оставляла, а другие, принесённые свекровью.
– Я постелила в детской пеленальный столик, – продолжала Людмила Петровна, следуя за Аней в комнату. – Только ты неправильно пелёнки разложила, я всё переделала. Вот смотри, так удобнее, стопочкой, а не вразброс.
Анна молча смотрела на пеленальный столик, где её аккуратно сложенные стопки были переложены по-другому, по принципу, понятному только свекрови. Она хотела сказать, что ей было удобно так, как она делала, но промолчала. Зачем спорить. Пелёнки это не главное.
– Давай её сюда, я покормлю, – сказала Людмила Петровна, протягивая руки к Софийке.
– Она ещё не проголодалась, – тихо возразила Анна. – Я её в машине кормила.
– А ты откуда знаешь, проголодалась или нет? – нахмурилась свекровь. – Детей нужно кормить по расписанию, каждые три часа. Это основа здоровья. Я всегда Серёжу так кормила.
– Врачи сейчас говорят, что лучше кормить по требованию, – осторожно сказала Анна.
– Какие врачи? – всплеснула руками Людмила Петровна. – Опять эта новая мода! По требованию ребёнок вообще с груди не слезет, замучает тебя. Нет уж, по расписанию, и точка.
Она забрала Софийку из рук Анны, не обращая внимания на её протест, и понесла на кухню. Анна осталась стоять посреди комнаты, чувствуя, как внутри закипает беспомощная злость. Это её дочь. Её ребёнок. Но почему-то все решения принимает свекровь, а она сама словно стала невидимой.
Сергей прошёл мимо, таща сумку в спальню. Она попыталась поймать его взгляд, но он отвернулся.
Первый вечер дома превратился в ад. Софийка плакала, и Анна пыталась её успокоить, но Людмила Петровна то и дело вмешивалась, говоря, что надо делать не так, а вот так, что ребёнок плачет, потому что Анна держит её неправильно, что пелёнка запуталась, что подгузник надет криво. Анна чувствовала, как у неё дрожат руки, как подступает отчаяние. Она только что родила, она измучена, ей больно сидеть, больно ходить, у неё ноет грудь, потому что молоко прибыло резко и обильно, и ей хочется просто лечь и заплакать. Но нельзя. Надо держаться.
– Ань, ты плохо ешь, – заметила свекровь за ужином, когда они сидели втроём на кухне. Софийка спала в коляске в коридоре. – У тебя мало молока будет, я же вижу. Грудь у тебя маленькая, не молочная. Надо кефир пить, творог есть, орехи. Вот я Серёже сейчас на рынке куплю грецких орехов, будешь есть каждый день.
– У меня аллергия на орехи, – тихо сказала Анна.
– Какая аллергия? – удивилась Людмила Петровна. – Не выдумывай. Это всё психология, от головы. Надо себя настроить, и аллергии не будет.
Анна почувствовала, как внутри что-то обрывается. Она посмотрела на Сергея, но тот сидел, уткнувшись в телефон, и делал вид, что не слышит разговора.
– Серёж, – позвала она.
– М? – он поднял глаза.
– Скажи маме, что у меня действительно аллергия. Ты же знаешь.
Он неловко пожал плечами.
– Мам, ну у Ани правда бывает сыпь от орехов.
– Сыпь, – фыркнула Людмила Петровна. – От чего только сейчас сыпь не бывает. Ладно, не будем орехи. Но творог ешь обязательно. И борщ доедай, я его специально для тебя сварила.
Анна молча доела борщ, хотя он был пересолен и ей совсем не хотелось есть. Она чувствовала себя чужой в собственной квартире, лишней. Людмила Петровна командовала здесь, как хозяйка, а Сергей слушался её беспрекословно.
Когда свекровь наконец ушла, уже было одиннадцать вечера. Софийка проснулась и заплакала, требуя грудь. Анна взяла её на руки и устроилась на диване, пристраивая малышку к груди. Сергей прошёл мимо, направляясь в душ.
– Серёж, – окликнула его Анна. – Подожди. Поговорим?
– О чём? – он остановился в дверях.
– О твоей маме. Серёж, мне тяжело. Она приходит каждый день, она всё переделывает, всё критикует. Я не успеваю ничего сделать сама, она везде лезет. Я понимаю, что она хочет помочь, но мне от этого только хуже.
Он вздохнул и потёр лицо руками.
– Ань, она переживает. Она хочет, чтобы у нас всё было хорошо. Разве это плохо?
– Плохо, когда меня не слушают, – горячо сказала Анна. – Плохо, когда мне говорят, что я неправильно кормлю своего ребёнка, что у меня мало молока, что я плохо убираюсь. Серёж, это моя дочь. Моя!
– И моя тоже, – холодно сказал он.
– Тогда почему ты молчишь, когда твоя мать унижает меня?
– Она тебя не унижает, – он повысил голос. – Она даёт советы. А ты реагируешь так, будто она враг. Может, проблема в тебе, а не в ней?
Анна почувствовала, как слёзы подступают к глазам. Софийка сосала грудь, причмокивая, и эти звуки были единственными живыми в этой холодной, чужой квартире.
– Я устала, Серёж, – прошептала она. – Я очень устала. Мне нужна твоя поддержка, а не нападки.
– Я и так работаю с утра до вечера, – раздражённо бросил он. – Кормлю семью. А ты сидишь дома, и тебе что, трудно? У тебя одна задача, ухаживать за ребёнком. Мама права, ты слишком нервная, поэтому Соня и плачет.
Он развернулся и ушёл в ванную, хлопнув дверью. Анна осталась сидеть на диване, обнимая свою маленькую дочку, и тихо плакала, стараясь не всхлипывать, чтобы не разбудить её окончательно. Внутри росла пустота, холодная и страшная. Она была одна. Совсем одна.
***
Прошла неделя. Потом вторая. Людмила Петровна приезжала каждый день, иногда даже два раза, утром и вечером. Она приносила еду, перемывала посуду, которую Анна уже помыла, перестирывала детские вещи, потому что считала, что Анина стирка недостаточно чистая. Она проверяла подгузники, температуру воды для купания, даже то, как Анна держит ребёнка во время кормления.
– Неправильно ты её держишь, – говорила она, каждый раз когда заставала Анну с Софийкой на руках. – Голову выше подними, а то молоко в нос попадёт.
– Людмила Петровна, у меня всё нормально, – устало отвечала Анна. – Соня хорошо ест.
– Хорошо, хорошо, – недоверчиво качала головой свекровь. – Только вот она у тебя худенькая какая-то. Может, молока и правда мало? Давай на смесь переведём.
– Нет, – твёрдо сказала Анна. – Я хочу кормить грудью.
– Ну смотри. Только если что, не говори потом, что я не предупреждала.
Самым страшным было то, что Людмила Петровна называла Софийку не внучкой, не Сонечкой, а просто «девочкой». «Как там девочка?», «Девочка поела?», «Девочка спит?». Словно между ними не было родственной связи, словно это был чужой ребёнок, которым свекровь вынуждена была заниматься по обязанности.
Анна пыталась говорить об этом с Сергеем, но он отмахивался.
– Ты придираешься к словам, – говорил он. – Какая разница, как она её называет?
– Разница есть, – настаивала Анна. – Она не чувствует к ней тепла. Она даже не пытается обнять её, поцеловать. Она осматривает её, как медсестра пациента, а не как бабушка внучку.
– Она такой человек, сдержанный, – буркнул Сергей. – Не все же сюсюкают.
Но Анна видела, как Людмила Петровна обнимает Сергея, как гладит его по голове, как называет его ласково «Серёженька», «сыночек». Для своего сына у неё было тепло, а для внучки не было ничего.
Однажды вечером случилась первая настоящая ссора. Анина подруга Лена принесла в подарок мягкую игрушку, большого плюшевого зайца, и Анна поставила его в детскую. На следующий день Людмила Петровна увидела зайца и нахмурилась.
– Это что ещё за зверь? – спросила она, показывая на игрушку.
– Подарок от Лены, – ответила Анна.
– Сколько стоит?
– Не знаю. Это подарок.
– Ну, по виду дорогой. Тысячи полторы, не меньше. Зачем тратить такие деньги на игрушки? Ребёнку всё равно, что играть, а деньги на ветер.
– Людмила Петровна, это не я покупала.
– Но Серёжа, наверное, дал денег твоей подруге, да? – въедливо продолжала свекровь. – Или ты сама выпросила у него? Он и так пашет как лошадь, кормилец, а ты тратишь его кровные на ерунду.
Анна почувствовала, как внутри вскипает гнев. Она устала. Устала от придирок, от контроля, от постоянного чувства вины.
– Я ничего не выпрашивала! – резко сказала она. – Это подарок, вы понимаете? Подарок от подруги.
– Не кричи на меня, – холодно сказала Людмила Петровна. – Я тебе не девчонка какая-то. Я старше, и ты мне должна уважение оказывать.
Вечером, когда Сергей вернулся с работы, свекровь тут же пожаловалась ему.
– Серёж, твоя жена на меня наорала сегодня. Из-за какой-то игрушки. Я ей по-хорошему сказала, что не надо деньги на ветер бросать, а она в грубость.
Сергей посмотрел на Анну. В его глазах не было тепла, только усталость и раздражение.
– Это правда, Ань?
– Серёж, я не кричала на неё, – попыталась объясниться Анна. – Я просто сказала, что игрушку подарила Лена. Это вообще не наши деньги.
– Но мама говорит, что ты повысила голос.
– Я просто устала от постоянных обвинений! – не выдержала Анна. – Твоя мать каждый день находит повод сказать, что я делаю что-то не так. Что я трачу твои деньги, что я плохо кормлю ребёнка, что я неправильно убираюсь. Серёж, это же ненормально!
– Хватит тратить! – внезапно взорвался Сергей, и Анна отшатнулась от неожиданности. – Хватит вести себя как избалованная девчонка! Ты не понимаешь, что я один тащу на себе всё? Ипотеку, еду, памперсы, твои тряпки! А ты сидишь дома и ещё недовольна!
– Какие мои тряпки? – прошептала Анна. – Я ничего не покупала себе с момента родов.
– А до родов покупала! И сейчас покупаешь, вон, игрушки дорогие!
– Это подарок…
– Да мне всё равно! – он схватил куртку с вешалки. – Надоело мне это. Надоело слушать твои истерики. Я к маме уеду, переночую там.
– Серёж, постой…
Но он уже хлопнул дверью. Людмила Петровна стояла на кухне, и на её лице была холодная, торжествующая улыбка. Она одержала победу.
Анна осталась одна с Софийкой, которая спала в коляске, не подозревая, какая буря бушует вокруг неё. Анна села на пол в коридоре, прижавшись спиной к стене, и заплакала, тихо и безнадёжно. Она поняла, что проиграла. Что между ней и Сергеем стоит его мать, и пробить эту стену невозможно. Он уже сделал выбор. Только она этого ещё не осознала до конца.
***
Сергей вернулся утром, молчаливый и мрачный. Он переоделся и ушёл на работу, не сказав Ане ни слова. Она тоже молчала, кормила дочку, меняла подгузники, готовила еду, убиралась. Людмила Петровна не приезжала три дня, и Анина душа немного отдохнула. Но потом свекровь появилась снова, как будто ничего не произошло, и всё началось заново.
Только теперь в доме поселилась ледяная тишина. Сергей почти не разговаривал с Аней. Он спал на диване в зале, а она в спальне, с Софийкой. Они превратились в соседей, которые делят одну квартиру и больше ничего.
Людмила Петровна звонила Сергею по десять раз на дню. Анна слышала, как он отвечает ей, и его голос становился мягким, почти детским.
– Да, мам. Хорошо, мам. Конечно, мам.
Ей он так не отвечал. С ней он был холоден и раздражён.
Софийке исполнился месяц. Она росла, крепла, и Анина грудь, наконец, наладилась, молоко перестало подтекать, и кормления стали лёгкими и приятными. Но Анина душа была разбита. Она чувствовала себя пустой, ненужной. Она стала бояться вечеров, когда Сергей приходил домой, потому что каждый его взгляд был полон укора. Она стала бояться визитов Людмилы Петровны, потому что каждое её слово било как плеть.
Однажды ночью, когда Софийка плакала от коликов, Анна ходила с ней по квартире, качая и напевая колыбельную. Сергей вышел из зала, заспанный и злой.
– Ты не можешь её успокоить? – прошипел он. – Я завтра на работу, мне спать надо!
– У неё колики, – устало сказала Анна. – Это пройдёт через пару месяцев.
– Пару месяцев я не высплюсь? – он схватился за голову. – Это кошмар. Я так жить не могу.
– Она твоя дочь, Серёж, – тихо напомнила Анна. – Может, ты мне поможешь? Покачаешь её хотя бы полчаса, а я посплю?
– Я не умею с детьми, – отрезал он. – Это твоя работа.
– Моя работа? – переспросила Анна, и в её голосе прозвучала сталь. – Серёж, я мать, а не нянька на зарплате. Это наша дочь. Наша. Почему я должна одна справляться?
– Потому что ты дома сидишь! – рявкнул он. – А я деньги зарабатываю! Понятно тебе?
Софийка заплакала ещё громче, испугавшись крика. Анна прижала её к себе, и слёзы покатились по её щекам.
– Уходи, – прошептала она. – Уходи, пожалуйста. Не ори при ребёнке.
Он ушёл обратно в зал, хлопнув дверью. Анна осталась одна в темноте, качая плачущую малышку, и чувствовала, как внутри неё медленно, но верно умирает любовь. Она ещё пыталась её спасти, но это было всё равно что пытаться удержать воду в руках.
***
Софийке было два месяца, когда Анна решилась. Она не могла больше так жить. Она похудела на десять килограммов, под глазами залегли тёмные круги, она почти не спала и почти не ела. Людмила Петровна продолжала приезжать, продолжала критиковать, а Сергей продолжал молчать и отдаляться. Анна поняла, что если не уйдёт сейчас, то сломается окончательно.
Вечером, когда Сергей пришёл с работы, она ждала его на кухне. Софийка спала в коляске.
– Серёж, нам надо поговорить, – сказала она твёрдо.
Он сел напротив, уставший и безразличный.
– О чём?
– Я хочу развода.
Он поднял на неё глаза, и в них мелькнуло что-то, может быть, испуг, а может быть, облегчение.
– Почему?
– Потому что я не могу больше так жить, – Анин голос дрожал, но она держалась. – Потому что ты выбрал свою мать вместо меня. Потому что я устала быть виноватой во всём. Серёж, мы больше не семья. Мы чужие люди, которые живут под одной крышей.
Он молчал, разглядывая стол.
– Я уеду к своей тёте Свете, в Подольск, – продолжала Анна. – Заберу Соню. Там я смогу найти работу, снять квартиру. Я не буду требовать от тебя алименты, если не захочешь платить. Просто отпусти меня. Пожалуйста.
– Я подумаю, – наконец сказал он и встал. – Дай мне время.
Он ушёл к себе в комнату, а Анна осталась сидеть на кухне, чувствуя, как внутри всё замирает. Она произнесла эти слова вслух. Она сказала, что хочет развода. И теперь пути назад не было.
На следующий день Сергей уехал к матери. Вернулся он только вечером, и лицо его было каменным. Анна кормила Софийку грудью, сидя на диване, когда он вошёл в комнату. Он остановился в дверях и посмотрел на неё долгим, тяжёлым взглядом.
– Я поговорил с мамой, – сказал он, и голос его был чужим, холодным. – Она права. Мы с тобой не пара. Ты не справляешься с ролью жены и матери. Ты истеричка, ты эгоистка. Тебе только себя жалко, а о семье ты не думаешь.
Анна молча слушала, прижимая к себе Софийку.
– Забирай свои вещи и уезжай, – продолжал он, словно зачитывая приговор. – Ребёнка, конечно, оставлять с тобой нельзя, но мама сказала, что пока пусть будет с тобой. Я оформлю развод. Скажи адрес, куда бумаги слать.
– Ты не можешь забрать у меня дочь, – прошептала Анна. – Серёж, я её мать.
– Плохая мать, – бросил он. – Но ладно, пока побудь с ней. Потом посмотрим. Твои вещи я собрал, вот.
Он указал на два пакета у двери. Обычные полиэтиленовые пакеты из супермаркета, мятые и жалкие. Анна подошла, всё ещё держа Софийку на руках, и заглянула внутрь. Там лежали две банки детской смеси, которую подарила её подруга, старая домашняя футболка, спортивные штаны и паспорт. Всё. Больше ничего.
– А где мои вещи? – спросила она тихо. – Где моя одежда? Фотоаппарат? Ноутбук? Альбомы с фотографиями?
– Это всё остаётся здесь, – ответил Сергей. – Это моя квартира.
– Это наши вещи, Серёж. Фотографии наши общие. Фотоаппарат мне родители подарили. Ноутбук я купила на свои деньги, до свадьбы.
– Доказывай в суде, – холодно отрезал он. – А пока убирайся.
Она смотрела на него, на этого чужого человека с лицом её мужа, и не могла поверить, что это происходит на самом деле. Он выставляет её. Как нищенку. Как прислугу, которая не справилась с обязанностями.
– Серёж…
– Уходи, Аня. Не задерживайся.
Она взяла пакеты одной рукой, прижимая другой дочку к груди. Софийка посапывала, не подозревая, что её мама сейчас уходит из дома, в котором она родилась. Анна вышла на лестничную клетку, и дверь за ней захлопнулась. Она стояла, держа два мятых пакета, и слёзы текли по её лицу, но она не издала ни звука. Только внутри, глубоко внутри, что-то переломилось. Навсегда.
***
Тётя Света встретила её с распростёртыми объятиями. Это была младшая сестра Аниного отца, женщина лет пятидесяти, добрая и мягкая. Она жила одна в двухкомнатной квартире на окраине Подольска, работала библиотекарем и всегда была готова помочь.
– Анечка, милая моя, – говорила она, устраивая племянницу в маленькой комнате. – Живи сколько нужно. Не переживай ни о чём. Мы с тобой справимся.
Первые недели Анна просто существовала. Она кормила Соню, меняла подгузники, смотрела в окно на серые дворы и не чувствовала ничего. Внутри была пустота, холодная и беспросветная. Тётя Света не задавала вопросов, только тихо поддерживала, варила суп, гладила Аню по голове.
Постепенно Анина душа начала оттаивать. Она стала замечать, как Софийка растёт, как она улыбается, как агукает. Она стала выходить на прогулки, и свежий воздух возвращал ей силы. Она нашла в интернете удалённую работу, стала переводить небольшие тексты, зарабатывая немного, но достаточно, чтобы помогать тёте с продуктами.
Сергей не звонил. Не писал. Развод оформлялся через суд, и Анина подруга Лена посоветовала ей юриста, который взялся вести дело почти бесплатно. Юрист, мужчина средних лет с добрыми глазами, объяснил, что Анна имеет право на раздел имущества, на алименты. Она кивала, слушала, но внутри не было желания бороться за вещи. Ей хотелось только одного, чтобы её оставили в покое, чтобы разрешили жить своей жизнью с дочкой.
Но юрист настаивал.
– Анна, вы имеете право забрать свои вещи. Фотографии, одежду, технику. Это ваше. Подайте заявление, и мы организуем встречу для раздела имущества.
Она согласилась. Не потому что хотела вещей, а потому что хотела посмотреть Сергею в глаза. Хотела спросить, как он мог так поступить. Хотела закрыть эту главу окончательно.
Встреча была назначена на субботу, через три месяца после того, как Аню выставили из дома. Софийке было уже почти пять месяцев, она научилась переворачиваться и лежать на животе, и её большие серые глаза смотрели на мир с любопытством.
Анна попросила Лену поехать с ней. Подруга согласилась, сжала её руку.
– Держись, Анечка. Я рядом.
Они приехали в субботу днём. Сергей открыл дверь. Он выглядел уставшим, постаревшим. Анна почувствовала укол жалости, но тут же подавила его. Он не заслужил её жалости.
– Проходите, – сухо сказал он.
Анна вошла в квартиру и сразу почувствовала, что здесь всё изменилось. Пахло чужим парфюмом, на окнах висели новые шторы, тёмно-бордовые, тяжёлые. На полу лежал новый коврик. Всё было пропитано присутствием Людмилы Петровны.
– Где мои вещи? – спросила Анна, стараясь держать голос ровным.
Сергей кивнул на спальню.
– Иди посмотри.
Она прошла в спальню, и сердце её сжалось. Шкаф, где висела её одежда, был пуст. Совсем пуст. Ни платьев, ни кофт, ни шубы, которую она копила два года. Ничего.
– Серёж, где моя одежда? – позвала она.
Он стоял в дверях, отводя взгляд.
– Не знаю.
– Как это не знаешь? – Анина голос задрожал. – Здесь было три шкафа моих вещей! Платья, шуба, обувь! Где фотоальбомы? Где наши свадебные фотографии?
– Мама что-то раздала. Что-то выбросила.
– Выбросила? – Анна почувствовала, как внутри всё холодеет. – Она выбросила мои вещи?
Из гостиной послышались шаги. В дверях появилась Людмила Петровна. На ней была знакомая кофта, светло-голубая, кашемировая, которую Анна берегла для особых случаев. Свекровь увидела Анин взгляд и самодовольно улыбнулась.
– О, приехала, – сказала она. – Вещи? Да я кое-что раздала знакомым, что-то на помойку снесла. Зачем тебе это барахло, ты же теперь не здесь живёшь.
Анина рука невольно сжалась в кулак. Она смотрела на свою кофту на чужом теле и чувствовала, как внутри поднимается тошнота.
– Это моя кофта, – тихо сказала она.
– Была твоя, – поправила Людмила Петровна. – Теперь моя. Такая хорошая вещь, не пропадать же ей.
Она подняла руку, поправляя волосы, и Анина увидела кольцо. Обручальное кольцо с маленьким бриллиантом, которое досталось ей от бабушки. Кольцо, которое Анна носила не снимая до самого развода, а потом сняла и оставила в шкатулке, потому что не могла взять с собой в тех проклятых пакетах.
– Это моё кольцо, – прошептала Анна, и голос её задрожал. – Оно от моей бабушки. Снимите его немедленно.
– А вот это, – Людмила Петровна покрутила рукой, любуясь, как блестит камень, – такому антиквариату не в тряпичном мешке валяться. Я его ношу. В память о Сереже. Ведь оно было обручальным, да? Значит, оно связано с моим сыном. Так что оно моё.
– Оно моё! – Анина голос сорвался на крик. – Это подарок моей бабушки! У вас нет права!
– Не нравится? – холодно усмехнулась свекровь. – Судись. Всё равно ничего не докажешь. Где чеки, где доказательства, что оно твоё? Нету. А я скажу, что Серёжа мне подарил. И всё.
Лена шагнула вперёд, возмущённо глядя на свекровь.
– Вы не имеете права присваивать чужие вещи! Это воровство!
– Кто ты такая, чтобы мне указывать? – презрительно бросила Людмила Петровна. – Вон отсюда, обе. Надоели.
Она повернулась и пошла на кухню, а через секунду вернулась, держа в руках мятый полиэтиленовый пакет. Тот самый, из супермаркета. Она протянула его Анне.
– Вот. Твои вещи.
Анна взяла пакет. Внутри лежали стоптанные домашние тапки, которые она носила во время беременности, и пустой флакон от духов. Больше ничего. Вся её жизнь, все её вещи, все воспоминания поместились в одном дешёвом пакете.
Она стояла, держа этот пакет, и чувствовала, как внутри неё что-то окончательно ломается. Не с болью, не с криком. Просто тихо, холодно, навсегда. Она подняла глаза и посмотрела на Сергея. Он стоял у окна, отвернувшись, и плечи его были напряжены.
– Серёж, – тихо позвала она.
Он не обернулся.
– Посмотри на меня.
Он медленно повернул голову. В его глазах она увидела пустоту. Он не чувствовал ничего. Ни вины, ни стыда, ни сожаления. Он был пуст, как эта квартира.
– Ты просто ничтожество, – сказала Анна, и голос её был ровным и холодным, как лёд. – И вы оба, ты и твоя мать, чужие мне люди. Совсем чужие.
Она развернулась и пошла к двери. Лена последовала за ней. Людмила Петровна крикнула им вслед:
– И не возвращайся! Нечего тут шляться!
Дверь захлопнулась. Анна стояла на лестничной клетке, держа пакет с тапками и пустым флаконом, и чувствовала, как внутри неё рождается что-то новое. Не боль, не злость. Свобода. Ледяная, чистая свобода. Она больше ничего не должна этим людям. Она свободна.
***
Прошло два года.
Анина жизнь изменилась до неузнаваемости. Она сняла маленькую однокомнатную квартиру в Подольске, устроилась на удалённую работу в небольшую Айти-компанию, переводила техническую документацию. Зарплата была скромной, но хватало на жизнь. Софийка росла яркой, смышлёной девочкой, с большими серыми глазами и светлыми кудряшками. Она любила рисовать, любила слушать сказки, любила гулять в парке.
Анина душа постепенно зажила. Она перестала вспоминать о Сергее каждый день, перестала плакать по ночам. Воспоминания о той жизни, о той квартире, о той боли потускнели, как старые фотографии. Она научилась жить заново, научилась радоваться мелочам, улыбке дочки, первому снегу, чашке горячего чая по утрам.
Она не искала встреч с Сергеем. Не звонила, не писала. Алименты он не платил, и Анна не требовала. Ей не нужны были его деньги. Ей не нужно было ничего, что связывало бы её с прошлым.
Но однажды, холодным ноябрьским вечером, ей пришло СМС. От Сергея.
«Нам нужно встретиться. Хочу увидеть дочь. И передать кое-что. Можем завтра в три, в кафе «Уют» на Советской?»
Анна долго смотрела на экран телефона. Софийка играла на полу с кубиками, выстраивая башню. Анина рука невольно потянулась к дочкиным кудряшкам, погладила их. Ей не хотелось встречаться. Не хотелось возвращаться в то прошлое даже на час. Но что-то внутри подсказывало, что надо. Надо поставить окончательную точку.
«Хорошо. Завтра в три», – написала она коротко.
На следующий день она оделась просто, в джинсы и тёплый свитер, одела Софийку в розовый комбинезон с ушками. Девочка радостно прыгала, предвкушая прогулку. Анна взяла её за руку и пошла на автобусную остановку.
Кафе «Уют» было маленьким, уютным, с деревянными столиками и запахом кофе. Анна вошла и сразу увидела их. Сергей сидел за столиком у окна, а рядом с ним, как всегда, Людмила Петровна. Они оба смотрели на вход, и когда увидели Аню с Софийкой, Сергей привстал, а свекровь осталась сидеть, оценивающе глядя на внучку.
Анна подошла, держа дочку за руку. Софийка спряталась за мамину ногу, стесняясь незнакомых людей.
– Привет, – сказал Сергей негромко. – Садись.
Анна села напротив, взяв Софийку к себе на колени. Девочка уткнулась ей в плечо.
– Привет, – ответила Анна ровно.
Людмила Петровна смотрела на Софийку долгим взглядом, будто оценивала товар на витрине.
– Похожа, – наконец сказала она. – Но что-то не так. Нос, наверное. Или подбородок.
Она не протянула руку, чтобы погладить внучку. Не улыбнулась. Не предложила игрушку. Просто смотрела, холодно и отстранённо.
Сергей тоже смотрел на дочь, но в его глазах не было ни тепла, ни радости. Только любопытство, смешанное с отчуждением. Словно он разглядывал чужого ребёнка.
– Как вы? – спросил он формально.
– Нормально, – коротко ответила Анна. – Серёж, зачем ты хотел встретиться?
Он замялся, переглянулся с матерью. Людмила Петровна нахмурилась.
– Вот, хотели Соню повидать, – сказал он неуверенно. – Давно не видел. Она выросла.
– Да, выросла, – согласилась Анна и замолчала, ожидая продолжения.
Софийка повернулась, посмотрела на Сергея большими серыми глазами и спросила тихо:
– Мама, а это кто?
– Это… твой папа, Сонечка, – Анина голос дрогнул.
– Папа? – девочка нахмурилась, словно пытаясь вспомнить. Но воспоминаний не было. Она не знала этого человека.
Повисла неловкая пауза. Людмила Петровна вздохнула и посмотрела на Аню.
– Кстати, Аня, ты не находила флешку? Синюю, фирмы «Дэта»?
Анна моргнула, не понимая.
– Какую флешку?
– Синюю, небольшую. Там наши старые фотографии с дачи были, очень нужные. Мы с Серёжей обыскали всю квартиру, не нашли. Может, ты случайно с собой взяла, когда вещи забирала?
Анину дыхание перехватило. Вот зачем они её позвали. Не чтобы увидеть дочь. Не чтобы извиниться. Не чтобы поддержать. Им нужна флешка. Забытая, потерянная флешка с фотографиями.
– Нет, – сказала она очень тихо и очень чётко. – Я не видела никакой флешки.
– Точно? – недоверчиво прищурилась Людмила Петровна. – Может, в пакетах с вещами была?
Анна вспомнила тот мятый пакет, тапки и пустой флакон. Хотела рассмеяться, но сдержалась.
– Точно. Не видела.
Людмила Петровна поджала губы, недовольная.
– Зря приехали, – пробормотала она, вставая. – Серёж, пошли. Незачем тут время терять.
Сергей тоже поднялся, замялся. Он посмотрел на Софийку, потом на Аню. Казалось, он хочет что-то сказать. Губы его дрогнули, открылись, но из зала раздался властный голос:
– Серёжа! Пошли! Машину загораживаем!
Он вздрогнул, как школьник, которого окликнул строгий учитель, и покорно пошёл за матерью. Они даже не попрощались с Софийкой. Даже не погладили её по голове. Просто ушли, оставив Аню с дочкой сидеть за столиком.
Официантка, молодая девушка с добрыми глазами, подошла, вытирая руки о фартук.
– Всё хорошо? – спросила она участливо. – Может, что-то ещё принести?
Она кивнула в сторону уходящих людей.
– Родственники?
Анна посмотрела ей в глаза. Потом на Софийку, которая теперь увлечённо ковыряла ложкой йогурт в стаканчике. На её губах появилась лёгкая, спокойная улыбка. Впервые за два года она почувствовала настоящее, глубокое облегчение.
– Нет, – сказала она тихо, но очень чётко. – Это были совсем чужие люди. Просто мы этого раньше не знали.
Официантка улыбнулась, кивнула и ушла за стойку. Анна прижала к себе Софийку, чувствуя тепло её щеки, мягкость кудряшек. Девочка посмотрела на маму и улыбнулась, и в этой улыбке было столько света, столько доверия, что Анина сердце наполнилось теплом.
Она поняла, что всё плохое осталось там, в той квартире, в том пакете со старыми тапками. Все обиды, вся боль, все унижения. Они больше не имели власти над ней. Она свободна. И рядом с ней её настоящая семья, её маленькая дочка, которая никогда не узнает той боли, которую пережила мама. Которую Анна защитит от всех чужих стен, от всех токсичных людей, от всего, что может ранить её душу.
Впереди была жизнь. Только начинающаяся, настоящая, свободная жизнь.
